Встань с постели после полуночи, исполни давнее желание пройтись в полнолуние через овраг до деревни и обратно. Как много голосов у ночи: кричит неясыть, тявкает самец косули, звенят крылья диких уток, лают собаки. Гул далекого поезда. Летная погода. В ночном небе реактивный самолет прорывает звуковой барьер. Вскоре после этого вокруг Луны, словно гирлянда, обвивается конденсационный след. Кто может сидеть в этом летательном аппарате? Счастливчик? Несчастный? Летчик, как и я, работает в одиночку. Хоть и есть связь с наземной станцией, но подчинение машины – его задача. Я восхищаюсь мужчинами, которые покоряют такую технику. Мое глубокое уважение пилотам, которые, учитывая безграничность неба, дисциплинированно и сдержанно выполняют приказы Центра управления полетами.
Ее слова произвели желанный эффект, вызвав новый виток оживления. Яшма и Лилия радостно вскрикнули, и даже Луна не могла устоять перед соблазном облачиться и покружиться в платье, украшенном роскошной вышивкой. Утомившись от танцев, они улеглись на пол грудой цветных шелковых юбок. Их покой прервал только скрежет колес, прокладывавших себе дорогу вниз по улице, превратившейся от ливня в болотную жижу. Хисун сбегала к воротам. Служанка вернулась, дрожа от дождя, и объявила:
– Госпожа, это его честь.
– А он предупреждал о визите? – спросила Дани, хмуря брови. Она сразу же поднялась и начала поправлять платье. Хисун бросилась прибирать комнату, а ключница поспешила собрать девочек и отослать их наверх.
Яшма чуть отстала от остальных. Как раз в тот миг, когда она заворачивала за угол лестничной площадки, девочка повернулась и мельком увидела, как Дани приветствует седовласого мужчину. Тот держался молодцом, несмотря на преклонный возраст, однако в нем уже можно было разглядеть признаки немощности, которая бы овладела им лет через пять-шесть. Яшме представлялось, что не такой человек – с тусклой кожей и мягким голосом – должен был составить пару ее миловидной, но неукротимой тетушке, которая, кажется, могла заставить любого мужчину послушно сесть у ее ног. А посему следовал вывод: Дани не менее прагматична, чем остальные люди, и ставит деньги превыше чувств. Яшма ощутила укол разочарования: Дани все же оказалась вполне земным созданием.
У Тимма в комнате тихая музыка. Он все еще не спит? Два часа после полуночи. Я открываю дверь. Парень лежит в рабочей одежде, уснул на своем матрасе. Я накрываю его, выключаю радио.
Я живу неправильно, утром не ем, вечером ем много. Меня раздражают страшные сны о том, что я разжирею. Сколько раз бабушка говорила: утром, как король, днем, как мещанин, вечером, как нищий. Пошло на пользу?
Следующий день начался с уроков музыки и танца. Лилия всегда мучилась с этими двумя предметами, когда ее наставляла мать. Под руководством Дани же девочка приобрела достаточно уверенности, чтобы впервые в жизни обнаружить в себе восхитительный голос, который звучал будто бы не из горла, а исходил от всего ее естества. Луна посвятила себя изучению английского языка, который учили исключительно женщины благородных кровей из самых прогрессивных семейств. Яшма же приноровилась к танцам с тем же воодушевлением, как пристрастилась к поэзии. Оказалось, что оба увлечения имели один и тот же неизведанный источник. Яшме удавалось повторить любое движение с первой попытки, а ко второй или третьей попытке сделать его полностью своим, добавляя небольшой изгиб тела, наклон подбородка или даже просто вдох там, где всего этого не было. Покуда остальные девочки в танце по-прежнему оставались девочками, почти что незаметные детали обращали Яшму в журавля, эпическую героиню, время года, мимолетную идею. Когда это происходило, Дани, подперев подбородок рукой, щурила глаза, что придавало ее лицу выражение полной серьезности. Яшма никак не могла распознать, означало ли это одобрение или досаду.
Баран проломил головой забор, чтобы добраться до грядок с капустой. До которой смог дотянуться – сожрал. Теперь, беспомощный, он стоит, и тщетно пытается выдернуть свою башку обратно – мешают рога. Мой сын освобождает его из плена с замечанием: «Какая польза от полного брюха, если нет головы, тупой баран?!»
Тимм, как обычно, поздно выходит из своей комнаты. Мой укоризненный взгляд. Его ответ: «Мне сегодня по фигу работа».
С наступлением октября Дани сообщила девочкам, что у них планируется важный выезд. «Мёнвольгван» – новый ресторан, который ангажировал Дани практически каждый вечер вот уже полмесяца, – обратился к ней и другим куртизанкам из гильдии с просьбой помочь с рекламой заведения в районе Чонно. Дани решила взять с собой младших девочек. Луна не могла присоединиться к ним в ее состоянии. Для Яшмы и Лилии были заказаны новые одежды, а по вечерам девочки отрабатывали свой выход перед сном. После каждой репетиции Яшма думала, сколь несправедливо вынуждать ее спать, когда столько всего еще предстоит сделать и обдумать. Но, полностью измученная от радостного возбуждения, она в конечном счете все-таки впадала в беспокойную дрему, не приносившую особого умиротворения.
«По фигу», – такого еще не слышал; я должен улыбаться.
«Ты же не всегда успеваешь в последнюю минуту».
Погода за неделю до назначенного дня выдалась серой и дождливой, что повергло Яшму в мучительную тревогу. Однако утром заветной даты на безоблачном небе засияло солнце. Девочки помогли Дани в саду срезать космеи, а потом отправились одеваться. Хисун стояла на страже над обеими подругами. Прежде чем водрузить на голову Яшмы изысканный убор, служанка собрала ее длинную косу в низкий пучок и – в самый первый раз – скрепила волосы девочки серебряной заколкой. Украшение для невест на свадьбах. Высокая прическа символизировала, что девочка уже не невинное дитя, пускай только по статусу, а не телесно. Однако в ее облике все-таки было нечто, отличавшее ее от обычных замужних дам: юбка с запахом имела разрез справа, указывая на ее род занятий. Последнее, что оставалось сделать, – нанести макияж. Когда все приготовления были завершены, Яшма увидела в зеркале прекрасную незнакомку, чьи алые губки смотрелись особенно ярко на фоне припудренной кожи, и с удивлением осознала, что она сильно похожа на Дани.
Тимм тянется к кофейной чашке. «Гребаная жизнь! Всегда все по часам».
Порой я думал, что спортшкола его хоть немного дисциплинировала. Это заблуждение. Он представляется мне жеребенком после долгих зимних месяцев в конюшне: мчится по весенней зелени загона, бьет во все стороны, ржет, пукает в небо жаждой обретенной свободы. Голос моей совести спрашивает: что с этим делать? Молчать? Делать замечания?
– Скоро увидимся, уже скучаю по тебе, – шепнула Яшма в саду Хисун, пока та возилась с воротами. Они должны были вернуться через считаные часы, но все уже не могло быть таким, как прежде. После того как женщину видят в таком облике, она уже больше никогда не будет восприниматься как хорошая партия для женитьбы. Яшма вступила в этот дом ребенком, а теперь покидала его куртизанкой.
Долбить в барабан морали? В конце концов, мы живем под одной крышей, пусть он думает обо мне, что хочет.
Я пишу стихотворение:
Глава 6
Будь в школе точно в восемь.Будь в магазине точно в четыре.Будь дома точно в шесть, а то завтра не выйдешь гулять.Слово «точно» сидит у меня в печенках.Я больше не могу это терпеть.Разве жизнь бежит только по часам?
Шествие
Я редко пишу стихотворение за пять минут. Могу целый день провести в тщетных попытках. Не показать ли Тимму? Оно могло бы подтвердить его склонность к проволо́чкам.
1918 год
Он читает. На его лице сияет победоносная улыбка. «Стало быть, ты согласен со мной». «И да, и нет». Признаю, жить только по часам означает жить, как в тюрьме.
Сонсу подождал минут десять после того, как ушел Мёнбо, и только тогда покинул контору. Он искренне жалел, что воссоединение со старым другом пошло не так, как он надеялся. Вместо того чтобы предаться воспоминаниям о прошлых авантюрах за едой и напитками, упиваясь сознанием того, что кто-то помнит тебя таким, каким ты был когда-то, от встречи они получили только шок понимания того, насколько сильно они теперь отличались друг от друга. Это было гораздо хуже, чем если бы он познакомился с новым человеком и у них как-то не задалось бы с самого начала. К тому же многие годы никто не указывал Сонсу на его недостатки. Все окружающие с готовностью угождали ему: подчиненные – почтением, коллеги – комплиментами, жена – благоговением. И это всеобщее одобрение так безусловно стало частью действительности Сонсу, что он испытал самое глубочайшее потрясение при виде человека, заявившего ему в лицо, что он неправ.
«Правду ли он говорит? Есть ли что-то дурное в том, что я не желаю отказаться от прав, данных мне по рождению, переехать в Шанхай или какую-нибудь деревушку на сибирском высокогорье и тратить мои дни на стрельбу по мишеням и планирование покушений?» – вопрошал себя Сонсу. Он был наслышан о том, как молодые люди – и из обеспеченных высокородных династий, и из крестьянских семейств, и иже с ними – собирались на конспиративных квартирах и клялись посвятить жизнь общему делу. Участники таких таинств срезали себе кончик безымянного пальца и подписывали документы кровью, а на операции выходили не иначе как в приталенных костюмах и шляпах по последней моде, чтобы, если им все-таки довелось бы вдруг встретить смерть, что могло произойти в любой момент, они отошли в мир иной, выглядя достойно. А еще заявляли, что женщины были совершенно без ума от повстанцев.
«Но, – спрашиваю я его, – что получится, если каждый будет ходить на работу так, как ему заблагорассудится, или в твоей спортшколе все будут тренироваться тогда, когда им это удобно?»
«Но к чему все это? Глупость, да и только. Ничего хорошего из этого не выйдет. К тому же все эти покушения суть те же обычные убийства, преступления». Такой поток мыслей потихоньку сводил на «нет» сомнения Сонсу. «Мы заявляем, что японцы убивают корейский народ. Но правильно ли в ответ учинять расправу над ними? Это высшее варварство, которое ничуть не менее постыдно. Нет, я не буду соучастником в безрассудном ожесточении. Как бы ни отзывался обо мне Мёнбо, ничто не убедит меня встать на их сторону».
«Не напоминай мне!»
Сонсу полностью удовлетворился своими аргументами. Он почти что улыбался от переполнившего его чувства собственного достоинства, с которым он и вышел на улицу. Солнце было в зените на фоне небесной лазури. Порывы легкого ветерка несли живительную прохладу. Вскоре он случайно встретил друга-драматурга, который тоже получил образование в Японии. Сонсу обменялся с приятелем рукопожатием и обмолвился словом о Мёнбо, с которым драматург тоже был знаком.
«Придержи язык!» – говорю я и напоминаю ему, что без этой школы он четырнадцатилетним не попал бы ни в Италию, ни в Советский Союз. Мой сын замолкает.
– Удивительно, что я повидался с вами обоими в один день, – заметил Сонсу. Затем он деликатно упомянул, что у Мёнбо все складывается нелучшим образом со здоровьем и финансами, что он приехал в Сеул на непродолжительное время, чтобы попросить денег у друзей, и что он сам не был готов незамедлительно оказать помощь другу, хотя мысли о такой перспективе его не покидали. Все это Сонсу искусно донес до собеседника, так ничего прямо не сообщив ему.
Кололи дрова, складывали. Тимм бросает сто пятьдесят марок на стол; совместно установленный взнос на ведение хозяйства. Скомканные купюры, вытащенные из заднего кармана. Я разглаживаю банкноты и думаю: ни к чему нет уважения. Я не собираюсь поучать, но тогда возникает вопрос: откуда у молодых людей должно появиться уважение, если исполняется практически любое материальное желание? Мне не нужен этот денежный взнос, но парень должен понимать, что деньги необходимы для жизни, что они ему не подарены. Я сберегу их для него.
– Правильно сделал, что отказал, – проговорил драматург. – Он мне никогда не нравился. И спасибо за то, что предупредил. У меня будут готовы оправдания, если он вдруг попросит о встрече.
Какой скачок от моего детства к детству моего сына. С десятью пфеннигами на Шютценфесте
[9] я был настоящим мужчиной. А если у меня было целых пятьдесят – в основном, от бабушки, – я мог кутить на ярмарке весь день: мороженое, конская колбаса, перетягивание каната, леденцы, тир, колесо обозрения.
Пока они на ходу обменивались новостями, перед ними вдруг возникло скопление громко кричащих людей.
Мне вспоминается тридцать третья история из «Книжки с картинками без картинок» Андерсена: Луна заглядывает в детскую комнату. Малыши ложатся спать. Четырехлетняя девочка уже лежит в постели и молится. «Отче наш». Место, где в молитве говорится: «Хлеб наш насущный дай нам на сей день…» Девочка, неразборчиво бормоча, продлевает эту фразу. Мать хочет знать, что лепечет ребенок.
– Только не очередная демонстрация! Предлагаю пойти другим путем, – сказал Сонсу.
После смущенного молчания малютка отвечает: «Не сердись, дорогая матушка! Я просто попросила: и побольше масла на него». Как нелепо, как абсурдно выглядит такая история в наши дни, в нашей стране. «Отче наш» – прекрасное, простое стихотворение. Мировая литература. Благотворная для бесчисленного множества людей поэзия, выученная наизусть.
– Да нет, кажется. Они вроде бы смеются. Может быть, какое-то представление смотрят? – предположил драматург, которому всегда нравились зрелища. Он отправился в направлении толпы. Когда они подошли поближе, стало понятно, что возгласы и хлопки людей были обращены в адрес какого-то действа посреди бульвара. Друзья протиснулись вперед, и их взору открылось шествие с участием примерно двух десятков куртизанок.
Молодой человек, должно быть из соседней деревни, толкает свой мопед во двор. «Больше не тянет».
«Я в этом не разбираюсь».
Каждая дама была облачена в изумительное шелковое одеяние, перехваченное белым поясом, концы которого развевались за спиной. На поясах значились имя каждой из куртизанок и наименование недавно открывшегося ресторана «Мёнвольгван». В руках некоторых женщин были корзинки с цветами, и время от времени дамы кидали бутоны обожателям в толпе.
«Тимм уже дома?»
– Абсолютный фурор! – со смехом признал драматург. – Просто блистательно! О «Мёнвольгване» теперь будет говорить весь город! Нам с тобой нужно заглянуть туда в ближайшее время.
«Еще нет. Ты думаешь, он сможет помочь?»
Сонсу всегда нравилось смотреть на красивых женщин, и он с любопытством оглядывал процессию. Как вдруг он оцепенел. В самом центре шествия он заметил знакомое, но изменившееся лицо Дани.
«Ну конечно же, он всё может».
Прежде всего он может делать глупости, недоверчиво размышляю я и очень удивляюсь, когда мопед снова заводится.
Вначале Сонсу мог лишь сопоставить ее облик с образом, который хранился в воспоминаниях. Прежде круглое личико похудело, а черты лица стали более резкими. Кожа, когда-то свежая и румяная, как первый восход солнца весной, под слоем пудры походила на отполированный кусок мрамора. Подведенные черным глаза, выдающиеся скулы и накрашенные ярко-красной помадой губы делали ее ослепительной. Она уже не выглядела юной. Отрицать это было невозможно. Но одно все же осталось неизменным – живое выражение глаз, через которые можно было украдкой заглянуть в таинственный сад ее внутреннего мира. Это по-прежнему были те самые глаза, которые, казалось, могли заглянуть в сердце любого встречного. В этом никакой перемены не произошло! Когда все эти мысли пронеслись через его сознание, Сонсу наконец-то смог увидеть Дани такой, какой ее видели окружающие: яркой дамой, затмевавшей всех прочих женщин.
«Он может всё» – чем больше уверенности, тем больше и доверия.
Каким образом за все семь лет после возвращения в Сеул он умудрился не встретиться с нею? Объяснение тому было простое: он давно знал, что она стала куртизанкой, и не просто куртизанкой, а одной из самых известных представительниц своей профессии. Сонсу не мог не быть наслышан о ней. В столице интеллигенты, литераторы, художники, дипломаты и люди такого рода крутились всего в нескольких, тесно связанных между собой кругах. И все они обожали красивых куртизанок, некоторые – с чуть менее благородными намерениями, другие – с чуть более невинными ожиданиями. Однако – вынужденно признался он сам себе – он целенаправленно избегал встречи с нею и намеренно посещал только те торжества и попойки, на которых он мог быть уверен, что она не будет развлекать гостей. В глубине души он уже пришел к мысли, что любым связям между ними давно пришел конец. К чему откапывать древние кости и силиться сварить из них бульон? Лучшее, что можно сказать о прошлом, – то, что оно уже прожито и осталось позади. А потому он ни разу не задавался вопросом о ней и даже не мечтал о встрече. Но вот она сама попалась ему на глаза, и он ощутил сильное смятение, не зная, что поделать с собой.
– Знаешь вот ту, Дани? – поинтересовался с понимающей улыбкой драматург, подметивший, куда устремлен взгляд Сонсу.
В моросящий дождь едем к вокзалу Бад K. Тимм хочет ехать в город. В Ц. на проводах собираются ласточки, готовятся к осеннему путешествию. Благоговейная неподвижность перед полетом, долгим. Время, когда и мне пора собираться в зиму, долгую.
– Я был знаком с нею в давние времена, – ответил тот. – Она тогда еще была в школе.
– В школе? – Драматург недоверчиво задрал брови.
В Бад K. на перекрестке регулировщик. «Вот бедолага!»
Сонсу пояснил, что мать Дани, которая и сама была куртизанкой первого звена, отошла от дел, когда ей выпала честь стать второй женой влиятельного чиновника.
«Кто? Мент?»
– Приемная дочь в благородном семействе. Но если ее отправили учиться, то как она вообще стала куртизанкой? – допытывался драматург.
«Не говори так пренебрежительно о полицейском».
«Да пусть он свалит, если идет дождь».
Сонсу отмахнулся от вопроса, не желая углубляться в дела минувших дней. Ему было известно, что Дани получила самое обычное воспитание и была самой невинной девушкой на момент их случайного знакомства перед зданием школы, в которой она училась. Дани никоим образом не было суждено стать куртизанкой. Сонсу обольстил ее невнятными обещаниями и скрылся, как только ему предложили продолжить учебу за рубежом. Такой поворот событий совсем не тревожил его. Ведь он же не говорил прямо: «Я возьму тебя в жены». Он не мог позволить себе жениться на ком-либо, кроме женщины безупречного происхождения и неоспоримого достатка, дамы с определенной долей великосветской заурядности, как его покорная и умиротворенная всем женушка. Не его вина, если Дани не понимала этого.
«Свалит… может, у него есть что-то вроде чувства долга».
«В такой ливень он не должен здесь стоять».
– Кстати, за ней стоит очень могущественный покровитель. – Драматург назвал имя какого-то японского судьи, который был на пике карьеры. Именно это светило правосудия, по всей видимости, обеспечило Дани двухэтажным домом и даже бриллиантами. – Если она тебя заинтриговала – знай: она – запретный плод. – Драматург подмигнул другу. – Смотри сколько влезет, но даже не думай приближаться к ней. Так всегда бывает с лучшими из женщин!
«Как раз именно сейчас хорошо, что он регулирует движение».
– Да я, впрочем, и не собирался, – проговорил Сонсу, с трудом отводя взгляд от удаляющегося от него красного одеяния Дани.
В вестибюле вокзала открыта дверь в «Интершоп». Пахнет мылом, стиральным порошком. Через дверь мы с любопытством смотрим на притягивающий взгляд, привлекательно упакованный и разложенный ассортимент товаров. Сколько из них было произведено в нашей стране? Мимо нас проходят два мальчика.
В нескольких кварталах от того бульвара Ямада Гэндзо выехал верхом на лошади из штаба полка в компании офицера Ито Ацуо, с которым он был дружен. Вследствие сильного отвращения к жестокости, подобной той, которую Хаяси продемонстрировал во время поездки на охоту, Ямада с легкостью уговорил отца отправить его как можно дальше от Пхеньяна. Барон Ямада, как типичный представитель могущественного семейного клана, как правило, был склонен безоговорочно потакать амбициям собственных детей. Отец воззвал к впечатляющей сети целесообразных связей и знакомств, и к весне Гэндзо было предложено отправиться служить в Сеул в звании майора. Неожиданное повышение Ямады вызвало тайную враждебность со стороны практически всех сослуживцев в Пхеньяне – в особенности майора Хаяси. Ямада это прекрасно сознавал, то же было очевидно и его товарищам. Однако все они столь преуспели в сокрытии истинных чувств, а равно в выражении и принятии поздравлений без малейшего намека на горечь, что не оставалось никаких причин устраивать друг другу ссоры.
Один, с горящими глазами другому: «О, магазин – класс!»
Ямада быстро обнаружил, что в Сеуле, как и в Пхеньяне, не было ни одного командира, который бы пользовался незыблемой властью. Баланс обеспечивался несколькими военачальниками, которые соперничали за продвижение по карьерной лестнице и наращивание влияния. Прислушавшись к совету отца, Ямада примкнул к фракции, к которой принадлежал майор Ито. Ямада и Ито были статными красавцами примерно одного возраста и в равной мере высокородного происхождения. Ито, будучи не самого высокого роста, выделялся тонкой талией и мускулистыми икрами, что придавало ему вид человека безграничной энергичности. Он был наследником графства, но, вопреки почетному статусу, держал себя непринужденно и легко. Ито Ямаде пришелся по душе, по крайней мере, в тех пределах, в которых его душа была вообще способна на дружбу. Они часто проводили время вместе вне полка. И на этот раз они направили лошадей к месту запланированной неформальной встречи.
У прилавка пожилая женщина. Она чувствует здесь себя, как дома: «Два куска мыла Fa… пакет порошка ОМО… кофе Jakobs- Krönung… пять батончиков Mars… три Milka, так, посчитайте-ка всё вместе… За йогуртом я зайду завтра».
Молодой человек своей дочери: «Пойдем и мы с тобой заглянем в магазин».
– Понимаешь, поглощение слабых стран и народов более сильными державами и нациями не только неизбежно, но даже желательно, – заметил Ито, проводя пальцем по фигурным усикам. – Модернизировалась бы Корея без участия Японии? Кто принес сюда поезда, дороги, электропровода, – одним словом, прогресс? Мы проявляем всю благосклонность, которую возможно проявлять при управлении столь неустроенным краем. Но этим паршивцам неведомо, что все это – на пользу им.
– Прогресс сюда принесли мы, спору нет. И ты прав: в этом случае вполне применимы законы природы. Однако у меня есть серьезные сомнения по поводу этой истории с рисом, – парировал Ямада. – К чему выжимать из них последние соки? От этого они становятся только враждебнее и неукротимее. Разве нет другого пути?
Мне вспоминается молодежное собрание – вероятно, это было осенью сорок пятого, – где руководитель антифашистского движения восторженно объяснял нам, что в ближайшие тридцать-сорок лет деньги будут упразднены, что каждый сможет жить по своим способностям и получать по своим потребностям. Наверное, в тот вечер на пустом стуле восседала диалектика и тихо посмеивалась над его утопическими мечтами.
– Рис нам нужен в Японии. Тело человека же в самую первую очередь подает все питательные вещества и свежую кровь сердцу, а уж потом рукам и ногам. Япония – сердце, а Корея – лишь конечность. К тому же тёсэндзины очень уж раздобрели, энергии и крови в жилах у них предостаточно. Пустим им немного крови, они сразу станут послушными. – Эти слова Ито молвил с улыбкой. Ритмичное покачивание тела в седле придавало ему особо залихватский вид в этот замечательный день. – Мы им дарим прогресс, а они нам в обмен дают рис, ну и всякие диковинки, вроде старинных селадонов, тигриных шкур и тому подобного. И такой строй установлен сейчас по всему миру. Вспомни хотя бы, как Великобритания, Франция, Германия, Нидерланды и Бельгия разделили между собой Африку и Азию и оттого стали только сильнее. А Соединенные Штаты промышляют на Филиппинах и в южной части Тихого океана. Такой уж у нас сложился миропорядок.
Ито сделал паузу в монологе, но тут, заметив толпу, собирающуюся вдоль бульвара, понесся галопом вперед. Ямада, подстегнув лошадь, последовал за ним.
Мой сын слегка подталкивает меня: «Дашь пару марок на шоколадку?»
– Это процессия чосонских куртизанок! – крикнул Ито, предлагая другу встать рядом с ним. Ямада подвел лошадь к коню Ито. Поверх голов скопившихся людей ему открылся вид на шествие изысканно одетых женщин, распевающих песни, декламирующих нараспев и усыпающих окружающих цветами. Ито зашелся таким громким хохотом, что красивый черный жеребец под ним смущенно заходил ходуном.
В привокзальном туалете два пьяных армейца. Один, бормоча, исчезает, когда мы заходим внутрь, другой ухмыляется и начинает болтать: «Видишь это, дед? Еще не слышал о ЕК-движении?»
[10] Едва не соскользнув в писсуарный лоток, он стучит пальцем по цифре сто двадцать три, которую нацарапал на стене. Невнятно лепечет: «Пройдет именно столько дней, и это дерьмо останется у меня позади».
– Ой, я совсем забыл о женщинах. Рис, тигры и женщины – вот чем славится Чосон, – заметил с усмешкой Ито и присоединился к аплодисментам и веселым возгласам толпы. Вновь повернувшись к Ямаде, Ито проговорил: – Я без ума от этих девушек. В них есть изюминка, которую не найдешь у наших гейш.
– И в чем же их изюминка? – полюбопытствовал Ямада.
Тимм смеется, похлопывает пьяного по плечу и говорит: «Если ты и дальше будешь так раскрывать рот, то окажешься не дома, а в тюряге».
– На мой вкус, они более своевольные, чем гейши, которые, подобно воде, нежны и уступчивы. В чосонских куртизанках бушует пламя. Они будут страстно бороться с тобой до самого конца. Однако как раз в преодолении их сопротивления и кроется несказанное удовольствие. Это как расколоть скорлупку грецкого ореха, чтобы полакомиться сердцевинкой. – Ито подмигнул товарищу, сопровождая слова непристойным жестом.
Выходные в одиночестве – непривычно. Наслаждаюсь тишиной, непрерывно работаю, сварил в пятилитровом горшке картофельный суп, к тому же съел сардельки, которые купил в Бад K. Собственно, не так уж много и надо, когда вы полны рвения и работаете с большим удовольствием.
Мимо них проходила рука об руку пара совсем молоденьких воспитанниц, победоносно улыбающихся толпе. Ито не удержался от возгласа:
– Только посмотри на этих малюток. Чудо, правда же? Куртизанки в миниатюре!
Мой сын входит в дом. Первый вопрос: «Призыв в армию уже начался?»
«Почему ты так суетишься с этим?»
Ближе к концу шествия Яшма вдруг ощутила, насколько ее смущают направленные на нее взгляды незнакомцев. Небольшое давление правого локотка Лилии, которое она ощущала на левой руке, обнадежило ее, и она постаралась не дать волнению взять над собой верх. В другой руке Яшма несла корзинку, полную космей и хризантем, которые этим утром они срезали в саду Дани. Время от времени Лилия запускала руку в корзинку и бросала цветы людям. Каждый такой бросок сопровождался россыпью лепестков и громкими криками и аплодисментами толпы.
«Мои приятели давно ушли. Я тоже хочу, чтобы это осталось у меня позади».
– Твоя очередь. Это очень весело, – шепнула Лилия, принимая корзинку из рук Яшмы.
ВОСПОМИНАНИЯ
Один из дней сорокового года, мой семнадцатый день рождения. Я еду на поезде в Линген, на канал Дортмунд-Эмс. В кармане моего пиджака лежит «Военный билет» и повестка об исполнении трудовой повинности. Наконец-то. Как я горжусь! Мое первое долгое путешествие. Иначе откуда крестьянскому парню взять деньги на поездку от Дессау до северо-запада Великой Германии. Моя единственная забота: каждый раз правильно делать пересадку, не опаздывать.
– Не думаю, что у меня получится палить цветами так далеко, как у тебя! – не без некоторой паники заметила Яшма. Девочки позволили себе украдкой хихикнуть.
– Не глупи, они почти что невесомые, – пояснила Лилия. – Не думай ни о чем. Ну и не кидайся ими прямо в лицо людям.
ВОСПОМИНАНИЯ
Весна сорок пятого. В окружении под Берлином, близ Кёнигс-Вустерхаузена, советские парламентеры призывают нас сложить оружие. Бесноватые офицеры СС расстреливают переговорщиков. Советская артиллерия установила по нам прицельный огонь. Только бы выбраться из этого ада. На вспаханном поле я спотыкаюсь, бегу, меня шатает, швыряет и наконец я падаю в воронку от снаряда. На склоне ямы раненый. Осколок оторвал ему правую ногу. От вида разорванного бедра меня тошнит. Мой взгляд соприкасается с лицом калеки: казначей нашей роты. Его щеки побледнели. Глаза лихорадочно блестят. Он улыбается. Он узнаёт меня? Его рука медленно тянется к кобуре.
Вытаскивает оружие. Он собирается стрелять? Я опускаю его руку с «Р-08» вниз. Он трясет головой и улыбается, улыбается с добротой, которой я не видел прежде на человеческом лице. Обессиленный, старшина роты вкладывает мне в руку пистолет и шепчет: «Неси его дальше, за фюрера и отечество». Я не носил, как было приказано, в кармане для часов форменных брюк пистолетную пулю – «на всякий случай». Немецкий солдат не сдается!
Яшма взяла в руку целую охапку цветов и кинула их по правую сторону от себя. Лепестки, несомые легким голубым бризом, задержались на мгновение над землей, а потом рассыпались розовыми, белыми и лиловыми узорами. Толпа зачарованно рукоплескала. Городские улицы, залитые лучами солнца, хруст утоптанного песка под ногами – вся обстановка наполняла ее легкие чем-то помимо воздуха. Яшму охватило то, что ей никогда не казалось возможным: ощущение полной свободы. Ей захотелось чуть ли не взмахнуть крыльями и взлететь. Удержавшись от такой блажи, девочка рассмеялась и беспечно кинула цветок, который, пролетев над землей, угодил прямо в физиономию какому-то мальчишке.
* * *
Мой день рождения – праздник республики. Тимм положил на мой стол небольшую самостоятельно нарисованную акварель. Только сейчас я внимательно ее рассматриваю. Наш дом, с возвышающимся над всем тополем. Изумительная перспектива; ярко, жизнерадостно. Ничего необычного нет, но я безмолвно радуюсь его творческому достижению.
Чонхо наблюдал за шествием куртизанок с напряженным восхищением. Он стоял между Вьюном, Ёнгу и псом. Ёнгу и Чонхо умудрились очень даже сдружиться, как бывает после того, как мальчишки зададут друг другу хорошую трепку. Пес примкнул к их шайке совсем недавно. Как-то в сентябре Ёнгу обнаружил, что эта псина забрела к ним под мост. Животное было совсем грязное и исхудавшее, но все еще демонстрировало огромный запас энергии. Чонхо и Вьюн сначала подумали продать пса мяснику, но их остановил Ёнгу, который, казалось, был очень даже не против повторить обмен любезностями с Чонхо. Наконец, Чонхо сдался и дозволил Ёнгу оставить пса лишь с тем условием, чтобы товарищ кормил животное из своей порции еды. Ёнгу делил скромные трапезы с псом и нежно вылавливал у того из шерсти блох, которые незамедлительно встречали конец меж кончиков пальцев. Пес всегда держался в нескольких шагах от Ёнгу и оказался необычно полезен при обнаружении подходящих для попрошайничества мест скопления людей. В тот день они как раз шатались без дела, когда пес вывел их на бульвар, где проходило шествие, и уселся в первом ряду толпы, словно желая и сам насладиться зрелищем.
«Спасибо! Хорошая картина. Наверно, ты долго сидел над ней?»
Вплоть до того момента Чонхо даже не мог предположить, что женщины могут быть столь прекрасны. Куртизанки будто бы вообще были отдельным родом людей, не имеющим ничего общего со всеми другими женщинами, которых он знал прежде. Шествие столь потрясло его чувства, что у него даже заболело в животе, но отвести глаза у него не получалось. Ближе к концу шеренги женщин он заметил двух девочек своего возраста. Они были примерно одного – ничем не выдающегося – роста и телосложения. Обе девочки были закутаны в одинаковые одежды: длинные халаты оттенка нераскрывшихся зеленых бутонов поверх розовых юбок. По существу, это были самые обычные девочки с весьма заурядными лицами, слишком юные, чтобы можно было оценить их еще только нарождавшуюся красоту. Однако глаза Чонхо вперились сразу в одну из них, словно он всю свою жизнь искал именно ее. У нее было идеально круглое личико, чью форму только подчеркивал ровный пробор по центру головы, сверкающие глаза и щечки с легким румянцем яблочек, едва тронутых свежим осенним воздухом. Больше девочка ничем не выделялась, но ему и этого было более чем достаточно.
«Да нет, такое рисуется одной левой».
Пока он пялился на нее, она выхватила из корзинки цветок космеи и кинула его прямо ему в лицо с сияющей улыбкой. Чонхо принял нежный бутон с ужасающей мыслью о том, что она сознательно подтрунивала над ним, но и с приливом эйфории – от той же мысли. Видя изумление друга, Вьюн и Ёнгу расхохотались и начали его беспощадно дразнить. Чонхо это нисколько не раздражало. В его сердце поселилось нечто чудесное. Что именно – ему еще предстояло узнать.
Глава 7
По телевизору демонстрации, военный парад. Я выключаю. Развод караула, комендантский час, концерты на площади и парады не имеют для меня ничего общего с осознанным отношением к обороне страны. С пониманием того, почему что-то надо защищать. Муштра порождает верноподданных. Народной армии требуются личности, не только в качестве офицеров, но и в качестве призывников. Я ужасаюсь, что молодые люди служат в Народной армии по призыву: просто ходят по кругу эти восемнадцать месяцев!
Побег
1918 год
Меня поражает, когда я вижу, как отслужившие солдаты загружаются алкоголем, как старые фронтовики, по дороге домой устраивают дебоши, ведут себя так, будто позади у них восемнадцать месяцев тяжелейшей службы, будто они были между жизнью и смертью. Разве нет приятных воспоминаний? Однажды я спросил директора школы: чего добиваются ученики военными играми в зимние каникулы? Ответ: «Они должны быть воспитаны на любви к Родине и готовности к обороне».
У них это получится?
Юности свойственна беспрекословная вера в то, что жизнь – единая прогрессия последовательно сменяющих друг друга событий. Яшма воспринимала как само собой разумеющееся, что за одним шагом следует другой и что во время шествия она поймала некий импульс, который должен был доставить ее прямиком в совершеннолетие. Каково же было ее удивление вкупе с разочарованием, когда ничего не поменялось в незначительности заведенного порядка жизни. Дани все так же не позволяла им отходить дальше пяти домов в любом направлении. Яшма, как и всегда, подчинилась предписанию. Однако радости жизни в их домике теперь заволок плотный туман обыденности. Девочка уже убедилась, что за пределами укромного круга домашнего очага обнаруживались зрелища, музыка, обеспеченные хозяюшки, пытавшиеся подражать стильным куртизанкам, старшеклассники с горящими взорами, скрывавшие в головах под кепочками наивные надежды, господа, прячущиеся за высокими воротничками и моноклями, а также множество магазинов, торговавших разными лакомствами. Этот мир не давал ей покоя, как первый по-настоящему жаркий день лета. И от всего этого она была отрезана, замурованная в четырех стенах прямо посреди Сеула. С наступлением зимы у Яшмы возникла привычка отправляться на одинокие прогулки и усаживаться в конце улицы – самой дальней точке, куда их отпускала Дани. Именно во время одной из таких вылазок она заметила странного мальчика.
Конечно же, мне известны унтер-офицеры Народной армии, к которым подходит понятие «старый швед», которое появилось во времена Великого курфюрста Пруссии
[11]. Он брал на службу шведских солдат-старослужащих и повышал их по службе до звания унтер-офицеров, потому что они прекрасно понимали, как шлифовать новобранцев.
Впоследствии Яшма не могла в точности вспомнить, как он выглядел в тот момент, когда она впервые увидела его. Она ощущала его присутствие на протяжении многих дней, но он казался естественной частью местной обстановки, как любое дерево или куст в окрестностях. А потому она привыкла к нему прежде, чем успела заметить его. Мальчик, невысокий и щуплый, был примерно ее возраста. Его кожа была светло-коричневого оттенка скорлупки ореха. Тяжело было сказать, от чего она приобрела такой оттенок: от обильных солнечных ванн или от недостаточного умывания. Когда ее глаза наконец-то распознали в нем заслуживающий внимания предмет, мальчик улыбнулся, словно только этого и ждал. Он направился к ней в компании следовавшего за ним по пятам желтого пса со скрученным хвостом. Яшма поняла, что есть что-то неправильное в облике мальчика: одежда, которая была так сильно заношена, что, казалось, вот-вот распадется на волокна. У некоторых попрошаек на одежде заплаток было больше, чем первозданной ткани, но дыры в одеянии паренька были разительно открытыми и буйно трепетали на пронизывающем ветру. Яшму охватили с равной силой сострадание и отвращение.
Более глубокой причиной неприятия таких телевизионных передач, вероятно, является мой собственный опыт. Мое поколение поклялось после войны никогда больше не брать в руки винтовку. Будут ли исполнены когда-нибудь слова Бехера
[12] «Чтобы никогда больше мать не оплакивала своего сына…»?
– Я тебя часто здесь вижу. Живешь где-то поблизости? – спросил мальчик. Она против воли кивнула. Дани никогда напрямую не запрещала ей общаться с другими детьми, но негласный наказ она и без слов понимала. С другой стороны, сила тоски давно превысила страх перед Дани. Да, мальчик был неопрятен, но в целом мало отличался от деревенских оборвышей, которых она знавала в первые годы жизни.
Если в наши дни нажать на кнопку, не останется никого, кто мог бы плакать над другим.
– Это твоя собака? – поинтересовалась она, указывая на пса, усердно обнюхивающего землю под собой чуть поодаль от них.
Идет дождь. Как штурмующие солдаты, капли бегут по крыше, на секунду загораясь, когда прыгают с одной черепицы на другую.
Мальчик свистнул, и собака понеслась вперед, радостно махая хвостом.
Бег.
– Нет, моего друга. Можешь приласкать его, он добрый.
Гонка.
Яшма присела и погладила благодарного за ласку пса от головы до хвоста, не забыв почесать и за ушами, и под мордой.
Падение.
– Как его звать? – спросила она.
– А никак. Мы его зовем просто «Пес», – пояснил мальчик. – А вот меня зовут Чонхо.
В буковом лесу золотистая листва. Как это меня притягивает. Мальчишкой я обычно валялся в ней, вставал на голову, подбрасывал в воздух листья, ликовал. Теперь же, прежде чем кувыркаться в ней, я оборачиваюсь..
Яшма засмеялась.
– Извини. Надо было сначала поинтересоваться твоим именем. А я Яшма. – Она поспешила добавить: – Наверное, мне пора домой. Меня не отпускают далеко.
На краю деревни хилая полоска пашни. Хайнц В. пашет; серый в яблоках кооперативный конь тянет старый, ржавый плуг. От животного идет пар: песчаный суглинок в сухую осень тверд. Во время разворота Хайнц допускает меня до сельскохозяйственного орудия. При этом он, дурачась, ухмыляется: ты все равно не сможешь сделать этого, поэт!
– Далеко – это как?
Я вдавливаю сошник в землю, совершенно прямо вытягиваю борозду. Столь тщательно изученного хватит до конца жизни.
– Через улицу.
Чонхо недоверчиво покачал головой.
Я подготовил большую кастрюлю, полную яблок, для варки. Собираюсь консервировать пюре. Какое же это победоносное чувство, когда я открываю крышку и разливаю все по банкам. Тимм сидит рядом со мной и обследует удочку. Леска на ролике запуталась. Позже, рука об руку с М., он удаляется со двора. Они уже собрались «по-быстрому» вытащить из озера щуку. Я в предвкушении желаю им «Удачного улова!» и смотрю вслед.
– А тебе не надоедает вечно сидеть под замком? Я вот весь Сеул обошел, просто чтобы разузнать, что здесь вообще имеется. А здесь есть и река, и рынок, и улица, где живут все янки… Совсем недалеко отсюда зоопарк. Могу сводить тебя посмотреть, если хочешь.
– Даже не знаю… – Яшма задумалась. – А что такое «зоопарк»?
Они останавливаются через каждые три шага, не переставая флиртуют, целуются. Толкают друг друга в траву. Дойдут ли они когда-нибудь до озера? Я, заглушая голод, переключаюсь на хлеб и сыр.
Чонхо рассказал, что это место, в котором держат зверей со всего мира. Самым известным обитателем местного зоопарка был слон по кличке Гигант, но повидать его можно было без необходимости платить за это деньги. Яшма, закусив губу, обдумывала варианты действий. Дани уже отправилась по делам и должна была вернуться поздно ночью. Если бы Яшма упустила выпавшую удачную возможность, то следующего подходящего шанса можно было бы дожидаться и год, и два, в зависимости от того, что бы соизволила сотворить с ней прихотливая натура склонной к причудам тетушки.
Тимм хлебает рисовый суп. Кончики его волос окунаются в тарелку. «Тебе пора сходить к парикмахеру».
– Ладно, но мне нужно вернуться как можно скорее, – наконец сказала она, подступая к Чонхо. Оказавшись рядом с мальчиком, Яшма заметила, что он был с ней одного роста, а может быть, даже чуть ниже. Но хилым он не выглядел. Попрошайки обычно передвигаются, еле шаркая ногами, а Чонхо вышагивал, свободно размахивая руками и вовсе не смущаясь того, как на него глядели прохожие. Мальчишка вел себя так, словно он так вырядился исключительно из страсти к приключениям, как какой-нибудь переодетый принц из старых сказок. Они пошли бок о бок. По пути Чонхо периодически показывал Яшме местные достопримечательности, будто бы весь Сеул был его владением.
«У Маркса тоже были длинные волосы».
– Вот и зоопарк. Когда-то это был дворец, – заявил мальчик через некоторое время. Даже посреди зимы у ворот зверинца толпились десятки людей. Из-за каменных стен доносились отзвуки музыки, криков и смеха.
Мой знакомый М.: «Я обучил бы своего сына игре на флейте, если бы он носился с такой гривой». Но что, если он предпочитает звуки скрипки? – Волосы важнее, чем голова?
– Пошли, нам сюда. – Чонхо повел ее мимо входа. Они свернули за угол, где было уже не так людно. Вяз оперся крепкими ветвями на стену зоопарка.
«Ты должен сходить к парикмахеру!» – «Сиди за столом прилично!» – «Не чавкай, как свинья!» – в подобном тоне я мог бы продолжать долбить в барабан, который должен заставить моего сына идти со мной нога в ногу. В каждой фразе я слышу своего отца. И теперь, когда я вспоминаю всю эту докучливую опеку, в моей памяти улыбаются ответы, которые я мысленно отправлял своему старику: «Оставь меня в покое! Поцелуй меня в задницу! Отстань от меня!»
– Карабкаться умеешь? – спросил Чонхо. Яшма покачала головой. Он встал перед деревом и, переплетя пальцы рук, предложил ей поставить правую ногу прямо ему на ладони. Яшме подумалось, что Чонхо просядет под ее весом, но он остался стоять как вкопанный, пока она второй ногой не подыскала подходящую точку опоры на стволе дерева и не взобралась на подвернувшийся сук. В считаные секунды он присоединился к ней и разместился рядом, под навесом из оголенных ветвей. Пес, скуля, остался сидеть на земле под деревом.
ВОСПОМИНАНИЯ
Вскоре после войны; мне столько же лет, как сейчас моему сыну. В одном маленьком городке я с другом тащусь в женскую парикмахерскую. Мы позволяем сжечь наши волосы «химической завивкой», после чего по три раза в день важно расхаживаем по всей деревне, как павлины.
– А вон и Гигант, – сказал Чонхо, указывая, куда смотреть. По ту сторону стены виднелся высохший ров, вдоль которого выстроились сотни зевак. Ров очерчивал контур слегка вздымающегося над землей острова, покрытого известковым песком цвета кости. Гигант стоял ровно посередине островка, сильно напоминая вставший на мель корабль с серыми парусами. Слон был таким огромным, что даже издалека Яшма видела, как он хлопает глазами, каждый величиной с ладонь ее руки. Ликующая толпа кидала за ограду разнообразные предметы, чтобы привлечь к себе внимание животного. Слон, то ли от невероятного терпения, то ли от не менее большого упрямства, вообще никак не реагировал на людей, и раздосадованные зрители скоро отходили в сторону, уступая место следующей шеренге ротозеев. Кое-кто ругался и даже сплевывал прямо в ров, а некоторые запускали в слона огрызками яблок, но Гигант по-прежнему стоял, совсем не двигаясь.
* * *
Яшме показалось, что сила и размеры животного делали его мучения тем более ужасными. Ведь в судьбе пойманной блохи мало кто увидит что-то особенно трагическое. Девочке не хотелось больше смотреть на это зрелище. Но в то же время отвернуться и отправиться восвояси тоже как-то не удавалось. Яшме так хотелось повидать мир. Теперь, когда она увидела его таким, как он есть, она ощутила подкрадывающееся чувство омерзения.
Чонхо бешено теребил ее за рукав. Кто-то кричал им снизу.
Мы ищем и находим поводы для единения. Тимм приносит из Айкенкампа связку березовых черенков. На пути в деревню парень копает в глинистой почве посадочные ямки. Я едва успеваю приладить рассаду, притоптать землю. Наши разговоры вертятся вокруг деревьев. Я привожу известное изречение Лютера
[13]: «Даже если бы я знал, что мир завтра погибнет, я все равно сегодня посадил бы яблоню». Тимм припоминает, что за последние годы было вырублено одиннадцать миллионов квадратных километров леса; три миллиона из них стали сельскохозяйственными угодьями, остальные подверглись разрушительному воздействию и на долгое время, если не навсегда, стали бесполезными. К вечеру мы удовлетворенно разглядываем свою работу: стоят сто двадцать березовых саженцев. Тимм: «Когда я стану взрослым, я буду ходить под ними со своими детьми и говорить, смотрите, я посадил их вместе с вашим дедом».
С метров тридцати охранник в униформе чертыхался на них и размахивал винтовкой. Яшма еле удержалась от вскрика. Чонхо уже спрыгнул на землю. Пес то лаял, то рычал на охранника, обнажая пасть, полную белесых зубов.
– Прыгай! – крикнул Чонхо.
По дороге домой мимо нас рычит джип: Мелиорация
[14] – чего они снова здесь хотят? За два года перерыли всю местность, проложили трубы, отрегулировали плановую вырубку.
Охранник уже двинулся в их сторону, придерживая винтовку за ствол, будто собираясь задействовать ее вместо дубинки.
Хотя для начала следовало бы выяснить, благо она принесет или же вред этой холмистой местности.
– Давай, я поймаю тебя! – снова позвал Чонхо, но Яшма только мотала головой.
Остановившись почти у подножия дерева, охранник, все еще сыпля отборными выражениями, взвел курок на пса. Чонхо стоял неподвижно, не желая бежать без нее. Вдохнув, Яшма прыгнула, приземлившись на коленки и ладони перед мальчиком. Вся троица пустилась в бегство, даже не оглядываясь назад, чтобы удостовериться, преследует ли их охранник. Так они и неслись, не сбавляя скорости и не давая себе передышки, пока не добрались до ее дома.
К нам приближаются двое мужчин; они поставили на краю поля земляной бур для пробы грунта. «Неужели снова собираетесь мелиорировать?» – спрашивает Тимм. Я задаю вопрос конструктивно: «Целесообразно ли на самом деле дренировать эту холмистую местность?» Один из мужчин: «Ты хочешь, чтобы мы были безработными и наши семьи остались без хлеба?»
– Ты в порядке? Покажи руки, – проговорил запыхавшийся Чонхо.
– Со мной все хорошо, лишь поцарапалась, – заверила она, но он все равно схватил ее руки и начал сдувать с них грязь. Усталый пес, изо всех сил маша хвостом и громко поскуливая, рухнул всем телом на землю.
Г. выходит из автомобиля. Тимм хватает ее, с силой подкидывает в воздух, и, наслаждаясь визгом своей матери, с невероятной осторожностью опускает ее в траву.
– А слон тот… – проговорила Яшма. – Как думаешь, о чем он думает целыми днями, такой вялый и тихий?
Грубая мальчишеская нежность. Как неуклюже показывает он, что любит ее. В честь нашего «гостя» я мариную соленую сельдь кольцами лука, лавровым листом, душистым перцем, перцем горошком, сливками, каперсами, огурцом.
Чонхо задумался на мгновение.
Трапеза окончена, мы с Г. нежимся под поздним полуденным солнцем. Она теперь все чаще приезжает из города в одиночку, у дочери там друзья. Жаль, что мы не живем под одной крышей постоянно. Но дорога до школы составляла бы для ребенка пять километров, и Г. пришлось бы отказаться от работы журналисткой на радио.
– Наверно, его раздражает, что так много народу вокруг. Или думает о еде, – предположил он.
– Да нет, он точно думает: «Как бы мне выбраться отсюда?» Ты же видел: он не на цепи. Он очень высокий, но перебраться через ров он не может. Слоны же не умеют прыгать. Тебе не кажется, что можно его как-то вызволить оттуда?
Дочь Саския – любимый ребенок, я редко когда о ней размышляю. Хотя в проблемном возрасте – четырнадцать лет – с ней, кажется, все идет «гладко». Когда она здесь, я балую ее, читаю глазами ее желания. Обо всем остальном я говорю себе: Г. прекрасно справится с ней самостоятельно. Людские сплетни: живут отдельно! Будто бы совместная жизнь возможна только тогда, когда день за днем проживаешь вместе.
Лицо Чонхо, осмысливающего эту перспективу, приобрело серьезный и угрюмый вид.
– Даже не знаю, что и предложить. Прости меня.
Чувствую, что калякаю пустое. Никаких идей. Попытки кажутся мне тестом без дрожжей. Строфы стоят на бумаге, как скверно построенный забор. Здесь на пользу пойдет только одно: прочь отсюда! Срочно на несколько дней в город. Г. радуется. Мы с наслаждением поужинаем, выпьем чаю, некоторое время послушаем музыку, а после – продолжительная, обстоятельная демонстрация фильма, который только что посмотрела Саския.
– Ничего, мы что-нибудь придумаем в следующий раз, – сказала Яшма.
В пять часов утра город начинает гудеть. Это пробуждает меня, не могу снова заснуть. Автотранспорт грохочет. Местные условия дорожного движения этого отдаленного нового района неудобны: электричка слишком далеко, автобусы постоянно переполнены. Какое воздействие на окружающую среду, какой износ техники, какой расход энергии, когда машины, в большинстве случаев, без пассажиров, а лишь с водителем, утром катят на предприятия, а вечером обратно, в жилые районы.
Вернувшись домой, она сразу же сообщила Лилии:
В кафе-мороженое официантка нерасторопная, от того долго. Лицо нетрезвое – как разбухшая лапша.
Чем может заниматься Тимм?
– Новый друг сводил меня в зоопарк. Мы увидели самого большого зверя на свете! Но самое удивительное – я думала, что мне от того будет радостно, а мне стало грустно.
– Новый друг? – эхом отозвалась Лилия, закрывая коробочку со швейными принадлежностями. Она только-только закончила пришивать ленту к жакету.
На балконных стенах наших соседей имитация фахверка, нанесенная темной краской
[15]. «Я хочу немного от моего деревенского жилья в эту отапливаемую бетонную коробку», – говорит мужчина. Живопись по бетону – капелька самореализации; высвобождает творческое воображение; создает маленький мир фантазии, личного пространства.
– Да, мальчик нашего возраста. С ним еще желтая собака.
Несколькими домами дальше – ярко-зеленый холм, настоящая открытая терраса. Третья постройка: шлюпочная палуба со штурвалом, сигнальные лампы, канаты – по-видимому, жилище моряка. Три дня в городе – достаточно!
– А, да, я видела его в округе, – заметила Лилия. Она зачем-то снова взялась за иглу и начала добавлять лишние стежки к ленте, которая и так уже была намертво пришита к жакету. – Грязненький воришка-оборванец. Держись от него подальше, а то еще блох подхватишь.
Яшму задели эти слова. У подруг прежде никогда не было разногласий ни по каким вопросам. Яшма постаралась отогнать от себя ощущение, что эта перемена в дружбе была столь же хрупкой и неизбежно сокрушительной, как тонюсенькая трещина на льду замерзшего озера. Она все пыталась успокоить Лилию, убедить подругу, что никто никогда не заменит ее и что они всегда будут самыми долгими и добрыми друзьями, которых когда-либо знавал мир. Но сколько бы Яшма ни уговаривала подругу выйти вместе с ней и познакомиться с Чонхо, Лилия все отнекивалась, предпочитая оставаться дома, подле Луны, которая проводила поздний срок своей беременности в безмолвном ступоре.
Возвращение – в полдень. На выезде из города радарный контроль. «Превысил на четырнадцать», – говорит полицейский в белой фуражке. «Но ведь здесь разрешено шестьдесят», – отвечаю я. «Было разрешено четырнадцать дней назад. Веди машину внимательнее! Документы! Не задерживай движение». Десять марок, штамп. И незабываемые впечатления от нахального товарища из дорожной полиции.
С тех пор всякий раз, когда бы Яшма ни покидала дом, чтобы поиграть на улице, у ворот ее поджидал Чонхо. Иногда с ним был и пес, и дети ласкали его или бросали ему палочки. Иногда Чонхо приходил один, и тогда они прогуливались по кварталу, продолжая планировать побег слона из зоопарка. К тому моменту, когда Чонхо рассказал ей о том, как он потерял разом всю семью и теперь спал в палатке почти что под открытым небом, Яшма уже не видела ничего дурного в новом друге.
Наш тихий дом! Мой сын! Солнце устраивает для меня парад заката, встречает ослепительно-красным сиянием.
– А знаешь, мы с тобой не так уж сильно отличаемся друг от друга. У меня тоже нет родителей. Правда, мои еще живы, – поделилась Яшма. – Мать сказала мне, что мне нельзя вернуться к ним. Им жить будет совсем несладко, если односельчане прознают, что я была воспитанницей куртизанок.
– Скучаешь по ним? – спросил Чонхо.
Яшма попробовала вспомнить, как мать расчесывала ей волосы и плела ей косы на ночь, как мать в последний раз обняла Яшму, заставив ее поклясться, что она никогда не возвратится в родной дом. Но воспоминания поблекли, как звезды с приближением зари.
В бузине свистят скворцы. Упоенные этим паутинки бабьего лета танцуют по саду. Над домом пролетел стройный клин серых гусей. Я сижу под яблоней и слушаю концерты для трубы: Торелли, Гросси, Фаш, в исполнении Гюттлера. Совершенное великолепие, созидающая радость музыка.
– Раньше скучала, а теперь мне кажется, что я нашла мою настоящую семью, – заключила Яшма.
В один особенно холодный день Яшма выскользнула из дома с одним из бесчисленных шелковых одеял, которые хранились у них в сундуке из дерева с названием павловния. Покрывало она вручила Чонхо, который, по всей видимости, подарку был скорее удивлен, чем рад.
«Почему, собственно, ты всегда смотришь западное телевидение?»
– Не волнуйся, забирай его себе, – заверила Яшма, заталкивая одеяло ему в руки. – У нас дома их и без того много.
«Я смотрю то, что не скучно».
Чонхо молча рассматривал покрывало, наполненное легкими, как воздух, коконами шелкопряда. В его голове шевелились тревожные мысли, и в лице мальчика проявилась решительность.
«Откуда ты знаешь, что наше телевидение скучное, если ты его вообще не смотришь?»
– Когда я стану постарше, я подарю тебе что-то в тыщу раз лучше этого, – сказал он.
«Да всем известно, как неинтересно то, что происходит в Адлерсхоф»
[16]. «С каких это пор ты стал слушать других?»
Тимм пытается надавить утверждающим ответом: «Но ведь это не запрещено, не так ли?»
Яшма улыбнулась и приняла его обещание, не ожидая, конечно же, что он когда-либо его исполнит. Твердая уверенность, с которой Чонхо клялся преподнести ей нечто, на что он, и работая в поте лица всю жизнь, не скопил бы, – именно этим выделялся этот мальчишка. В сравнении с Яшмой Чонхо не имел ничего за душой, но, казалось, он не был способен страшиться своего положения. Он никогда не винил обстоятельства и не жалел о прошлом. В нем было что-то от порожнего сосуда, но в самом лучшем смысле этих слов. Чонхо не был наделен большими познаниями, но при этом его мысли могли нестись в любом направлении. Мальчик не был склонен лелеять боль. Все, что он вознамеривался сберечь навсегда, – в этом Яшма была уверена – было бы надежно сохранено в самых дальних закромах его сердца. Так глиняный горшок надолго сберегает драгоценную приправу. Чонхо, возможно, никогда далеко не ушел бы от того берега, к которому его прибила жизнь, подумалось Яшме, но он все равно бы пребывал в счастье по той простой причине, что он не давал себя сковывать преградами.
У моего сына нет ярко выраженных склонностей. Он предпочитает возиться с машиной, ходить на рыбалку, обычно у него долбит так называемая развлекательная музыка, его увлекают телевизионные детективы. Или же, как в эти дни, он мастерит кресло-качалку. Большущее кресло-качалка. Спинка едва не упирается в потолок комнаты. Уникальная вещь. Деревянное изделие, по которому видно, что конструктор с творческим рвением взялся за дело. Когда парень неторопливо раскачивается взад-вперед, у меня складывается впечатление, что там сидит король, который благосклонно и с наслаждением созерцает свое маленькое царство – четыре на шесть метров.
Глава 8
Наконец я нашел правильного человека
Полные отчаяния мысли о моем сыне. Кажется, он живет согласно мировоззрению «Мой дом – моя крепость». Тимм – отступник? Изгой? Один из тех, кого Маркс видел так: «Тот, кому доставляет больше удовольствия вечно копаться в самом себе, чем собственными силами строить целый мир, быть творцом мира, – тот несёт на себе проклятие духа, на того наложено отлучение, но в обратном смысле – он изгнан из храма и лишён вечного духовного наслаждения, и ему приходится убаюкивать себя размышлениями о своём личном блаженстве и грезить ночью о самом себе».
1919 год
Нет, мой сын не изгой. В нем есть отличие от моего знакомого, который в разговоре мне сказал: «Человек, ушедший из общества, – я не могу им быть, ведь я даже не заходил в это общество». Тимм, как и многие молодые люди, страдает от того, что мы, взрослые, ожидаем от них того, чего ожидаем от себя.
Секрет успеха Дани крылся даже не столько в том, что она предпочитала быть всегда занятой делом, сколько в том, что она подбирала себе прожекты, на которые могла бы направить недюжинные умственные и физические способности. Слава, изящно обставленный двухэтажный домик с полным диковинных растений садиком в придачу, могущественный покровитель, даже ее редкостная красота и очарование – все это было в ее распоряжении вовсе не по воле случая, а благодаря ее готовности фантазировать, планировать и исполнять свои задумки.
ВОСПОМИНАНИЯ
Латвийский союз писателей пригласил меня на торжества, посвященные Янису Райнису. Я сижу в передней части ТУ. Самолет спокойно парит на своих девяти тысячах метров, под крыльями похожий на арктический пейзаж облаков. Вокруг меня дремлют пассажиры.
Позади двое молодых людей, читают; возможно, студенты по пути в свой вуз в Москве или Ленинграде. На два, а может, и на три года постарше Тимма. Мое воображение: каково было бы, если бы рядом с ними сидел твой сын; студент Университета имени Ломоносова, будущий врач или биолог, геолог, физик, заряженный энергией, одержимый беспощадным стремлением стать самым выдающимся ученым на Земле.
Новейшим подобным прожектом были вверенные ей три девушки. Они явились в ее жизнь без спроса, под видом одолжения любимой кузине. Однако Дани приняла их к себе отчасти и потому, что уже была в том возрасте, когда обеспеченные средствами, но не детьми куртизанки задумываются о том, как бы удочерить девочек, которые смогут позаботиться о них после отхода от дел. Ей все думалось, что было бы забавно передать все свои знания достойным последовательницам ровно так же, как мужчины почтенного статуса силились оставить после себя хоть какое-то наследие через всевозможные завещания, записки и преемников. Чем это она была хуже мужчин?
* * *
Однако этот прожект оказался гораздо сложнее, чем она предполагала. Дани привыкла к детям, даже к Яшме. Но матерью она себя не ощущала. Отсутствие материнского инстинкта она связывала с зияющей пустотой утробы. Дани ни разу не была беременной, и теперь приходилось задаваться вопросом: а не было ли это ей предначертано самой судьбой? Свой третий десяток на земле она провела в страхе от перспективы оказаться жертвой недуга беременности. А потому перед каждым рандеву она начиняла себя коконами шелкопряда, а после свиданий пила чай, который должен был вызвать у нее месячные обильнее обычного и раньше срока. Но ей не было дано предугадать каждую встречу. Посему иногда прямо по ходу действия ей приходилось предупреждать клиентов, что у нее с собой нет ничего противозачаточного. Это признание, впрочем, редко кого-либо останавливало от контакта с ней. И тогда Дани, преисполненная ужаса от липкости между ногами, просто лежала, стараясь не делать лишних движений и ожидая, пока мужчина с удовлетворенным вздохом не скатится с нее и не прикроет глаза, словно осмысляя, какое большое дело он только что сотворил. Вопреки статусу одной из первых куртизанок во всем крае и восхищению великого множества деятелей искусств и важных персон, в таких обстоятельствах все, что оставалось Дани, – это ждать, пока мужчина не соблаговолит покинуть ее, после чего она совершала самое тщательное омовение практически в кипятке и больше никогда не встречалась с данным кавалером.
Резко меняется погода. Ноябрь готовит ветер, дождь, туман.
Подобные ситуации происходили достаточно часто за прошедшие годы, так что теперь, в возрасте, когда у большинства замужних женщин было по меньшей мере по три-четыре ребенка, у Дани закралось подозрение, что ей изначально не суждено было забеременеть. С одной стороны, она была обескуражена тем, как Луна умудрилась залететь с одного-единственного печального инцидента и теперь пребывала в затянувшейся агонии. С другой стороны, Дани ощущала облегчение, что ей самой никогда не придется пережить подобное.
И все же, несмотря на отсутствие внутренней склонности к материнству, Дани наконец-то почувствовала, что у нее получается направлять девочек по верному пути. Каждый день в них оставалось все меньше инфантильной бездумности. Дани даже как-то застала Лилию за чтением книги. И именно в тот момент, когда она стала отмечать улучшения в облике, мыслях и поведении всех трех девушек, интерес Дани к прожекту материнства оказался поколеблен крайне отвлекающим обстоятельством, которое приняло форму подписанного знакомой рукой письма, доставленного к завтраку через несколько дней после шествия.
Прекратил работать электронасос. В доме нет воды. На помощь пришел Х. с торфяных разработок. Собственно, чего не умеет делать этот человек? Прежде всего он завидно изъясняется на нижненемецком, этом грубом и нежном, громком и тихом, остроумном и печальном диалекте. И когда Х. говорит: «Поцелуй меня в задницу!», это не звучит непристойно.