- Как так? Для чего?
- А мы его уничтожим.
Старик сказал, что его работу, исправленную, он опубликует под именем Тырсы.
- Наума Яковлевича? С какой стати?
- Тогда - Федько.
- Ни за что! Мы с ним противники.
- Не все ли тебе равно, чья подпись будет. Все исправим, решим.
- А вам какая выгода?
- Ты всюду выгоду ищешь. Ты враг науки, ты не хочешь истины... Взять его! - вдруг крикнул старик.
Появились двое, взяли Погосова под руки, повели. Женщина в золотой короне выслушала старика армянина, приказала: \"Уничтожить!\" Погосова посадили в \"Мерседес\", захлопнули дверцу, вкатили под пресс, который плющил негодные машины. Погосов не мог выбраться, двери были без ручек. Он кричал, бил стекла. Стальная плита опускалась. Женщина и старик армянин наблюдали, фотографировали.
Погосов кричал, что он согласен на все. Никакая работа не стоит его жизни, погибнуть из-за какой-то глупости! Ужас его нарастал, но где-то в самой глубине, в самом закоулке сознания он уже понял, что это сон, однако не отказался от сладкой завораживающей жути и желания досмотреть, увидеть свою гибель...
На следующее утро Погосов, добежав до старой, раздвоенной наподобие лиры сосны, прислонился к ней. Слабое живое тепло исходило от ствола. Берег засеяло снежной крупкой, у обреза воды появился ледок. Чистая песчаная полоса сузилась. Вчерашние следы оплыли, от женских каблуков остались малозаметные ямки. Сильно, как бы напоследок пахло гниющей тиной... Обоняние, детское обоняние, когда ощущались малейшие запахи, словно возвращалось к нему.
В редких снах Погосову обычно виделось нечто смутное, забывчивое. Нынешний сон имел угрожающий сюжет, что-то он наверняка обозначал. Чем, в сущности, сон отличается от реальной жизни? Так же действуешь, говоришь, только переживания сильнее, и ужасы, и восторги, и слезы острее. Сон эссенция жизни. И так же, как в реальности, самого себя не видишь. Почему сны тысячи лет остаются необъяснимым явлением, - размышлял Погосов, - ни физиологи, ни психологи не могут научно истолковать, а толкуют разные ворожеи.
Эта мысль осталась недодуманной, ибо в этот момент Погосов увидел впереди женщину. В желтом плаще, в брюках. Она удалялась от него, помахивая камышинкой. Через несколько минут Погосов нагнал ее. Высокие ее сапожки отпечатали знакомый след. Сохраняя некоторое расстояние, Погосов перешел на шаг... Фигура ее спортивная, плечистая, поднятый воротник закрывал шею, ветер растрепал короткие коричневые волосы.
У перевернутой лодки женщина остановилась, обернулась к нему. Была она старше, чем он полагал. Лет двадцать восемь - тридцать, она оглядела Погосова, оценивая его рост, фигуру, костюм.
- Доброе утро, - буркнул Погосов.
Знакомиться, нарушать одиночество не хотелось, но промолчать не мог.
- Значит, это вы гуляли вчера здесь. Я знаю вас по следам.
- Вы следопыт? - и улыбнулась приветливо, даже обрадованно, и он не удержался от улыбки.
- Следователь, исследователь, преследователь, последователь...
- Это вы меня преследуете?
- Что вы здесь делаете с утра пораньше?
- Оставляю следы.
Она, определенно, радовалась их встрече. С чего бы? Актриса? Тырса подослал разыграть?
- Кто вас научил этому фокусу со следами? Наум Яковлевич?
- Кто, кто?
- Не связывайтесь с Тырсой, он вас охмурит и бросит.
- О чем вы?
Они шли вдоль шуршащей шуги. Льдинки громоздились друг на друга, смерзались, мелкая зыбь приносила новые, зима начинала свои работы. Погосов оглянулся: парные следы - его зубчатые кеды, ее каблуки - тянулись за ними.
- Я шел вчера по вашим следам. Шел, шел, и вдруг они пропали.
- Ну и что?
- Куда вы подевались?
- Видите, нашлась.
- А все же... Я ломал себе голову, не мог придумать. Покоя не дает ваш фокус.
- Хорошо, что не дает.
Она вдруг побежала, Погосов за ней. Бежала она легко, чуть отталкиваясь. У заколоченного пляжного киоска остановилась, Погосов запыхался.
- Вы что, спортсменка?
- Люблю бегать.
- Вы тут живете?
- Нет. Как у вас хорошо! - Она окинула разом широкую гладь воды, туманное утро с еле заметным пятнышком солнца.
Погосов согласно вздохнул, потом спросил:
- Все же откройте, как вы это делаете? Со следами.
- Без этого никак?
- Конечно, ерунда, а работать мне мешает.
- Чем вы тут заняты?
- А-а-а, - он безнадежно махнул рукой. - Бьюсь лбом о стену. Вас как звать?
- Лера.
- Так вот, Лера, исследую, что крепче - лоб или стена.
- Стена цела?
- Сочувствуете стене? - Он постучал себя по лбу. - Не хватает! Надо бы бросить, не могу, хоть тресни. Так и топчусь, ни тпру, ни ну...
Вряд ли она могла что-либо понять, где его заколодило, но слушала, не останавливала. Неизвестно, с чего его понесло.
Звенели льдинки. Тонкий звук исходил от берега, мешался с шипящей волной.
- Ледостав, - сказал Погосов.
- Последняя волна. Завтра она замерзнет.
- Хорошее утро, - отозвался Погосов. - Меня зовут Сергеем... Сергей Максимович. Извините, если что...
- Все правильно, все было правильно, - твердо ответила Лера.
Дальше они шли молча вдоль воды. Среди выброшенного тростника попадались пластиковые бутылки, пакеты, банки, канистры. Море пыталось избавиться от этого мусора. Чайки сидели шеренгой на отмели.
Шел легкий, пустой разговор, треп, разминка. Погосов пытался понять, откуда взялась эта особа здесь рано утром, и вчера она тоже здесь прогуливалась. Из поселка? Но она не знала, в какой он стороне. Санаторий \"Дюны\" был в двух километрах отсюда, но она шла не оттуда.
- У вас это утренняя зарядка. А потом? За работу?
Погосов поморщился.
- Считается, что так.
- В чем же смысл?
- Смысла нет, но ничем другим заниматься не могу.
- Узкая у вас специальность.
Она посмеивалась снисходительно, что раздражало Погосова.
- Специальность ни при чем.
- Не злитесь. Я понимаю, от меня требуется сочувствие, утешение, так положено женщинам.
- Я специально для этого сюда пришел.
- Вам что, надо обязательно узнать, кто я, откуда? Настоящий ученый не должен отвлекаться.
- Откуда вам знать, у вас муж ученый, младший научный сотрудник?
- Почему младший? - Она расхохоталась. В ней было какое-то скрытое превосходство, как будто ей было что-то известно о Погосове.
Она спросила, в чем состоит его работа, спросила недоверчиво, словно проверяя. Посмеиваясь, он поиграл перед ней с критерием Олсена. И добавил про искривление полей.
- Хотите поставить меня на место, - сказала Лера, - между прочим, хороший специалист делает это иначе.
Получилось, что она поставила его на место, и тогда он уже совершенно иначе, увлеченно, как он умел, заговорил о молниях, о том, как природа, шутя, мечет молнии длиною в десятки километров, в лабораториях же можно получить лишь в тысячу раз меньшие разряды. Про тайны Северных сияний. Про шаровые молнии - неведомые странные создания с необъяснимым поведением.
- И вам это все надо понять, бедный вы, бедный. - Она хихикнула, и в то же время тронула его руку. Это был жест близкого человека.
Вдруг она приложила палец к губам:
- Слышите?.. Еще немного, и оно умолкнет.
- Море самое совершенное и законченное творение, - сказал Погосов, ему незачем меняться.
- Вы это к чему? - спросила Лера.
Погосов пожал плечами.
- А к тому, чтобы бросить... Бросить все к чертовой матери... и делать лишь то, что положено.
- Что бросить?
- Эту проклятую гонку!
- Вы ведь делаете то, что хотите.
- Э-э-э нет, надо всем доказать, мне нужна слава.
Разве объяснишь, что ему нужно на самом деле. Как известно, на свете счастья нет, но есть покой и воля. Именно воля. Лучшего смысла жизни не найти. Но и Пушкин не мог вырваться ни к покою, ни к воле... Вот опять труба зовет, пора взваливать свой крест. Он посмотрел на часы, постучал по стеклу: надо возвращаться.
- Вы уверены?
Глаза их встретились. В зеленоватой тьме ее глаз не было ни смешинки, ни ребячества, а было нечто серьезное, направленное прямо к нему.
Солнце то появлялось, то исчезало среди перистых облаков. Повернули обратно. Лера взяла его под руку, зябко прижалась и тотчас отстранилась, но Погосов решительно вернул ее к себе, они зашагали в ногу. Пальцы их сошлись, Погосов пожимал их и получал ответ, полузабытая, безмолвная игра.
Бледная тень облака перемещалась вместе с ними, и они никак не могли выйти на солнце.
- Помните у Блока, - сказала Лера.
Как мало в этой жизни надо
Нам, детям, - и тебе и мне.
Ведь сердце радоваться радо
И самой малой новизне.
- Да, да, - сказал Погосов, хотя ничего такого не помнил, - это
точно!
Дойдя до лодки, Лера уселась на перевернутое днище лицом к солнцу и усадила его рядом, плечом к плечу. Было приятно жмуриться от слепящего блеска воды, чувствовать тепло женского плеча. Давно oн не позволял себе расслабиться.
У нее был какой-то неясный акцент, еле заметный. Не хотелось расспрашивать, она тоже ни о чем не спрашивала. Сидеть вот так, не слыша тиканья уходящих впустую секунд. Он вдруг подумал: почему впустую, не слышать времени - это и значит жить.
Так они сидели, что-то происходило между ними, что именно, он не знал, потом увидел, как съежилась его тень на песке.
- Э-э, солнышко-то уже...
- Вам что, плохо сидеть?
В голосе ее было то откровенное обещание, что бывает у женщин, уверенных в своей силе. Погосов давно убедился, что обещания эти не оправдываются, но здесь была еще и настойчивость.
- Вы ничего не забыли? - спросила она.
- Что я мог забыть?
- А следы?
- Да, да... давайте показывайте, как это делается.
- Вы в самом деле не знаете?
- Ладно, не темните.
- Дело не в следах. - Она вдруг посерьезнела. - Вы могли бы отправиться со мною?
- Куда?
Она кивнула в сторону залива.
- На катере?.. Надолго?
- Время тут ни при чем. Вы ничем не рискуете. Впрочем... - Она подумала. - Ничего не могу обещать.
Погосов хмыкнул.
- Если ничего не обещаете, то зачем мне это?
- Я серьезно. В любую минуту вы сможете вернуться.
- Знаете, дорогуша, я не люблю, когда меня разыгрывают. Наверняка все окажется ерундой. Вам лишь бы посмеяться. А мне нынче не до шуток.
- Как хотите, - она произнесла это почти с облегчением.
У Погосова был хороший предлог распрощаться. И без того у него отхватили кусок рабочего утра.
- Выкладывайте мне насчет следов, и я пошел. Встретимся завтра.
- Завтра мы не встретимся... Мы больше не встретимся.
- Жаль. У меня были виды на вас.
- У меня тоже.
- Ого!.. Давайте зайдем ко мне, выпьем водочки для согрева. Лично я уже замерзаю, да и вы тоже.
- А как же работа?
- А больше ничего не будет, не надейтесь. - И Погосов нахально подмигнул. Постепенно к нему возвращался привычный тон.
Глядя на него, она спросила:
- Хотели бы вы познакомиться со своей душой? Услышать ее?
- Боже сохрани!
- Вы слишком рассудительны. Значит, я ошиблась, извините. Счастливой вам работы, и не жалейте.
- О чем?
Она пожала плечами.
- Мало ли что мы упускаем.
- Лучше об этом не знать...- Он поднял руку в прощальном жесте и побежал к поселку.
Через несколько шагов Погосов обернулся. Она стояла, смотрела ему вслед. Он чертыхнулся, повернул назад.
- Послушайте, так нельзя, - сказал он. - Вы должны объяснить. У меня весь день будет испорчен.
- Тогда вы должны отправиться со мной.
- Зачем? - машинально вырвалось у него. - А-а-а, пошли куда угодно.
- Не боитесь?
Что-то предостерегающе екнуло у Погосова в груди, поэтому, наперекор, он зажмурился, изображая отчаянность.
Когда потом он восстанавливал события, он неизменно возвращался к этой минуте как к точке отсчета. Лера крепко взяла его за руку, некоторое время держала, потом чуть оттолкнулась от земли, вступила на воду, и Погосов тоже. Неумело брызгаясь, пытался идти, как она, пугался своей легкости, почти летучести, какая бывает во сне. Мысль о сне помогала рассудку освоиться, она же убеждала, что это не сон.
Берег отдалялся, вместе с ним намеченная на сегодня работа. Погосов оглянулся: следы их оборвались.
- Видите, как просто, - сказала Лера.
Это \"просто\" вызвало еще больше вопросов.
С какой стати он ввязался в эту авантюру, нарушил обещание отшельнической жизни, хорош он будет, если эта русалка сейчас уйдет под воду.
Налетел ветер, срывая чаек с волны. Желтый лист прилепился к Лере, ее плечу. Они двигались все быстрее, миновали рыбака, в резиновой лодке с двумя удочками, он безразлично проводил их глазами и опять уставился на свои поплавки. Погосов понимал: того, чтo происходит, не может быть, и понимал, что слишком уверен в невозможности.
Впереди на воде появилась впадина, большая, целый кратер. Не воронка, когда вода крутится, мчится вниз, здесь вода застыла неподвижно, вдавленная какой-то силой.
- Осторожно, - предупредила Лера, притянула его к себе, и они покатились вниз, как с горы.
Далее в памяти Погосова следовал пробел, один из самых досадных. Вызван был, видимо, головокружением, возможно, на какое-то время сознание его отключилось, пришел он в себя в тесном помещении без окон, с низким серым потолком. Уши болели, сдавливало грудь. Он полулежал в кресле, лицо его обдувало прохладой с запахом трав. Лера переговаривалась с пареньком в халате лимонного цвета. Парень этот пил кофе, заедал крутым яйцом и повторял Лере: \"Тебя предупреждали... Не знаю, как Грег... Не знаю\".
Погосову дали выпить кружку горячего черного напитка, горького и приятного.
На стенах мерцали экраны; стояла аппаратура, громоздились какие-то пыльные приборы, обстановка типичной лаборатории и успокоила Погосова, и разочаровала обыденностью.
Появился Грег, сияющий приветливостью, весь отполированный, начиная от пробора напомаженных волос до блистающих туфель, господин VIP Величественный Импозантный Протектор. Он обошел Погосова, осмотрел его заношенный лыжный костюм, драные кеды, вязаную, когда-то белую шапочку, которой Погосов накрывал чайник. Если добавить к этому давно не бритую физиономию, то Погосов мог сойти за бомжа.
- Итак, вы занимались плазмой, - сказал Грег счастливым голосом. - Это газ, ионизированный.
Не дослушав, Погосов вопросительно посмотрел на Леру.
- ...вы весьма поэтично описали: \"Молнии - огненные мосты между обла-ками\", - процитировал Грег, весело сверкая белыми мелкими зубами, похоже, у него их было больше положенного.
- Вы что, подслушивали? - спросил Погосов.
- Что-то в этом роде. Но вам же эта система знакома... - И Грег сделал жест, как бы издали потрепав Погосова по плечу.
Не теряя времени, он предложил Погосову ознакомиться с не известными ему материалами по плазме, взамен он, Погосов, дает возможность произвести над ним нужные замеры.
Какие замеры, о чем вообще речь, Погосов не понял. Начались какие-то приготовления, подкатили два кресла, появились еще люди в халатах, стали замерять у Погосова давление, пульс, еще что-то.
Погосов согласно кивал, что не означало согласия, не хотелось выяснять, допытываться, что к чему, зачем. Пусть идет, как идет, забавляясь, он вяло наблюдал за тем, что творилось с ним, шел какой-то эксперимент, в конце концов, жизнь, если по Щипаньскому, тоже эксперимент, поставленный Кем-то.
- У вас не может быть не известных мне материалов, - сказал Погосов. Вы ведь не знаете, чем я занимаюсь. И не можете знать. И не должны.
- Это почему? - спросил Грег.
- Потому что речь идет о секретной тематике.
- Секретной? - Грег удивился. - Вы еще возитесь с этой чушью, неужели вы не поняли, как мешает вам секретность?
И он разразился монологом о том, что, когда секретность помогает военным скрывать, что ракеты летят не туда, когда фирмы утаивают безумные затраты на моторы, а новые материалы оказываются негодными, секретность все покрывает.
В заключение он разъяснил, что нужные сведения Погосов сам найдет. Секретное быстро становится несекретным. Время распечатывает любые сейфы.
Все было правильно, и все вызывало у Погосова неприязнь. Говорил Грег без возмущения - снисходительность этнографа к нелепым обычаям прежних времен. \"Представляю, как вам приходилось\",- повторял он.
Небольшой пульт на подлокотнике был снабжен джойстиками, кнопками управления - звуком, изображением, красная кнопка позволяла выключить установку, произвести измерения.
На голове Погосова закрепили металлический обруч. Рядом с ним, в таком же кресле сидела Лера. Свет медленно меркнул, и Грег сказал, что можно начинать - \"пускаемся в контент-анализ\".
Погосов не сразу понял, что с ним творится. На большом экране oн видел, как он вместе с Лерой искал в электронном каталоге материалы по низкотемпературной плазме. Все это он видел перед собой на экране, сам же продолжал оставаться в кресле. В темноте он нашел руку Леры, проверяя себя. Ощущение раздвоения было мучительное - он сидел здесь и одновременно находился там. Он видел себя того, то, что происходило там, все отзывалось в нем, его \"я\" расщеплялось надвое. Он был там и тут.
- Отключаемся? - озабоченно спросила Лера.
Погосов остановил ее. Там, в каталоге, он нашел монографию Вебера, на самом деле она только готовилась к печати, а здесь уже имелась. Дальше шли материалы конференции в Беркли, которая должна была состояться через год. Сидящий в кресле Погосов ошеломленно откинулся на спинку, помотал головой, чтобы отделаться от наваждения, а тот, тыча в каталог, закричал:
- Откуда это у вас? Что за ерунда!
Кричал именно тот, экранный, электронный, виртуальный, черт знает, как его называть. И совсем пришел в неистовство, увидев аннотацию своего сообщения, перепечатанную в двух журналах. Какое такое сообщение, он понятия не имел, он не делал такого сообщения!
- Покажите ему бумажный вариант, - раздался голос Грега. - Ему привычнее.
- Нам полезно прерваться. - Лера взяла Погосова под руку, повела к лифту.
Они спустились в книгохранилище, пошли по узким проходам между стеллажами. Запах книг, бумажной пыли, все это Сергей Погосов ощущал, сидя перед экраном, так же, как оттиски статей, те, что перебирал тот Погосов, стоя у полок.
Была все же разница с тем Погосовым. В чем она состояла, Сергей еще не уловил, ощущение было странным, как будто какая-то часть его действовала самостоятельно. Здешний Погосов чувствовал себя главным владельцем \"я\" Сергея Погосова, его самости, тот же был самоуправец, отчасти бесконтрольный. Порой они совпадали, и тогда Сергею передавалось лихорадочное нетерпение, с каким тот перебирал журналы, листал брошюру Федько, за ней сборник статей с предисловием Лундстрема. Хватал следующие книги, оттиски и вдруг замер. Сергей еще не уловил, что там произошло, но сердце его сжалось.
Он читал вместе с ним, Лера следила за кривой на экране.
- Это мое? - почти беззвучно спросил Погосов, и Лера кивнула.
В статье были типично его выражения, его манера, он узнавал себя и не узнавал, авторские рассуждения уводили куда-то в сторону, в астрофизику. Сомнительные догадки неожиданно выскочили там, где ничего не могло быть, и они привели к уравнению, довольно изящному, где была ссылка на опыты какого-то Стива Миринда, \"с точностью до пятого знака они дают возможность...\".
Идея уравнения выглядела абсурдной, непонятно, как она могла прийти в голову. Перед ним раскрывалась многоходовая шахматная комбинация, где имеется абсолютно неприступная позиция, но делается один нелепый ход, второй, и вдруг позиция противника рушится... Он еще приглядывался, вникая, когда тот Погосов, опережая его, подпрыгнул, закричал ликующе:
- Я сумел! Все получается! - Закружился, схватил ту Леру, там чмокнул ее в одну щеку, в другую, она не противилась, а та, которая рядом, довольно засмеялась.
Сергей позавидовал Погосову на экране, безоглядному его поведению.
Еще оттиск - перепечатка в немецком журнале. Он листал, не мог насмотреться.
Бурная его радость вызывала у Сергея недоверие, слишком легко и просто все разрешалось. Уравнение выглядело убедительно, но оставалось чужим. С ним надо прожить, освоиться, а тот Погосов уже рвался вперед. Зачем ждать, можно нынче же опубликовать решения. До него не доходили увещевания Леры. Ничего не выйдет, охлаждала она, как бы он ни старался - не выйдет. Нельзя получить фотографию ребенка, который еще не родился. Будущее обогнать нельзя.
Ответ уже подступал к Сергею, в самом деле - опыты Стива Миринда? Без них на что ссылаться? Без них откуда взять данные, как получить коэффициент? Черт возьми - не перескочить. Зато он, Погосов, знает, что это будет, говорила Лера, - это тоже немало, а если знает, будет вести себя иначе.
Она улыбалась обоим Погосовым сразу невесть откуда. Ничего измениться не может, события уже произошли, они находятся в самом надежном хранилище в прошлом, Господь Бог и тот не властен над ними.
Пока что Погосова мало привлекали собственные перемещения во времени, то есть в будущее, которое превратилось в прошлое. Какое именно прошлое, насколько прошлое - ему было не важно, он вживался в свое открытие, осмысливал парадоксальный ход догадки, смелость своей мысли, то есть не своей, а той, что придет к нему когда-то...
Взгляд Погосова застыл, бессмысленный, невидящий, изображение на экране поблекло. Лера пыталась вернуть Погосова. Хотя стрела времени, по ее словам, всегда направлена в одну сторону, траектория ее меняется под воздействием чего-то, стрела времени не одна, их две - психологическая и термодинамическая. Из этих мало понятных Погосову рассуждений каким-то образом выходило, что публикация - это одно, а само содержание может выявиться раньше, от этого сдвигов в науке не произойдет, обычная судьба преждевременных открытий.
Торжествующее, победное чувство поднимало его над всем, что было. \"Уравнение Погосова\" - такое название загуляло в литературе. Не верили, он им нос утер! Всем вставил!
- Значит, я все же допер? - допытывался он. - Решение есть! Оно имеется!
И Лера кивала, и подтверждала: все это было на самом деле, уже было, а для него будет!
Он был переполнен собой - он достиг! То есть достигнет, он знал, что это свершится.
С детства он мечтал о чуде. Встретить волшебника, попасть в зачарованное царство, случается же что-то сказочное с другими мальчиками и девочками, почему чудеса обходили его - жизнь катилась по рельсам, проложенным кем-то, неукоснительный ход поглотил и отрочество и юность, перемалывал годы в песок, в нечто не отличимое от таких же жизней. Но детство, кажется, добилось своего: не могла же его жизнь, единственная, неповторимая, закончиться просто так.
Лера пыталась охладить его, успех его не в будущем, а в прошлом, ему еще предстоит добираться, потому что он перескочил то, что было... Но Погосов слушать ее не хотел. Что это за прошлое, если его еще не было... Зачем ему такое прошлое, никуда не годное, пропущенное...
Между тем в книгохранилище Погосов продолжал ненасытно искать свою фамилию в следующих номерах журналов, в разных отчетах, бюллетенях, сводках, указатель выдавал ему ссылки, цитаты. Торопливость эта не нравилась Сергею. Тот Погосов как бы опережал, слишком уж независимо вел себя, не понимал, что он всего лишь дублер, виртуальная версия, мнимость, стоит нажать кнопку, и он исчезнет.
Однако дорылся-таки: двое китайцев и какой-то швед выступили с сообщением о необходимости внести поправки в \"уравнение Погосова\", при таких-то режимах и таких-то, преобразовали, что-то добавили. Погосов спорил, возникла дискуссия. Довольно ядовито выступил Федько. \"Вызывает недоумение попытка Погосова во что бы то ни стало отстоять свою устарелую концепцию. Судя по всему, он считает, что значимость ученого соответствует тому, насколько ему удалось задержать развитие своей науки\". Явственно Погосов услышал скрипучий голосок Федько. На экране Погосов громко матерно выругался, лицо его безобразно перекосилось, оскалилось. Впервые Сергей увидел свою ярость, мало того - тот Погосов вырвал страницу и стал топтать ее. Зрелище было постыдное.
- Дерьмо собачье! Подонок!
Сергей потянулся к красной кнопке.
- Не выключайте. - Лера остановила его руку. - Вы уже столько прошли. У вас хороший защитный эффект. Отличные показатели. Вы справились с фруктацией.
Кто бы мог подумать, что внутри него такая харя имеется. Ничего себе интеллигент, доктор наук.
- Происходят транзисторные переключения между разными восприятиями, успокаивала Лера. Упомянула еще какую-то \"множественную личность\", хотел бы он знать, что это еще за фрукт, щеголяют терминами, а, если по-простому, где его, Сергея Погосова, личность: на экране, или здесь, или витает над ними обоими?
Откуда-то зазвучал сочный баритон Грега:
- Вы думаете, это так просто; личность - самая сложная проблема, неизвестно, до какого предела человек может изучать самого себя...
То-то же, торжествовал Погосов, он злорадствовал. Не добраться до него, значит. В душе он всегда сочувствовал, когда природа не давалась в руки, показывала свою
силу - тайфуны, извержения вулканов, грозы. Какая-нибудь божья коровка своими миграциями ставила в тупик целые энтомологические институты. Усмехаясь, природа брала реванш над наукой.
Рука сжала руку Погосова, лежащую на пульте. Лера наклонилась к нему, приговаривая быстро, тихо, так, чтобы слышал один Погосов, то есть оба Погосова, тот и Сергей: не стоит волноваться, все проходит, в науке тем более быстро устаревает, и это хорошо, когда работа окончена, надо забыть о ней, в науке даже для того, чтобы стоять на месте, надо идти.
Плечом он чувствовал ее грудь, а там, в книгохранилище, она, не стесняясь, поцеловала его. Было удивительно, что здесь в кресле он ощутил ее большие влажные губы, горячий язык и то, что никто не мог увидеть, откровенную чувственность этого поцелуя.
На экране Погосов обмяк, прижал ее к себе, бесстыдно притиснул грудь.
- Я вижу, он смелее вас, - шепнула Лера.
- Да, я бы так, при всех с вами не посмел, - признался Сергей. Потом, глядя на нахальное поведение своего двойника, сказал одно из своих обычных присловий: что посмеешь, то пожмешь.
Taм, на экране, она отстранила его, но тело ее на мгновение ответно прижалось, выдав себя, так что это сбило его мысль, он представил, как она беззвучно смеется.
Все так же быстро и тихо она говорила о том, что наука, как бы ни была хороша, не нарушает течения жизни, а жизнь надо нарушать, иначе ее не ощущаешь. В науке сделает не тот, так другой, в науке человек заменим, а желание, оно незаменимо, оно мое, если оно исполнится, то моего счастья никто не исправит, не дополнит. Желание мое отличает меня от всех других людей.
Какая-то трещинка зазвенела в ее голосе.
- Ты отлично целуешь, - сказал Погосов, переходя на \"ты\", как это бывало после близости. - Может, ты права, может, я преувеличиваю, - добавил он, не растолковывая. - А Федько я не прощу.
Но через несколько минут тот Погосов нашел статью, подписанную двумя авторами - С.Погосовым и Ф.Федько. Совместная ИХ работа... Недоумевая, он вертел оттиск в руках, смотрел на Леру, беспомощно, неловко хмыкал. Представить нельзя, как такое могло получиться. Всего год спустя после того выступления. Что произошло между ними?..
- Я советую вам еще заглянуть вперед, - сказал Грег.
Зачем заглядывать, и так достаточно. На работу Погосова ссылались все реже и реже, чаще критически, пока и вовсе не перестали упоминать.
Наступило забвение, круги по воде разбежались и погасли, будто и не было ничего. Осталась горечь, одна горечь. Что же получается - бился, старался, карабкался, поражение сменялось отчаянием, добился; торжество, победа, и все: пришли другие, никто уж не вспоминает про него. За несколько минут проскочило... Обида навалилась на Погосова, поглотила все другие чувства. Не было обидчика, не на ком было выместить злость, напрасно Лера старалась отвлечь его, тормошила, он сидел набыченный, стиснув зубы. Она напомнила слова из Библии - не беда сушит душу, а обида. От обид выгорает дотла душа человека, и ничего не вырастает на ней, не угодное Богу.
Добилась лишь того, что Погосов огрызнулся - Библия, разве она у вас не устарела, неужто упоминается; тоже небось коэффициент цитирования равен нулю. На это она расхохоталась, сверкая зубами. Глупо, глупо расстраиваться, если потом придется оказаться на том же месте. Не сразу он понял, что это значит. Только потом дошла та путаница времен, в какой он оказался. Будет еще другой Погосов, которому предстоит пережить то же самое, будет ли ему еще горше... Его поразило, что переживания того Погосова, которого еще нет, ему известны.
Ни c того ни с сего перед ним появился один летний полдень из юности, не обозначенный вроде никаким событием. Погосов куда-то торопился, шагал по проселку, через поле, к роще. Березы стояли неподвижно, ни один листок не шевелился в густой духоте. Когда он вошел в сквозную тень листвы, стало прохладно, потом и тут настигла жара, не полевая, пахучая, потная, с пыльцой, здесь была томная, как в духовке. Он остановился перед березкой, кто-то окорил ее, открылся испод, гладко бордовый, с шелковым блеском. Вдали просвечивал луг, был он розовый от клевера. Помнится, как Погосов прижался щекой к березе, обхватил ее и стал частью этой лесной истомы, слился с ней.
Помнилось что-то еще, может, он расчувствовался, заплакал, те слезы его казались теперь странными, вспоминая, он слегка взволновался, но волновался памятью ума, было жаль, что это все ушло из жизни сердца, видимо, навсегда.
- Что происходит, мы куда-то удалились?
- Ничего, ничего, - сказала Лера, - это интересный поворот.
Погосов подозрительно посмотрел на нее.
- У вас все замеряется? Все?.. Поцелуи тоже?
Лера покраснела.
- Дорогой Сергей, - произнес Грег, - вам надо разобраться, в каком времени вы находитесь. Вы передвигаетесь по шкале, не видя ее целиком. Попробуйте продвинуться еще немного, вам кое-что прояснится.
- С меня хватает, - буркнул Погосов.
Пока шли разговоры, на экране исчез Погосов, за ним и Лера. Осталось книгохранилище, в котором никого не было. Куда они подевались, неизвестно. Ощущение было такое, как будто он смотрел в зеркало и перестал в нем отражаться. Абсурдное, неприятное чувство. Он не то что бы привык, но смирился с тем, что существует тот Погосов, внутренний, каким-то образом выведенный наружу, и теперь он испытывал некоторое беспокойство.
Каким образом он сумеет объяснить происходящее, кто ему поверит, для Погосова должно было существовать хоть какое-то научное толкование, для него и для всех его друзей. Шмыгая всегда мокрым носом, Фрумкин не преминет язвительно поддержать его: давайте верить Сереже, потому что сие полностью абсурдно, наша страна сильна абсурдом, как сказал мэтр Щипаньский: \"Умом Россию не понять, ее абсурдом надо мерить\", - и тэ пэ.
Но сам Щипаньский бы поверил. И сразу вспомнилось кое-что из их последней встречи. Был юбилей старика. Погосов поехал с Надей. Купили букет, Погосов хотел еще торт, Надя торт отвергла - банально, едем к великому ученому, учителю Погосова, члену-корреспонденту, надо что-то элегантное, в то же время интеллигентное, к примеру, хороший галстук. Выбирала долго, допытывалась, какие у мэтра глаза, шевелюра, какие костюмы он носит. Нaсчет костюмов Погосов не помнил, помнил, что старик выглядел всегда щеголем, ходил с тростью, большое кольцо, а на семидесятипятилетии в Доме ученых появился в бабочке.
Профессорские дома, как их называли, стояли в парке. Бордового кирпича, основательные, среди гладких могучих сосен. В подъездах метлахская плитка, мраморные камины, швейцарская. Давно не бывал Погосов в этом доме, поэтому так поразили его грязь и разорение. Окна разбиты, стены исписаны, под ногами хрустит битое стекло.
На дубовых дверях сохранилась медная дощечка: \"Альберт Казимирович Щипаньский\".
Передняя была забита ящиками, мешками. С криком носились черноголовые ребятишки, они проводили к профессору.
Гостей собралось немного, двое престарелых друзей, племянница Щипаньского, ее сын, рыжий юноша с косичкой. Хозяйничала старенькая, вся в кружевах, институтская библиотекарша, она звучно расцеловала Погосова. Сам профессор удивил Надю, он никак не походил на описание Погосова, ничего величественного - лохматый, тощий, верткий старикашка, иначе не назовешь, склеротичный румянец, горбатый лиловый нос, нижняя губа выпячена, в большой зеленой женской кофте, его можно было принять за клоуна, за уборщика, только не за профессора.
Угощали картошкой с селедкой, кислой капустой, свеклой, колбасой. Главное блюдо выставила библиотекарша - пирожки с капустой. Щипаньский посмеивался над скудостью стола: у меня разговоры большие, а хлеб-соль маленькие.
Пили водку, стояли еще банки с пивом. Могучим басом старик объяснял холодину: не топят злодеи; объяснял тесноту своего бывшего кабинета: ныне здесь и спальня, и гостиная - все, что осталось от квартиры, остальное сдаю гонимым сынам Кавказа - чеченцам. Вдобавок последние деньги ушли на ремонт надгробия на могиле жены - бронзовый барельеф сперли. Галстук привел его в бурный восторг, он повязал его поверх кофты то ли смеха ради, то ли от доброты. Надя смутилась, блистающий золотыми звездами галстук в этой закопченной комнате, среди ободранной мебели выглядел нелепо, так же как и Надино длинное бархатное платье.
Погосов вспомнил, как на прошлом юбилее в Доме ученых читали правительственную телеграмму, в которой министр поздравил Щипаньского за учебник по
п р и л е ж н о й математике - это вместо п р и к л а д н о й математике.
Никто не удивлялся, что на сей раз восьмидесятилетие нигде не отмечали. Никому не было дела до бывших корифеев. Говорили о насущном. Выяснилось, что чеченцы Альберту Казимировичу за жилье перестали платить, у них теперь статус беженцев, что сие означает, неизвестно, но ему нечем оплачивать квартиру.
- Черт с ними, на улицу не выгонят, - сказал Щипаньский, - а вот телефонная и почтовая связь безденежья не терпят. Особенно терзают иностранные корреспонденты, они привыкли, чтобы им отвечали.
Всех ужасали цены на лекарства.
- Постричься - двести рублей берут башибузуки! - гремел Щипаньский.
Но получалось у него не желчно, а с веселым превосходством олимпийца.
- Как вы думаете, это надолго? - спросила Надя, и все поняли, о чем она.
- Для меня навсегда, - сказал Щипаньский. - Одна надежда, что после смерти все кончится, ежели никакой загробной жизни нет. Лично я от нее откажусь. Не станут же там меня принуждать. Религия считает, что в том или ином виде мы должны существовать вечно. А если вечность меня не устраивает?
Зазвонил телефон. Из Калифорнии звонил ученик Щипаньского Родион Чугаев, сказал, что вечером соберутся в ресторане щипаньцы, устроят большой Альберт-ор.
Щипаньский передал трубку Погосову, слышимость была отличная. Родик спросил: - Как старик? - Отлично. - А ты? - И я. - Не собираешься к нам?
Нет. - Напрасно.
Когда-то они вместе ходили на семинар Щипаньского, ныне многие из той компании обосновались в Штатах. Родик получил лабораторию и приличный грант.
Альберт-op, ор всегда стоял несусветный, только голос Самого мог перекрыть всех.
- Видите, дядя, как вас чтут! - воскликнула племянница, слезы блеснули в ее глазах. - Если бы жив был Иоффе...
- Это время \"Пролетарии всех стран, соединяйтесь!\".
- Пролетарии кончились, - сказал молодой человек.
- А куда они делись? - спросил кто-то.
- Шут их знает. И слава богу, что кончились. А вы, Сергей, почему не с Родиком и другими?
- Потому что я с вами.
- И зря. На меня больше не надейтесь.
- Это почему?
Щипаньский подмигнул с загадочностью,
- Я нынче по другому ведомству занят.
По дороге сюда Погосов рассказывал Наде про феноменальное чутье учителя. О его предсказаниях ходили легенды. Посмотрев кандидатскую работу Погосова, таблицы, кривые, Щипаньский поморщился: должно получиться что-то другое. - А что именно? - Не знаю, мне так кажется. - Так ведь эксперимент показывает... - Экспериментально можно подтвердитъ любую чушь! - Но все же откуда вы взяли, за счет чего? - А шут его знает! - Он весело разводил руками. - Впрочем, как вам будет угодно.
И оказывался прав. Каким-то образом предчувствие истины приходило к нему. С годами Погосов уяснил суть его дара - это было умение отделять существенное от несущественного.
Чай пили из хрустальных стаканов, ложки серебряные с монограммами, пили вприкуску - традиция этого дома.
Погосов вспомнил, как на каком-то семинаре при жалобах нa высокое начальство Альберт Казимирович объявил: прошу усвоить раз и навсегда - оное на то и создано, чтобы мешать нам работать. Оное следует примеру Российского государства, которое всегда ожесточенно боролось с его лучшими умами.
Таких историй о Щипаньском ходило множество. Он обладал, как выразилась библиотекарша, strange attractor - мощным полем притяжения. Его ученость никого не тяготила, а привлекала неожиданными блестками мысли, большей частью, еретичной. Еретики - вид редкий в России, почти истребленный, немудрено, что к Щипаньскому молодежь тянулась. К тому же он любил озадачивать своими вылазками то в живопись, то в музыку. Вот и сейчас, к чему это было, Погосов не уследил, услыхал только громовой вопрос, обращенный ко всем: какая есть наилучшая картина Эрмитажа? Никто не осмелился ответить, и Щипаньский победно объявил: \"Возвращение блудного сына\" Рембрандта. Доказывать не буду, среди вас есть специалисты?..
- Моя жена - искусствовед, - сказал Погосов.