— Holy shit!

Там, снаружи, из белого автомобиля модели шестидесятых годов выходил мужчина. Рослый, гибкий и крепкий, похожий на арабского полководца, готового дать отпор крестоносцам. В общем-то ничего уж такого особенного… но лишь на взгляд обычного человека. Мамба, которая обычным человеком ни в коем случае не была, видела правду. Мужчина, без сомнения, был Посвящённым. Причём Посвящённым из Старшей колоды. Достоинство его определить было нельзя, только то, что оно было очень высоким. Может, и вообще, что называется, выше крыши. Даже если крыша принадлежит Эмпайрстейт-билдингу.

«Вот это да! Козырный, — вздрогнув, оценила Мамба. Помрачнела, задумалась, искоса глянула на Абрама. — И что ему в здешних лесах?»

Абрам не ответил. Он спал.

Англичане. Пещёрка

Номер в пещёрской гостинице настроил Робина Доктороу на философский лад. Ни ванны с наклейкой «стерильно», чтобы смыть усталость и пыль дальней дороги, ни телевизора, работающего от спутниковой тарелки, чтобы узнать, не произошло ли чего в мире за время поездки. Доктороу знал, что на самом деле обеспечить этим постояльцев не так уж и сложно, если, конечно, ты хочешь, чтобы они когда-нибудь снова у тебя остановились.

Оставалось предположить, что хозяева «Ночного тарана» не были заинтересованы в возвращении своих гостей. Сперва это показалось Доктороу непостижимым. Потом он вспомнил, что Пещёрка покамест не фигурировала ни в каких туристических святцах. Это он установил ещё дома, сразу после разговора с леди Тамарой. Ну а там, куда не заглядывают туристы, пятизвёздочные отели редко встречаются.

«Пятизвёздочные — ладно, но бойлер для горячей воды в подвале можно было поставить? Жидкое мыло купить? Туалетную бумагу, наконец?..»

Выйдя в коридор, он увидел профессора О\'Нила, запиравшего свой номер.

— Вы, случаем, не знаете, где сэр Генри? — спросил Доктороу, ожидавший молодого барона для серьёзной беседы.

— Он внизу, на парковке, — ответил О\'Нил. И добавил фразу, от которой у Доктороу сразу потеплело на сердце: — Помогает леди Тамаре с автомобилем.

Когда они спустились на парковку, мелкий тюнинг уже подходил к концу. Наследник миллионного состояния как раз приклеивал последнюю полоску скотча, а Тамара Павловна складывала в сумку последние мелочи, извлечённые из обжитого было бардачка. Естественно, прежде, чем лично браться за дело, Макгирс посетил вместе с леди Наливайко местные предприятия автосервиса. Увы, для гарантийного ремонта «Патриота» они оказались не лицензированы. Возможно, пещёрские Кулибины и сумели бы реанимировать увечный стеклоподъёмник, но всю прочую гарантию Тамара Павловна потеряла бы безвозвратно. На это она пойти не решилась. Мало ли какая болячка выявится у автомобиля назавтра, опять же крестовина, коробка… и потому зияющий проём на месте сгинувшего стекла попросту заклеили пластиком. Для этого Макгирс раскроил ножницами плотный иссиня-чёрный пакет с надписью белыми буквами: «Россия — страна возможностей».

О том, что машина, и так оставшаяся без сигнализации, окажется вконец беззащитна перед лицом злоумышленника, беспокоиться, по его мнению, не следовало. Пещёрские жулики и пьянчужки могли ещё позариться на магнитолу или потырить забытый в бардачке кошелёк, но угоны здесь случались исключительно редко. Да и то большей частью по ходу криминальных разборок.

Уж что-что, а ситуацию с преступностью в райцентре Макгирс знал хорошо.

— Спасибо, юноша, вы реабилитированы, — улыбнулась Тамара Павловна, пожимая руку молодому барону. — Пойду поищу штаб-квартиру экспедиции. На вахте сказали, она на нашем этаже.

— На вахте? — удивился О’Нил.

Пришлось пояснить:

— На ресепшене.

Робин Доктороу вежливо поклонился даме и мягко, но очень решительно взял за рукав Макгирса:

— Итак, сэр Генри, вы уже уладили свои дела?

Прозвучало немного двусмысленно. Говоря об улаживании всех дел, обычно имеют в виду написание завещания и возврат последних долгов накануне смертельно опасного предприятия. Доктороу только хотел поспешно добавить «…с вашими пассажирами», но не понадобилось.

Со второго этажа гостиницы сквозь распахнутое окно долетел гневный голос:

— Это не гостиница! Это даже не псарня, потому что собак в таких условиях только на корейском рынке содержат[72]! И майор твой — мокрица в кедах, а не секретный сотрудник… Давай, такую мать, договаривайся на завтра, не то я сама за дело возьмусь!

Макгирс выслушал это, не дрогнув ни одним мускулом. Если Робин Доктороу что-нибудь понимал, его подопечный раздумывал не о «мокрице в кедах», а о том, куда могла звонить темнокожая иностранка.

— Я помню, сэр, мы хотели поговорить, — кивнул он затем. — О моей жизни вообще… и о профессоре Наливайко.

Видно было, как лихорадочно он просчитывал варианты, как отчаянно боролся с собой. Соприкоснувшись хоть раз, потом очень трудно отмыться от пропусков, допусков, государственных тайн, ужасающих секретов и инквизиторских статей. Захочешь уйти, и незримая рука может мигом перекрыть кислород.

Робин Доктороу отлично понял его состояние. Он заглянул ему в глаза и твёрдо спросил:

— Генри, мальчик мой, на кого ты так хотел походить в детстве? Надеюсь, не забыл?

Спросил как учитель ученика, заставляя вернуться во времена, когда ещё плавали кораблики в парковом пруду.

— На сэра Оливера Кромвеля[73], — расправил плечи Макгирс. Казалось, он даже стал выше ростом. — На первого лорда-протектора.

— Ещё раз — и погромче, — придвинулся к нему Доктороу. — Я плохо расслышал!

— На сэра Оливера Кромвеля! — не опустил глаз Макгирс. — На первого лорда-протектора!

— Ну так будьте на него похожи! — Доктороу положил Макгирсу руку на плечо и с неожиданной силой тряхнул. — Довольно колебаний, сделайте выбор и следуйте принятому решению. Только помните, что речь идёт о воле барона, о чести вашей семьи и о слове, данном мной и профессором О’Нилом… Чёрта ли собачьего вам в этой службе, от которой за милю непотребством разит?

И Генри Макгирс, девятый барон Сауземптонский, решился. Он начал рассказывать — сперва вполголоса, заикаясь и поминутно оглядываясь. Потом всё увереннее и спокойнее.

Картина вырисовывалась попросту жуткая.

Русский учёный Наливайко, оказывается, после отлучения от официальной науки угодил в дурную компанию. Соратник покойного лорда Эндрю теперь якшался с дезертирами, террористами и ворами. И вместе с этим сбродом успел наворочать таких дел, что на самое ближайшее время против его подельников были запланированы решительные меры. Самого радикального свойства.

Более того, дальнейшее пребывание в Пещёрке представлялось крайне небезопасным. Буквально на днях неподалёку пройдёт специальная операция под кодовым названием «Чистое небо». Её задачи и характер пока никому не известны. Их знает только начальство, увенчанное огромными звёздами. Но если сопоставить просочившиеся слухи, тонкие намёки и случайно брошенные фразы, получается, что надо удирать, как удирало пол-Америки от Мексиканского залива во время атомного кризиса[74].

Удирать как можно дальше и от райцентра, и от доктора Наливайко… Вот так.

А вы — приватное поручение.

— Весёлая история! — проворчал О’Нил, и его бледно-голубые глаза зло блеснули. — Стало быть, «самого радикального свойства»? Не поясните ли?

— Да такие, что радикальнее некуда, — мрачно ответил Макгирс. — При Сталине в России было выражение: нет человека — нет проблемы. И по сей день кое-кто так говорит. И не только в России…

В начале этого разговора ему было страшно. Безумно страшно, так что подкатывала тошнота. Потом наступило что-то вроде освобождения. Ну перекроют кислород, ну убьют, дальше что? Ливерпульскую верфь всё равно на тот свет с собой не возьмёшь…

— Господи Всеблагий, что же это делается? — прошептал Доктороу. — Как богопротивна эта возня! Когда, наконец, предводители наций задумаются о ценности жизни?..

— О нет, сэр Робин. — Генри Макгирс вдруг нервно рассмеялся. — Я не прячусь за углами в чёрной маске и с пистолетом. Я не убиваю людей, я просто пожарник.

— О! Так вам удалось воплотить мечту своего детства?..

— Вы не поняли, сэр Робин. Не «пожарный», а именно «пожарник», — грустно уточнил Макгирс. — Увы, я не езжу на большой красной машине, я, скорее, наоборот… Я поддерживаю огонь и жгу, что мне велят. Следы, улики — всё-всё… Так, чтобы в природе не оставалось даже намёка на компромат! Так, чтобы их как будто вовсе не существовало…

Доктороу задохнулся от ужаса, подумав о мёртвых телах, сбрасываемых в багровые бездны топок. Хладнокровный О’Нил обратил внимание на грамматическое соответствие.

— Кого это «их»? — поинтересовался он и сплюнул далеко, по-хулигански, сквозь зубы. — Пришельцев? Инопланетян? Махатм из Шамбалы?.. Чем эти ваши русские опять грозят цивилизованному миру?

— Не знаю, — честно признался Макгирс. — Но «они» везде. В правительствах, в парламентах, в генштабах… И потому я должен жечь. Всё, что мне велят. Даже беззащитных маленьких зверьков, погибших в тесных клетках от недокорма. А я, — он вдруг всхлипнул и сгорбился, вспомнив несчастных норок с фиктивной зверофермы, — их жечь не могу. Я их хороню. По периметру, вдоль ограды. В русской земле, на которой так много места для могил…

— Сэр Генри, возьмите-ка себя в руки! — сурово и строго проговорил Доктороу. — Не забывайте, что ваши предки хаживали с палашами грудью на врага. Не забывайте, что вы барон и лорд… Итак, сэр, вы с нами? Вы поможете нам найти профессора Наливайко?

У него самого даже не возникло мысли обсуждать с О’Нилом — искать или не искать. Ведь каждый человек стоит ровно столько, сколько стоит данное им слово. Именно этим измеряется джентльмен.

— Да, сэр Робин, я с вами, — ответил Макгирс. — Я хочу ездить на пожарной машине, а не давать поводы к её вызову… Мне только нужно вернуться на базу, влезть в компьютер и узнать последние координаты дурной компании Наливайко. Если не случится никакого форс-мажора — не посыплются кирпичи на голову, как говорят русские, — вернусь часа через три.

И чёрт с ним, если так и не придётся воспользоваться унаследованными деньгами. Честь важнее.

— Мальчик мой, — с чувством отозвался Доктороу, — другого ответа я от вас и не ждал.

Колякин. Страшный сон

Вообще-то, Колякину сны снились редко. И уж ночными кошмарами он не страдал никогда. Но в эту ночь ему приснилось такое, что кошмаром назвать не поворачивался язык, тут следовало подобрать другое, гораздо более масштабное слово. Какие там надвигающиеся смутные силуэты, какой поезд, с пути которого никак не унесут вдруг ставшие ватными ноги!.. Это всё чепуха, следствие неудачного положения головы на подушке, — начхать и забыть. Да и не был Колякин такой чувствительной барышней, которую выведут из равновесия случайные игры спящего разума. Но сегодняшнее!..

Во сне он приехал на свиноферму…

Если бы камера снимала в этот момент его лицо на подушке, мегапиксели точно запечатлели бы на нём выражение умиления и совершенного счастья.

Однако потом внезапно распахнулись ворота и появилась ветеринарная служба, сопровождаемая каким-то незнакомым ОМОНом. «Африканская чума, — объявили встревоженному Колякину. — Ваше поголовье должно быть уничтожено»[75].

И начался фильм ужасов. Да не тот проходной, полупародийный, где толпами бегают ожившие мертвецы, а высококлассный, от которого по-настоящему страшно. Не подействовало ни майорское звание, ни иные обстоятельства, официальные и не очень, ни даже предложение денег. Колякину, пытавшемуся кого-то остановить, заломили руки и пристегнули наручниками к забору, а ветеринары с силовиками повели себя точно фашисты на захваченной территории. Взрослым свиньям сделали какие-то уколы, выволокли бесчувственные туши во двор, облили бензином… Уколы оказались хилые — в дымном пламени вскидывались визжащие тени, ковш экскаватора опрокидывал их обратно в костёр и придерживал там, пока не прекращали визжать. Колякин внятно различил страшный предсмертный крик Карменситы… А на маленьких поросят инъекций даже не тратили — ловили по одному, по два, несли наружу и закидывали в огонь. Колякин бился возле забора, кричал что-то невнятное, чувствовал, что седеет, и ничего не мог сделать. Только отмечал здравой частью рассудка, что рожи у ветврачей и омоновцев как-то странно искажались, меняя человеческие черты на более хищные, страшные, лишённые привычной мимики и эмоций…

Что уж тут говорить — проснулся майор в ледяном поту. Выпрыгнул из постели, постоял, трясясь, босыми ногами на холодном линолеуме и понял, что вечером крепко задумается, прежде чем вновь опустить голову на подушку.

С тех пор минуло несколько часов. Жуткий сон, как это обычно бывает, несколько поблёк, отодвигаемый из сознательного в бессознательное дневными заботами и делами. Другое дело, что Колякин твёрдо положил себе непременно заехать на ферму, погладить тёплый пятачок Карменситы — его любимице, кстати, вскоре предстояло вновь обзавестись полосатым потомством — и с чистой совестью вытереть лоб: «Ф-фух, и приснится же такое…»

Однако пока до этого было ещё далеко.



«А ведь прав был Гоголь. Ох прав… — Колякин затормозил перед очередной ямой, переключил передачу и в облаке густой пыли покатил вперёд. — Небось классиком даром не назовут…»

Зелёная «четвёрка» тащилась по бугристому, с провалами, как от авиабомб, грейдеру. Колякин возвращался со станции железной дороги, откуда, хвала Аллаху, его жена с дочками благополучно отбыли в Бийск, к тёще, подальше от Пещёрки и всех творившихся здесь безобразий. Как и присоветовал Федот Евлампиевич Панафидин. Федот Евлампиевич тоже, без сомнения, метил в классики, плевать, что не написал ничего про Тараса Бульбу. Зато видел бы Гоголь, какие у него в запонках бриллианты!

— Ну, так твою и растак, скоро ты кончишься? — обматерил Колякин дорогу, тормознул перед новой ямой… И тут, усугубляя обстановку, проснулся его мобильный телефон. Проснулся так, словно ему тоже приснилось страшное, что-нибудь типа свалки отказавших мобильников и утюжащего тяжёлого бульдозера. Телефон завибрировал и от ужаса затянул: «По тундре, по железной дороге, где мчит курьерский Воркута — Ленинград…» — Фу-ты, чёрт! — Как назло, Колякин не смог сразу вытащить «Нокию», потому что от расстроенных чувств забыл выложить её на сиденье, оставив вместо этого в кармане, а машина как раз кренилась над очередной ямой. Выбравшись наконец на ровное место, Колякин затормозил, порылся в кармане и глянул на светящийся экран. — Да, Гоголь точно был прав…

Звонил его заместитель Балалайкин. И, видит Бог, не к добру. Ведь сказано же было ему — не Богу, а Балалайкину — ясно и понятно, что его, Колякина, нет и не будет, убыл с концами по оперативной части. То бишь вначале на вокзал, потом на свиноферму. Так ведь нет, один хрен звонит. О Гоголь, Гоголь, ты воистину столп…

— Ну что там у тебя, старлей? — нажал кнопку Колякин. Послушал, засопел, нахмурил рыжую бровь. — Значит, говоришь, генерал? Полковник? Рвёт и мечет? Ладно, еду, такую твою мать. Да не твою, Вадик, не твою, я так, фигурально…

Сунул мобильник обратно в карман, выругался напоследок и порулил дальше. Эх, Карменсита…

Оказывается, пока он сажал в поезд семейство, в колонию наведался аж сам генерал. Соответственно, хозяин зоны рвёт, мечет, писает кипятком и желает немедленно видеть майора Колякина.

Вот тебе и тёплый ласковый пятачок, и доверчивые мордочки малышни… Может, как раз на это намекал ему сон? Если так, то, право, намекать можно было и поделикатнее. А то ведь инфаркт недолго схватить.

Майор крутанул руль, объезжая ямину, зацепил колёсами другую, подпрыгнул на сиденье, сбавил ход, и в окошко полезли завихрения пыли. Тащились за окнами хмурые осины, жужжала набившаяся в салон мошкара, в подвеске престарелой «четвёрки» страдала замученная душа. Однако не подвела, зелёная, благополучно доставила Колякина в зоновские пределы. К самому что ни есть серьёзному забору, усиленному по трёхметровому бетонному гребню колючей «егозой»[76]. Антураж дополняли вышки с автоматчиками, здание КПП и недреманные зенки ртутных ламп, щедро установленных по периметру.

«На работу, блин, как на праздник». Майор крутанул «вертушку», миновал караулку, прошёл плац и, поднявшись по ступенькам на крыльцо, отворил дверь приземистого здания администрации.

Начальник зоны полковник Журавлёв находился на месте. В просторном, обшитом дубом кабинете всё было под стать хозяину, кряжистому, заматеревшему. И письменный стол, выдолбленный из цельного пня, и пол, зеркально блестевший мебельным лаком, и плюшевые мохнатые портьеры, и сейф, сваренный из бронеплит от «Т-34», найденного в ближних болотах. На стенах вперемешку висели рога, кабаньи головы, волчьи шкуры и творения упорных человеческих рук, выполненные в стиле античной мозаики. Только материалом послужила не смальта, не керамическая плитка, не благородный камень, а… зубы. Выдернутые твёрдой рукою дантиста человеческие зубы, кариозные и не очень. Ибо художницей была Ирина Дмитриевна, супруга Журавлёва, работавшая в колонии стоматологом. Особенно удался ей портрет российского президента, только, не подумайте плохо, не нынешнего — давнего, за номером первым. Зубы, отображавшие благородную седину, выглядели безупречно-белыми…

— Разрешите?

К полковнику Журавлёву Колякин дышал ровно, по-человечески уважал и совершенно не боялся. Ещё не хватало бояться. Как всякий опытный опер-безопасник, Колякин держал в надёжном месте гору компромата на своего шефа. Если что не так, мало не покажется. И Журавлёв, естественно, об этом догадывался.

— Андрей Лукич, едрёна вошь, ну где тебя черти носят? — Полковник указал на стул. — В самый, блин, ответственный момент. В мгновение, о котором лучше не думать свысока.

С Колякиным он разговаривал строго, но человечно, не дай Бог, чтобы через губу. Мало что опер первый сорт, так ещё и хозяйственник экстра-класса. Кабаком да свинофермой заниматься — это вам не варежки шить. Ну и зачем огорчать курицу, которая золотые яйца несёт? Отчисляет наверх ежемесячно долю честную… и очень немалую. В войсках ведь главное что? Отход и подход к начальству.

— Так ведь, Панкрат Фокич, я по этой, по оперативной части, — глазом не моргнув, соврал Колякин, честно глянул туда, где почти срослись полковничьи брови. — А что, извиняюсь, за момент?

Ибо генерал на своих лампасах вечно приносил, гад, беду. Очередную постановку боевой задачи — поди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что. А уж свининку-то парную как уважал! Молочного поросёнка сожрать мог в одно лицо. Гречневой кашей фаршированного. Под литр французского «Камю». Сожрать, рыло утереть и не подавиться. Ну нет бы не в то горло попало…

— В общем, майор, слушай сюда, — вздохнул Журавлёв. — И слушай внимательно. Как там этот чёрный? Который негр. Ну тот, по фамилии Бурум.

— Жив, паскуда. — Колякин засопел. — Лежит на больничке как у Христа за пазухой. Уже ходит, гад, и не под себя. Похоже, всё-таки оклемался.

И, точно мало было страшного сна, перед глазами невольно поднялась недавняя явь: изрытая дорога, душный автобусный салон и оборзевшие гопстопники с «калашами» наперевес. А в паханах у них — чёрный по фамилии Бурум. Который должен по идее лежать в гробу, но вместо этого лежит под одеялом, словно ему тут курорт. Вот такая вселенская справедливость.

— Значит, говоришь, оклемался? Ну и ладно. — Полковник снова вздохнул. — К нему из Африки прибыла родня. Старшая сестра и братишка. В общем, велено Буруму устроить свидание. Длительное. На трое суток.

На скуластом лице Журавлёва, заставлявшем вспомнить хорошего ротвейлера, застыла мука. Будто над головой у него висел невидимый дамоклов меч и чья-то властная рука держала шнурок.

— Что?!. — не смог сдержаться Колякин. — Чёрному? Свиданку? Этому урке? Побегушнику? Организатору гоп-стопа? Да они же мне «калашниковым» грозили! Посягали на мою жизнь! Честь попирали! Очко обещали на немецкий крест разорвать!..

— Ну так не разорвали вроде. — Журавлёв третий раз вздохнул, понурился и посмотрел Колякину в глаза. — Ты ведь, Андрей Лукич, не маленький. Не первый год замужем. Понимаешь политику партии. А если партия говорит «надо», комсомол отвечает «есть». В общем, завтра к десяти часам заезжай в пещёрскую гостиницу, забирай негрову родню и вези её сюда, в помещение для длительных свиданий. Хрен с ним, пусть будет день свободы Африки. Нехай общаются. Вы меня поняли, майор?

Ещё бы Колякин его не понимал! Таких гаражей с добром, как у него, у полковника было штук десять, а может, и поболее. Это не считая квартиры на себя, бунгало на сестру, хором на жену и дворца на тёщу. А активы в банке, а с пуд, наверное, рыжья, а кубышка в погребе под бочкой с кислым квасом? Полковник Журавлёв был птицей большого полёта и хотел в основном одного — дотянуть на бреющем до пенсии, забиться в родовое гнездо и сидеть там, не высовываясь, подальше от экономических и политических бурь.

Очень понятное желание…

— Так точно, Панкрат Фокич, у матросов нет вопросов. — Колякин встал, посмотрел на портрет гаранта работы дамы-стоматолога — Ирину Дмитриевну зэки метко прозвали Фрау Абажур[77], — вяло отдал честь и отправился к себе.

— Товарищ майор, за время вашего отсутствия без происшествий, — встретил его Балалайкин. — Ну, если не считать генерала.

Глаза у него были сытые и какие-то снулые, как у обожравшегося кота. Хотелось взять его за шкирку и как следует потрясти.

— Что там по Нигматуллину? — Колякин по-хозяйски сел, изобразил строгий взгляд, положил на стол фуражку. — Ничего новенького?

Честно говоря, ему было сейчас глубоко плевать и на Нигматуллина, да и вообще на всю эту собачью службу, — душу, сердце, голову, селезёнку внезапно переполнила едкая муть. Говорят, примерно так действует запах скунса — не просто вызывает физическое отвращение, но ещё и заставляет видеть в чёрном свете весь мир. Колякин вдруг с убийственной ясностью осознал, что жизнь как таковая не стоила выеденного яйца, что закон — это не закон, а игра в одни ворота, что всё куплено и продано, что справедливости нет — и не стоит надеяться, что хотя бы внуки увидят её. Дулю! Ко времени, когда они родятся и подрастут, всё станет только хуже…

Сразу захотелось выпить, и выпить крепко. Так, чтобы поменьше мыслей. А также и снов.

— Никак нет, — пожал плечами Балалайкин. — Ищем, товарищ майор. С собаками…

Он тоже был явно весьма не прочь выпить. Весьма, весьма.

— Ладно, — махнул рукой Колякин.

Встал, вытащил из недр сейфа дело поганца Бурума. Ну да, так и есть. Точнее, нету. В графе о близких родственниках — никого[78]. Ни старшей сестры, ни младшего брата, с которыми завтра назначено рандеву. Купили, падлы, и генерала, и честь, и совесть, и справедливость, и закон. Всё, сволочи, скупили на корню. Покрыл золотой телец российскую некормленую бурёнку…

Немного странно только, что очередной кусочек России купили негры, а не китайцы. Наверное, разбирали остатки.

Братаясь в душе с куклуксклановцами, Колякин убрал дело в сейф, сел и стал тереть ладонями лоб. Отчаянно хотелось чего-то доброго, светлого и надёжного. Может, к Карменсите поехать?.. Нет, с таким настроем нельзя, свиньи — дело святое. Тогда, может, в «Вечерний звон»?.. Ага, к стукачам, ворам, ублюдкам, новым русским, которых «демократкой» бы в харю, так чтобы вдрызг…

Выход оставался один. Исконно российский. Колякин сконцентрировался на нём и ощутил, как рот наполняет слюна. Он купит литр «Абсолюта», а к нему сала, капустки, малосольных огурчиков. Дома сварит картошки в мундире и… Вот оно, испытанное оружие против лишних мыслей. Мегатонна, после которой в голове не останется вообще ничего.

И вряд ли приснится…

Не в силах оставаться в казённых стенах, он поднялся, сделал круг по кабинету и взглянул на Балалайкина, изображавшего активность:

— Вадик, ты меня уважаешь?

— Я? Вас? — Тот перестал терзать бумагу, вскочил, посмотрел на Колякина как на икону. — Да я, Андрей Лукич, за вас… Глотку. Сонную артерию. Вот этими зубами!..

Зубы у него были так себе, жёлтые, прокуренные, нестройным частоколом. Но, судя по уверенному тону, острые.

— Молодец, ценю! — сурово кивнул Колякин. — Только глотку не надо. И сонную артерию тоже не надо. Просто, если спросят, скажи, что я уехал на встречу с информатором. По поводу вчерашнего «кидняка»[79]. Понял? Повтори.

Балалайкин бойко повторил, Колякин кивнул и вышел из кабинета. Выбрался на воздух, миновал КПП и с наслаждением глотнул свежего воздуха. Близился желанный миг: водочка, закусочка, — а потом никаких мыслей. Предстояло только заехать в Пещёрку, заглянуть в магазин. Колякин, вообще-то, предпочёл бы рынок, но на дворе вечер, все небось убрались по домам. Скоро спустится туман, и тогда какая, к бесу, торговля…

«Ещё селёдки возьму. И сметаны к ней, чтобы залить. И не сало, а шпик. Венгерский, с розовыми прожилками, в красном перце…»

Колякин проглотил слюну, торопясь, влез в машину, привычно повернул ключ и… услышал только ленивое стрекотание стартёра. Двигатель не отзывался. Аккумулятор, похоже, приказывал долго жить.

«Боженька, если Ты есть…» Немного подождав, майор снова повернул ключ зажигания. Результат был тот же.

Водочка, селёдка и ароматный венгерский шпик, только что щекотавший перцем ему нёбо, — вся эта благодать начала вдруг отодвигаться в недостижимую даль.

— Ну пожалуйста, моя девочка, давай. Давай выручай, заводись, помру ведь… — с мукой прошептал Колякин, в третий раз взялся за ключ… и случилось чудо — его услышали на небесах, «четвёрка» ожила, с рёвом тронулась, кашлянула, чихнула… и покатила вперёд.

Колякин благодарно погладил руль и надавил на газ, плюя на скоростные лимиты. Действительно, промедление было смерти подобно. Опустится туман, повиснет молочная пелена — и всё, придётся ползти черепахой. И хорошо ещё, если просто ползти. Здешний туман — штука непростая, того и гляди, свернёшь не туда и вместо вожделенного магазина увидишь перед собой разобранный мост…

Однако ангел-хранитель не оставил майора. Колякин без промаха выскочил на асфальт, вихрем влетел в Пещёрку, описал вокруг памятника дугу и причалил у магазина.

Это почтенное заведение около месяца назад сменило хозяев, вывеску, статус и ассортимент, став круглосуточным. Чувствуя себя победителем, Колякин толкнул дверь, ступая на чистые плитки, в цивилизованное тепло и яркий искусственный свет… Кутить так кутить! Колякин взял не литр «Абсолюта», а два, чтобы уж точно хватило. Не торопясь — а куда теперь торопиться! — выбрал без малого целый свиной бок, осторожно устроил в тележке белый стакан отличной местной сметаны, большую банку селёдки, изрядный контейнер капусты, ведёрце малосольных огурчиков — даже сквозь полиэтиленовые стенки видно, какие хрустящие. Подумав, добавил хлеба, масла и солёного чеснока. Расплатился, перегрузил добытое на заднее сиденье машины, уселся, вставил в замок ключ зажигания, вздохнул, повернул…

Ох, святые угодники! За что?!

Двигатель молчал. Так молчал, словно рывок до Пещёрки был его лебединой песней и последним полётом. Только издевательски хихикал стартёр. Ишь, мол, разбежался. Малосольных огурчиков захотел…

Колякин обречённо вылез из машины, со скрежетом поднял капот, глянул в моторный отсек и содрогнулся. Штатная лампочка, как и следовало ожидать, не горела, свет от витрины падал мимо, ни фонарика, ни переноски у Колякина не имелось. Он видел только, что под капотом было ржаво, масляно и грязно. Какие-либо подробности возможно было различить только ощупью. Ага, притом что по улице серой стеной надвигался туман…

Исполнившись беспросветного отчаяния, Колякин забрался внутрь и всё-таки попробовал запустить непокорный мотор, хотя неошибающееся внутреннее чувство и подсказывало ему: всё, ангел улетел, ничего не получится. И точно. Двигатель так и не ожил.

Вот тебе и розовые прожилки, и огуречный хруст, и шведская бутылочка в отечественной росе…

И кстати, на чём прикажете везти завтра на свидание эту… африканскую чуму? На любимом «Мерсе», до которого сейчас ещё и хрен доберёшься?.. Ага, чтобы генерал узнал? Нет уж, лучше вовсе пешком…

— Господи!.. — прошептал Колякин.

На него ополчилось мировое зло, впереди разверзлась беспросветная чернота, и майор, зажмурившись, с силой ударил кулаком по рулю.

Удар вслепую пришёлся немного не туда, куда направлял его Колякин, и гудок «четвёрки» издал скорбный крик вопиющего в пустыне. Андрей Лукич вздрогнул, поспешно отдёргивая руку, у него перехватило дыхание, а в ушах отдался страшный вопль погибающей Карменситы — тот, из сна.

Однако его опять услышали на небесах. Его, «четвёрку» или Карменситу — не важно, важно то, что произошло новое чудо. Мягко всколыхнулся туман, площадь пропечатали шаги, и появился… Нет, не шестикрылый серафим, а российский страж закона в чине старшего прапорщика. Несмотря на некоторую помрачённость и сновидческий ужас, готовый вторгнуться в явь, Колякин узнал его сразу — это был местный кадр, из райотдела, вроде бы новый участковый. Фамилия у него ещё забавная такая была. Козлодоев? Козлодёров? Козлоклюев? Козлодранов?..

Реальность понемногу возвращалась на место, африканская чума посрамлённой уползала на своё место в закоулках сознания. Ко всем прочим чудовищам.

Участковый тем временем приблизился, постучал по крыше и спросил в открывшуюся дверцу:

— Ну что, земляк? Не едет?

Какая вам ещё субординация поздно вечером, да ещё в тумане.

— Не едет, старшенький, не хочет, — подтвердил майор, вылез из машины и, окончательно плюнув на чины, протянул прапорщику руку. — Ну, привет. Как там подпол Звонов? Папаху ещё не получил?

Настроение стремительно улучшалось. Как всё же здорово, что он не один в тумане. Есть ещё люди вокруг. Вот именно — люди, а не те кошмарные хари, бросавшие в костёр беспомощных поросят…

— Не, не получил. У генералов в Москве свои сыновья, — нейтрально хмыкнул прапорщик, пожал руку майору и хлопнул «четвёрку» по ржавому крылу. — А я тебя по ней сразу признал, ты у нас в отделе инструктаж проводил. Насчёт беглых зэков, мусульманина и негра… Завести попробуешь?

Посмотрел, как Колякин насиловал стартёр, и авторитетно кивнул:

— Жить будет. Это тебе не «Мерин», тут чудес не бывает. Или искры нет, или гореть нечему…

Ловко нырнул под капот, снял провод зажигания, пристроил конец на «массу», скомандовал заводить и почти сразу дал отбой:

— Всё, хорош, есть контакт. То есть искра есть. — Вернул провод на место, снял с бензонасоса шланг. — Давай!

Хихикнул стартёр, из шланга брызнуло, и в воздухе запахло бензином. Вот так, и искра присутствует, и гореть есть чему, а не работает. Значит, одно с другим встретиться не может.

— Карбюратор. Как пить дать — жиклёры, — вынес вердикт старший прапорщик, закрепил шланг и весомо, точно полководец, очертил план боевых действий: — Так, сейчас снимаем его на хрен и двигаем ко мне ужинать. Потом чистим, смотрим уровень и идём ставить железяку на место. Ну а уж дальше — по обстановке… Короче, мне бы отвёртку, плоскогубцы и рожковые ключи, дай Бог памяти, на восемь, на десять и на одиннадцать. Найдёшь?

Он говорил решительно, с явным знанием дела и уверенностью в своей правоте. И правда, как можно не помочь земляку, сослуживцу, однополчанину? У которого с ним что кровь, что служебное удостоверение одного цвета?

— Должны быть… — не вполне веря услышанному, отозвался Колякин. Судорожно вздохнул, с грохотом вытащил из-за заднего сиденья железный чемодан с инструментами и понёс его к свету витрины. — Пошарим сейчас…

«Четвёрку» ему чинил один расконвойный. Да вот беда — с месяц как освободился.

Старший прапорщик забрал у него чемодан и, устроившись на корточках, забренчал железяками.

— Так-так, это не то, это тоже не то… ага, вот и попались. Ну, теперь всё будет в ажуре.

Туман тянулся прядями, струйками распущенной в воде простокваши, однако нежданный спаситель, действуя ощупью, ловко снял корпус воздушного фильтра, затем пружинку и тяги приводов — и вот наконец от двигателя отделился сам карбюратор. Грязный, неухоженный, истекающий бензином.

— Промоем, почистим, ещё послужит, — завернул его в тряпочку старший прапорщик. Закрыл по-хозяйски капот, спрятал в чемодан инструменты. — Вот так, пока что всё. Давай, земляк, включай «Цезаря-Сателлит»[80] и двинули ко мне, подхарчимся. Отсюда совсем недалеко, минут десять пешочком…

— Момент, — спохватился Колякин, нырнул в салон и потащил наружу цветастые пластиковые пакеты. — Вот… от нашего шалаша вашему шалашу. Чем богаты…

Было подозрительно похоже на то, что чёрная полоса начала выцветать. И машина, чего доброго, побежит, и «Абсолют» со всеми сопутствующими вкусностями, как ни крути, потреблять лучше не в одиночку, этак по-английски, а с приятным сотрапезником, с которым — и это главное — делить совсем нечего. (Колякин был опытным опером-безопасником и потому со своими сослуживцами пить никогда бы не стал. Даже в ситуации вроде сегодняшней. Стук, бряк и барабанные трели в конвойной жизни никто не отменял…)

— Ого, майор, это дело! — Прапорщик взвесил пакеты на руке, весело мотнул головой и уверенно повёл Колякина сквозь туман, напоминавший уже не разведённую простоквашу, а ту самую сметану — запредельной жирности и несравненного вкуса. — Ты смотри, густой до чего! Давай, майор, не отставай. Кстати, тебя как? Андрей? Ну, знакомы будем. А я Владимир.

Мгави. Розовая гадюка

Небо на востоке зарделось румянцем, как будто там плескали крыльями взлетающие фламинго. Нежный шелковисто-розовый свет становился всё ярче, насыщеннее, стал напоминать размытую кровь и вдруг взорвался фантастическим сполохом золота. Дружно спрятались последние звёзды, выцвел, побледнел и, наконец, исчез белый тамтам луны. В джунгли пришло утро.

Мгави давно уже был на ногах. Он сидел на корточках у небольшого костерка, разложенного по уму, так чтобы дым путался в кронах деревьев, оставаясь незаметным для постороннего глаза. А вы что думали? Похищенную долблёнку, Змеиный Камень, Напиток Силы — всё это в случае поимки ещё кое-как было бы возможно загладить и замолить… а вот проверенный котёл для варки яда дедушка ох не простит. Ох не простит ни под каким видом!

Мгави знал, что за ним наверняка уже гнались. И не кто попало, а лучшие охотники, посланные дедом. И конечно, среди них бежал по следу брата дедов любимец, Мгиви.

Только зря! Мгави мчится через лес без сандалий[81]. Мгави быстр, как гепард, Мгави силён, как лев, Мгави умеет посылать свою кукурузу вперёд[82]! Позавчера он спускался вниз по течению в похищенной долблёнке, вчера целый день без устали бежал, пересекая саванну, где приходилось опасаться дозоров мавади, под вечер вошёл в лес и теперь готовился к переходу через болото.

Гордись, дедушка, даже первым воинам-атси нипочём не поймать твоего лучшего ученика!

Правду сказать, Мгави числил это болото главнейшим препятствием на своём пути — препятствием, которое до самого дна измерит его исибинди[83]. Никто не знал троп на ту сторону, потому что здесь не было ни хорошей охоты, ни плодовых деревьев, зато водилась розовая гадюка, кишели крокодилы и чёрные жабы, а когда дедушка был маленьким, его дядя видел здесь самого Чипекве. Да, да, беспощадного Чипекве, грозу бегемотов и речных кабанов, от которого даже Мокеле-Мбембе спасается бегством. Однако есть существо страшнее Чипекве[84], Мокеле-Мбембе и даже розовой змеи. Это маленький костеносый червь, который забирается в естественные отверстия тела, проникает в мозг, лезет в мочевой пузырь, размножается там и начинает выедать изнутри того, в ком поселился.

«Нет уж, пусть лучше Чипекве превратит меня в зерно, брошенное на имбогото[85]!»

Мгави набрал в котелок воды, положил туда сердце окапи[86] и осторожно выпустил под крышку матёрую чёрную мамбу. Он умел ловить таких змей. Самую первую мамбу он поймал, ещё не надев травяного передника[87], что считалось подвигом для мальчишки. Эта попалась ему вчера, и почти сутки он нёс её на шесте, привязанную лианами.

Оказавшись в котле, недовольная гадина тотчас вонзила ядовитые зубы в беззащитное сердце. Мгави поставил посудину на костёр. Скоро мамба забилась, пытаясь вырваться на свободу. Потом вода забурлила, и в воздухе вкусно запахло варевом.

— Прости меня, о дух змеи! Стань другом мне и моему духу… — Мгави бережно снял крышку и добавил в отвар толчёный корень дерева миу. — Прости меня и ты, о дух окапи. Будь другом мне и моему духу!

Когда всё было готово, он наполнил варевом большой калебас, а что не поместилось — съел. Сделавший своё дело котёл, как ни было жалко, пришлось утопить в реке. Нести его дальше было слишком опасно, а дедушка всё равно не простит.

Потом Мгави сел поудобнее и принялся ждать. Скоро по всему телу выступил обильный пот, дыхание участилось так, словно он бежал в гору, а сердце заколотилось с такой бешеной силой, будто чёрная мамба уже после смерти изловчилась его укусить.

Однако это был укус совсем особого рода. Каждая мышца, каждая жилка Мгави исполнилась неистовой энергии, побуждавшей к немедленным действиям.

— О дух змеи, ты услышал моего духа! — Мгави вскочил так, как никогда не сумеет вскочить олимпийский гимнаст, залил костёр и принялся жевать кору ползучего кустарника баранго, чтобы использовать её как препону на путях вредоносного водяного червя. — Дух змеи, дух окапи, мой дух! Теперь мы одно!

Поудобнее перехватив ассегай, он уже налегке двинулся к болоту. До него было недалеко — речная протока, сплошь заросшая кустами на ходульных корнях, исчезала в объятиях бездонной трясины. Мгави хотелось громко смеяться, его распирали сила и лёгкость, — казалось, он мог перепорхнуть открытую топь, словно невесомая водомерка. Это было опасное состояние, и Мгави требовалось усилие, чтобы его удержать.

Перед ним расстилалось царство гиппопотамов и крокодилов, крапчатых и голубоватых кувшинок и коленчатых тростников высотой в три человеческих роста. От пряных испарений кружилась голова, под ногами зыбко подрагивал плавучий ковёр. То там, то тут раздавались плеск и бульканье, слышались птичьи голоса. То восторженные, то полные тревоги и страха.

— Ты не забыл меня, дух болота? Вспомни, как я дарил тебе свою ньяму! — Болотной грязью Мгави вычертил у себя на лбу несколько знаков, прислушался к беззвучному отклику и двинулся вперёд. — Я не забуду тебя при удачной охоте…

Он шёл быстро, но осторожно, полагаясь в основном на незримое и неслышное. Здесь, на болоте, глазам доверять было нельзя. То, что выглядит надёжной опорой, под тяжестью человека запросто погрязнет в трясине, ну а уж та не замедлит оскалить хищные зубы. Жирные водяные змеи и крокодилы, укрывшиеся между плавучими островками, тоже не дремлют. Вот совсем рядом с Мгави резко плеснуло, и карликовый гусь, кормившийся среди кувшинок, исчез без следа. Покрикивал в небесах всевидящий коршун, качал головами задумчивый папирус, всё так же гудели мириады крылатых кровососов….

Кто уволок гуся? Хорошо бы, простой крокодил, не Мокеле-Мокеле-Мокеле[88] и не ужасный Чипекве… Хотя что такое карликовый гусь для ужаса гиппопотамов? Так, на один зуб. А вот самих гиппопотамов что-то не видно. Ни следов, ни утуви[89] — ничего. И это плохо. Похоже, дедушкин дядя не сильно приврал, рассказывая о Чипекве. Может, с прежних времён тот съел всех гиппопотамов и с голодухи принялся за гусей?..

Мгави держал наготове верный ассегай, прекрасно понимая, что против Чипекве тот ему очень мало поможет. Хоть и был не каким-нибудь лёгким охотничьим копьецом, а настоящим ик’ва[90], предназначенным для рукопашного боя. Сколько хватало глаз, впереди стояли рослые тростники, торчали облепленные илом коряги, лишь редко-редко — буйно цветущие кустарники и одинокие деревца. А между ними — непроглядные омуты, разливы трясин и гнилые пузырящиеся озерца, которые приходилось переплывать.

В воде отражалось бездонно-голубое африканское небо, усеянное частыми комочками облаков. Когда солнце подползло вплотную к зениту, Мгави решил сделать привал. Его сила, заимствованная у змеи и окапи, мало-помалу начала требовать обновления. Нужно было доесть содержимое калебаса, тем более что на жаре оно скоро превратится в отраву, способную даже Мгави вывернуть наизнанку все кишки.

Только он устроился на твёрдом островке под ветвями полузасохшего дерева и оторвал от икры успевшую насосаться пиявку, как в высокой траве раздался короткий крик. Мгави прислушался и понял, что это антилопа ситатунга, вспугнутая его приближением, угодила на обед к удаву. И тот сжимал кольца, лишая жертву дыхания, но не ломая костей[91].

Мгави послушал, как вскрики и барахтанье антилопы сменяются затихающим хрипом. Сегодня он убил одну змею, но сытно накормил другую. Открыв калебас, он вытащил тёплый размякший, точно губка, кусок. «Ситатунги в это время года далеко в болота не забираются. А раз так, значит, берег недалеко…»

Дожевав свой припас, Мгави заново натёрся соком дерева зум, чтобы отпугнуть насекомых, и вернувшаяся сила легко понесла его дальше.

Мысленно он уже сидел под тенистой акацией и жарил на углях костра что-нибудь вкусное вроде лопатки кистеухой свиньи. Он не забудет отложить по кусочку духу болот, Чипекве, розовой, убивающей одним зубом гадюке[92] и даже водяному червю, потому что ему нужно будет ещё вернуться назад…

Однако берег всё никак не показывался впереди. Зато болото начало постепенно меняться. Оно становилось всё более враждебным, превращаясь в почти лишённую жизни, вздыхающую смрадными пузырями, какую-то неестественную, неправильную трясину. Растительный ковёр превратился в жалкую циновку, сплетённую из хлипких корневищ, из-под которых выпирала вонючая маслянистая жижа. Чувство было такое, что всю природу вокруг поразила тяжкая хворь.

Мгави доводилось видеть что-то подобное только у подножия священного вулкана Катомби, где лава и пепел душили некогда полные жизни озёра. Вот только здесь никакого вулкана вроде не было… Или был? Может, он потаённо дремал в недрах под пузырящимися разливами, готовясь выдохнуть смерть?..

Только успев об этом подумать, Мгави провалился по пояс. Вот что значит даже на миг утратить сосредоточение! Мгави опёрся на уложенный плашмя ассегай и стал медленно вытягивать себя на поверхность, но оказалось, что его беды на этом не кончились. Вырываясь из хватки болота, он умудрился вовремя не заметить розовую гадюку. А оскорблённая змея особо раздумывать не стала — стремительный бросок, молниеносный укус…

— Вот как! — задыхаясь от парализующей боли, вслух выговорил Мгави. — Одну змею я сегодня убил, другой помог на охоте, а третья хочет убить меня самого…

Рука уже отказывалась двигаться. Всё же Мгави вытащил Змеиный Камень, плотно приложил к ранкам на бедре… и, не в силах сдержаться, заорал в голос. Громко и страшно, как ситатунга в хватке удава. Какая там лопатка кистеухой свиньи! Его собственную ногу ни дать ни взять сунули в докрасна раскалённые угли. Змеиный Камень намертво присосался к телу, вытягивая из него яд. А вместе с ним, кажется, и все жилы, все жизненные соки невезучего Мгави.

Пепельно-серая шершавая, как у пемзы, поверхность камня стремительно набухала, краснела, понемногу начинала дымиться… Что первым доберётся до сердца: спасительные токи камня или стремительная отрава?.. Мгави почувствовал, как буйвол его сути хрипло заревел, грузно пошатнулся и начал запрокидываться в болото. Желудок молодого колдуна разом вывернулся наизнанку, из ноздрей густо побежала кровь, из прочих отверстий обильно хлынули телесные отходы…

Даже глаза точились розовыми слезами, давшими столь странное название зелёно-пёстрой змее. Это были слёзы смерти, скорой и неотвратимой.

Только Мгави не хотел сейчас уходить в другой мир. У него пока что и в этом мире оставалось множество дел. Страшным усилием он засунул в рот корень змеиной лианы, и чудовищная горечь показалась ему сладостью перезрелого ананаса. Крепко, насколько позволяли непослушные пальцы, Мгави стиснул свой мешочек гри-гри[93] и прошептал немеющими губами:

— О великий дух, могучий покровитель, сделай так, чтобы я тебя помнил до нового рождения. Не дай мне сейчас уйти отсюда, помоги. К тебе я обращаюсь, Дух, о великий…

По телу Мгави прокатилась судорога, мозг обожгло огнём… и сразу накатилась темнота, остановившая для него время.

Краев. Бомба

— Что, Олежка, голова? Опять? — бросилась к Краеву Оксана, увидела отрицательный ответ в его глазах и вздохнула было с облегчением, но потом прислушалась и подняла глаза к небу. — А это ещё что такое? Наши хоть?..

А то кому ещё, кроме «наших», летать в воздушном пространстве России, не будучи немедленно атакованными и сбитыми? Хотя… по нынешним временам всё ой-ой-ой как относительно…

Звук моторов приближался и нарастал. Казалось, самолёт проходил непосредственно над головами.

— Наши, наши, — угрюмо кивнул Краев, и в голосе его скользнула злость. — Бомбу везут.

— Бомбу? — поёжился Фраерман. — Неужели по нашу душу?

Пальцы вора бережно прижимали к груди подаренную Ерофеевной планшетку. Ничего дороже в этом мире для него не существовало. К тому, что его отряд привлекал внимание могущественных сил, Фраерман успел попривыкнуть. В лагерь стекались поистине удивительные личности, каждую из которых рада была бы прибрать к рукам то госбезопасность, то уголовная братия, то какие-то совсем уже запредельные сообщества. Но бомбу?!.

— Это навряд ли, — с задержкой отозвался Краев. Прищурился, дёрнул головой… Ни дать ни взять прислушивался к чему-то, на что был настроен только его мозг. — Нас, Матвей Иосифович, будут убивать по-другому. И не сейчас. За нами придут позже, ближе к утру…

Вот такая весёленькая перспектива. В голосе Краева, помимо злости, слышались горечь и досада. Дескать, что взять с остолопов. И почему именно они, остолопы, вечно распоряжаются бомбами?..

— Ну что, братва, гуляем? Вся ночь впереди, — вклинился в общение Приблуда.

Бьянка мрачно закусила губу. Песцов с ухмылкой осведомился:

— И сколько же у них мегатонн?

Смех и грех, он больше всего жалел о том, что не удастся как следует опробовать подаренный меч.

— Ещё тебе мегатонн! — хмуро усмехнулся Краев. — Обойдёшься. Курчатов точно здесь ни при чём.

Гул в небе между тем достиг максимума и стал удаляться куда-то на восток. Все, как по команде, перевели дыхание, Тихон перестал шипеть, Ганс Опопельбаум старорежимно выругался, у Зигги улеглась шерсть на загривке. Потом за горизонтом ухнуло и раскатилось. Дрогнула земля, встрепенулись деревья, туман заколыхался и пополз. Он казался разумным живым существом, тяжко раненным, ползущим отлёживаться в норе. И не вмешаться, не подхватить и не спасти…

— Ну вот и обошлись без Курчатова. И без него светлых голов у нас в России хватает, — зло прокомментировал Краев. — Вакуумная. С надписью на боку: «Писец». И главное, экологи возмущаться не будут [94]!

Голос у него дрожал, глаза мрачно горели. Вот тебе Беловодье, вот тебе новый роман про любовь-морковь в болотном краю, где через непроходимые топи невесомо ступают светлые тени…

Наливайко машинально взял Шерхана за ошейник. То ли придерживал глухо ворчавшего кобеля, то ли, наоборот, искал опоры.

— И что теперь? — тяжело вздохнул Василий Петрович и страдальчески посмотрел на Краева. — Вперёд, в нуль-портал?

Вот так изучаешь закономерности этого мира, штурмуешь очередной миллиметр крутой дороги познания, а потом бац! — и всё кувырком. Ставь какие угодно эксперименты, выводи завораживающей красоты формулы, а природа всё равно поведёт себя так, как приговорит старуха Ерофеевна. Не твоя дурацкая физика — её слово закон.

— Да нет, Василий Петрович, пока никаких телепортаций, — успокоил его Краев. — Спокойно пакуйте вещи и, кстати, ждите приятного сюрприза. Сегодня вы кое-кого встретите… — И прежде чем Наливайко успел открыть рот, повернулся к Варенцовой. — Оксана, милая, мне нужен котёл жратвы. Большой казан. Кидай все концентраты вперемешку, борщ не борщ, горох не горох, кисель не кисель, объедки не объедки… там переварят. Важно только количество. Тушёнку, сгущёнку и армейский сухпай не трогай, оставь на перспективу. Действуй. — Посмотрел на вытянувшееся лицо Варенцовой, ободряюще кивнул и перевёл взгляд на оборотня, закуривавшего сигарету. — Товарищ Опопельбаум! Отбой. Сорок пять секунд. Никаких водных процедур, никакой оправки, вперёд! Время пошло.

«Неведома зверюшка» покорно и молча поплелась к себе. Краев засучил рукава и решительно направился следом.

— Погоди-ка, — притормозила его Варенцова и для начала заставила глотнуть из ёмкости, что подарила Ерофеевна. — А то козлёночком станешь. Вот так, молодец, теперь иди. — Кивнула, приложилась сама и непререкаемо велела окружающим: — Причащайтесь, господа, здесь не в церкви, не отравят.

Когда все испили, она бережно убрала корчагу и отправилась на кухню ставить трёхведёрный котел. Краев, похоже, взялся за оборотня основательно.

— Квас как квас, ржаной, по-моему, — вытер губы Наливайко. Его супруга любила пробовать старинные и просто ностальгические рецепты, так что в квасах он понимал. — Похож на советский шестикопеечный, — заявил Василий Петрович с уверенностью киношного академика, тычущего пальцем в перфоленту: «Вот ошибка!»[95] — Только тот был, по-моему, всё же лучше. — Отодвинул миску с остывшей кашей, глянул на Шерхана, напряжённо слушавшего тишину. — Ну что, малыш, пошли собираться? И думать будем только о хорошем, договорились? Говорят, нас ждёт приятный сюрприз…

Прошёлся до кухни и отправил перловку — нет, не в помойное ведро, в фонд Ганса Опопельбаума. Сюда бы, право, супругу! Она бы им объяснила, как перловку надо готовить[96]…

— К этому квасу бы картошечки, да маринованной свёколки, да колбаски! — с чувством отозвался Фраерман и тоже отставил недоеденный ужин. — Под коньячок. Под армянский…

Англичане. Вечер в Пещёрке

Проводив Макгирса, двое англичан и Тамара Павловна отправились ужинать.

Говорить миссис Наливайко, что её мужу грозила опасность, Доктороу с О’Нилом пока не стали. Зачем беспокоить леди, когда толком всё равно ничего не известно. Ещё успеет наволноваться.

— Мне что-то подсказывает, что в этом отеле нет ресторана, — улыбнулся Доктороу.

— А если бы и был, — хмыкнул О’Нил.

— Ну и ладно, небось с голоду не помрём, — отмахнулась Тамара Павловна. — Это всё-таки райцентр. Мне уже кастелянша подсказала кафе хорошее, «Морошка» называется.

Словоохотливая кастелянша также поведала ей, что совсем недавно в Пещёрке имелся даже китайский ресторан под названием «Золотой павлин». Только это заведение оказало себя форменным притоном злодеев. Там, как выяснилось, не только с посетителей драли семь шкур, там убивали и жарили кошек, похищенных прямо с домашних подоконников. Так бы всё и продолжалось, но Бог покарал бессовестных рестораторов. На кухне случился пожар, потом драка, тут-то всё выплыло — и разгневанные пещёрцы снесли до фундамента пощажённое огнём. Вот так-то, желанная.

И кастелянша перекрестилась по-староверски, «двумя персты».

На всякий случай Тамара Павловна не стала об этом рассказывать англичанам. У них в Англии небось тоже какого угодно криминала хватает, но ведь точно кривиться начнут — ах, эта Россия.

Ведя иностранцев в «Морошку», Тамара Павловна с болезненным неодобрением отмечала грязноватую площадку открытого рынка, бумажные обрывки на асфальте, шуршащую лузгу от семечек и ореховую скорлупу под стенами… Картину дополнял седобородый старец, одетый в валенки, холщовое исподнее и выцветший картуз. Крепко держа цепь, тянувшуюся к ошейнику — да не собаки, а самого натурального козла! — этот местного розлива пророк воздевал свободную руку к небу и громко, грозно вещал:

— И солнце станет мрачно, как власяница, и луна сделается как кровь, и небо скроется, свившись в свиток, и всякая гора и остров сдвинутся с мест своих…

Прямо святой Иоанн с его апокалиптическими видениями.

— Как колоритны здесь нищие! — немного делано восхитился Доктороу.

О’Нил чуть заметно сморщился от запаха козла, а Тамара Павловна, взглянув по сторонам, с облегчением сказала:

— А вот и «Морошка».

Внутри оказалось по-домашнему уютно. И пахло как на кухне у хорошей хозяйки перед приходом гостей. Англичане съели по солидному бифштексу с гарниром, подумав, попросили чаю и, увидев в меню слово «тупоськи»[97], поинтересовались у Тамары Павловны, что это такое.

Она, к жгучему своему стыду, понятия не имела.

Оказывается, не надо ходить в китайский ресторан, чтобы опешить перед незнакомыми названиями блюд. Достаточно отъехать подальше от Кольцевой дороги — московской, питерской, всё равно — и зайти в такую вот «Морошку», где тебе предложат кокурки, калью, борканник, а может, даже мазюню![98]

Полненькая девушка, хозяйничавшая в кафе, улыбнулась загадочнее Джоконды и вскоре доставила им лоточек с изрядной горкой свежих оладий. В два пальца толщиной и румяных, точно шляпки молодых боровиков. А какой аромат шёл от лоточка!..

К тупоськам полагались сметана и прошлогодняя клюква, протёртая с мёдом.

— Боже, — благоговейным шёпотом ужаснулся Доктороу, — зачем я съел этот бифштекс?..

«Ну вот! — огорчилась про себя Тамара Павловна. — Теперь будут рассказывать у себя, будто русские только и делают, что обжираются на ночь!»

Тем не менее англичане проявили настоящее мужество. Взяли по тупоське, обмакнули в сметану, опасливо добавили клюквенного бальзама…

Лоток опустел в минуту. Невесомые оладушки проваливались куда-то мимо желудка, отнюдь не вызывая ощущения липкого и тяжёлого кома внутри.

— Если бы это кафе работало при нашем отеле, я согласился бы оплачивать номер до конца своих дней, — с улыбкой опытного гурмана заметил О’Нил. — Переведите нам, пожалуйста, всё меню! На будущее. Что такое «трудоножки»[99]?



За неполный час, что они провели в «Морошке», обстановка на улице успела неузнаваемо измениться. Всё окутал густейший, ощутимо плотный туман. Дома, кусты, торговые ряды, даже внушительный памятник в центре площади с головой укрыла молочная пелена. Воздух резко посвежел, сделался бодрящим, словно в холодильной камере гипермаркета. Казалось, наступила осень.

— Похоже, здесь свой микроклимат, — заметил О’Нил.

Доктороу повёл носом и усомнился:

— Очень странный туман. В нём совсем не чувствуется влаги. Похоже скорее на дым с горящих торфяников, который ветер иногда приносит за тысячи километров. Он тоже совсем без запаха, просто сухая белая мгла…

В таинственной полутьме, руководствуясь больше зрительной памятью, они вернулись в «Ночной таран», чтобы дожидаться Генри Макгирса.

— Я к себе, джентльмены, — смущённо откланялась Тамара Павловна. Если честно, она просто валилась с ног, но показывать это иностранным гостям не желала ни под каким видом. — Как он появится, сразу зовите.

У себя в номере она уселась на кровать и перво-наперво вытащила телефон:

— Ну давай, «Мегафон»… А не то в «Билайн» перейду!

Угроза не помогла. Связи не было.

Тамара Павловна со вздохом вытянулась на покрывале и опустила ресницы. Сейчас она расслабится и немного отдохнёт. Вдох — и серебристая положительная энергия, прана, разливается по всему телу. Выдох — и все чёрное, негативное уходит из организма. Вдох-выдох. Все мышцы расслабляются, дыхание подобно лёгкому ветерку. Белое, чёрное. Аквамариновое, пахнущее солью, как морская волна…

Что-то мягкое обняло Тамару Павловну, унесло прочь все мысли и принялось, словно в далёком детстве, баюкать: и раз, и два, и три, и четыре… Ни белого, ни чёрного, ни тревог, ни волнений…

Мастер гаданий и Чёрная Мамба

В номере Мастера стояла тишина. Источая сизый дым, курилась в чашечках благовонная смола, тускло мерцали свечи, воздух был напоён филигранно подобранными ароматами, помогавшими тетивой натягивать все струны души.

Мастер гадал.

Вдумчиво, на грани медитации, используя систему пяти движений, десяти символов и двенадцати ветвей[100]. Взлетали в воздух бронзовые цяни[101], уверенно вычерчивалась диаграмма «гуа», кудесник сдержанно фыркал, шевелил губами, придирчиво щурил блестящий чёрный глаз. Главное — не торопиться. Не так подбросить кости, не дайте Боги, поставить монету на ребро или спутать бин с дином, «старый ян» со «старым инем», а триграмму Кань с триграммой Кунь[102]. Как говорят здешние жители, поспешишь — людей насмешишь…

Стал бы или нет смеяться пещёрский люд, нам доподлинно не известно, мы знаем только, что самому Мастеру было отнюдь не до шуток. Результат гадания выглядел удручающе. Трижды выпал иссиня-чёрный знак чень. Он символизировал безжалостного дракона, вылезающего из водной стихии.

— О Великая Пустота, вразуми меня, — сконцентрировался Мастер, направил свое ци с большого круга на малый и только было взялся за тысячелистник[103], как тишину нарушила мирская суета.

На улице омерзительно проскрипели тормоза, захлопали двери, на гостиничной лестнице раздались носорожьи шаги каких-то людей, понятия не имевших о правильном балансе телесного и духовного. А потом за фанерно-штукатурной стеной зазвучал женский голос.

Неизвестная дама взывала к мировой справедливости на американском варианте английского языка. При этом она употребляла такие филологические изыски, что Мастер, к своей досаде, сперва утратил сосредоточение, потом натурально заслушался, а в итоге… в итоге забрезжило узнавание.

«О Пращуры… — тряхнул головой Мастер. — Откуда здесь взяться этой гарлемской стерве? Этой чёрной корове с ядовитым жалом змеи?..»

Однако голос за стеной всё наливался силой, звенел, запас четырёхбуквенных слов[104] казался бездонным. Такая сверхчеловеческая изобретательность отличала разве что…

«Нет, похоже, мне всё-таки не мерещится», — сделал вывод Мастер. Поднялся, вышел в коридор и постучал в соседнюю дверь:

— Excuse me, neighbors, do you have any salt?[105]

Старинная китайская хитрость не подвела. Ругательства стихли, послышались тяжёлые шаги, и дверь распахнулась. На пороге стояла плотная негритянка. Да не какая-нибудь разбавленная чередой смешанных поколений, а исконно эбеново-чёрная, причём сложённая и двигавшаяся так, что футболка и джинсы казались на её фигуре полностью чужеродными. Ей бы набедренную повязку, браслеты, бусы, яркий тюрбан…

— What the hell! — рявкнула она, наклонила голову, вгляделась и неожиданно сменила гнев на милость. — О, holy shit. Damned motherfucker Yellow Tiger, can this be you? [106]

Толстые губы раздвинулись, обнажая острые белоснежные зубы, даже издали не видевшие орудий дантиста. То ли скалилась, то ли веселилась, то ли просто собралась кого-то съесть… Поди разбери!

— Это столь же верно, как и то, что передо мной стоит Чёрная Мамба, — слегка поклонился Мастер. — Старая добрая Чёрная Мамба, крепко держащая за глотку свой Гарлем.

Между ними не водилось особой любви, но не возникало и ревности. Большое Яблоко в самом деле большое — всем места хватит.

— Значит, Жёлтый Тигр устал охотиться в Чайна-тауне? — усмехнулась негритянка. — Теперь он крадётся по закоулкам России? Просит соли в чужих номерах? Ну что ж, заходи…

— У тебя, как всегда, полный порядок не только с солью, но и с ядом, — кивнул Мастер. Вошёл в номер и быстро посмотрел по сторонам. — Привет.