— Н-ну нет! — сказал я. — Ошибаетесь, уважаемый! Отныне я только начинаю жить. Только начинаю вести борьбу против таких людей, как вы. Берегитесь!
Он позвонил Осокину и потребовал немедленно приехать. Такой у него был голос, что Осокин даже не посмел ни о чем расспрашивать. Мурзин повесил трубку и подумал: а каой интерес Осокину стараться, чего ради? Но тут же забыл об Осокине, сейчас было не до него. Со стеллажей достал первый, основной вариант своего проекта и поставил рядом с последним эскизом.
Телефонная трубка выпала из рук управдома.
Он сам не помнил, сколько времени сидел, стиснув голову руками. Перед ним была наглядная картина его падения, позора, трусости...
Закрыв глаза, он упал в кресло.
Но я не стал суетиться. Я спокойно поднялся в свой этаж, чтоб в письменном виде заклеймить поступки этого человека.
Осокин потряс его за плечо.
И вот эта статья перед вами.
Итак, берегитесь таких людей, уважаемые. Одергивайте их. Привет и лучшие пожелания. Кланяйтесь вашей мамаше.
- Ах, это вы, Матвей Евсеевич. - Мурзин потер ладонями лицо, встал, движения его были медленные, тяжелые. - Памятника Лиденцову не будет. Не беспокойтесь. Поскольку нет натуры. Лепить не с кого.
Фокин-мокин
В ваше время, может, и ставили памятники мнимым лицам. А у нас сейчас требуется хоть справочка. Ничего не понимаете? Ах вы, бедняжка! - Он не торопясь, со вкусом поиздевался над Осокиным.
Давеча я зашел в одну артель. К коммерческому директору. Надо было схлопотать одно дельце для нашего учреждения. Один заказ.
Но вот что замечательно. Осокин нисколько не обиделся, не расстроился, наоборот - Осокин возликовал, хлопнул себя по коленкам.
Все наши сотрудники бесцельно ходили к этому неуловимому директору. И вот наконец послали меня.
Заведующий мне сказал:
- Так это же прекрасно! Я так и знал. Наша взяла.
— Человек вы нервный, солидный. Сходите. Может, вам посчастливится поймать его.
Вообще-то я не любитель ходить по учреждениям. Какого-то такого морального удовлетворения не испытываешь, как, например, от посещения кино. Но раз такое дело — пришлось пойти.
Он самозванец. Аферист он. Я вам говорил, что ничего у него не выйдет. Не должно быть такого проникновения. А раз у него прав нет, так вообще полный порядок.
Прихожу в эту артель. Спрашиваю, где этот Фокин — коммерческий директор. Уборщица отвечает:
Мурзин подошел к последнему своему эскизу, стоящему на полу, ткнул его ногой, картон зазвенел. Мурзин наступил на него, переломил и стал тяжело мять и топтать ногами.
— Фокина нет.
Я говорю:
- Что вы делаете? Зачем? - испугался Осокин. - Уже все согласовано.
— Подожду вашего Фокина. Проведите меня в его кабинет.
- Не будет никаких переделок! Не было никаких переделок! Ничего не было. Лиденцова не было. И вас не было.
Сначала уборщица не хотела даже указывать, где его кабинет.
А надо сказать, я человек крайне нервный. Немножко понервничаю — у меня уже голос дрожит, и руки дрожат, и сам весь дрожу.
- Мальчишка... Истерик вы и хлюпик, - жестко, с привычной уверенностью сказал Осокин. - Чего вы добьетесь?
Недавно на врачебной комиссии доктор велел мне положить ногу на ногу, и по коленке он ударил молоточком, чтоб посмотреть, какой я нервный. Так нога у меня так подскочила, что разбежался весь медицинский персонал. И врач сказал: «Нет, я больше не буду вас испытывать, а то вы мне тут весь персонал изувечите».
Из глаз Осокина тянуло холодом, но Мурзин впервые выдержал его взгляд.
Так вот, увидев, что я такой нервный, уборщица провела меня в кабинет к этому Фокину. И я там сел за его стол.
И решил не сходить с места, пока не появится сам директор.
- А вы знаете, что Лиденцов был. Это он меня научил. Делать, а не подделываться. Делать то здание, которое должно быть построено, а не то, которое построят.
И вот скрутил папиросочку и сижу за этим столом. Мечтаю, чтоб кто-нибудь дал мне огонька закурить.
Открывается дверь. И в кабинет заглядывает какой-то посетитель. Вежливо кланяется мне и улыбается.
Увидев его такую любезность, я говорю:
Мурзин помнил, что слова его не произвели на Осокина впечатления, скорее всего он не понял, что хотел сказать Мурзин, и хотя Мурзин был доволен собой, в глубине души он испытывал разочарование. Злоключения с проектом Морской площади имели в себе какую-то тайну, происходило что-то особенное, чудесное, - так ему начинало казаться. Теперь же ореол исключительности исчез. И фотографию, конечно, физики сумеют разобрать по всем законам оптики, объяснить и доказать. В се стало на свои места. Но вкус несостоявшегося чуда оставался.
— Нет ли спичечки закурить? Посетитель говорит:
— Для вас не только спичку — все не пожалею отдать.
До сих пор он ощущает его.
И с этими словами он вынимает из кармана зажигалочку. Чиркает. И дает мне прикурить.
V
Невольно я любуюсь этой зажигалочкой. А посетитель говорит:
— Прямо буду счастлив, если примете от меня эту зажигалочку!
Между тем Осокину во что бы то ни стало хотелось услышать ответ физиков своими ушами. Он отправился в институт, и физики подтвердили, что ни о каком Лиденцове не знают, не проходили, в учебниках не встречали. И вообще ссылок на него нет.
Я говорю:
— Ну что вы! Постороннему, чужому человеку вы вдруг будете дарить такую хорошенькую зажигалочку! Я прямо не осмелюсь взять.
- А именно по количеству ссылок в литературе следует судить об ученом, - втолковывал Лева Туманович.
Тот говорит:
— Составьте мое счастье. Возьмите! Слов нет — я вас увидел впервые, но сразу почувствовал к вам глубокую симпатию.
Они разговаривали с Осокиным терпеливо, как с больным. Поведение Осокина, с их точки зрения, было алогично: он настырно допытывался, переспрашивал про своего Лиденцова и все более радовался тому, что ничего узнать о нем не может.
Обижать мне его не хотелось. Я взял зажигалочку. И крепко пожал руку добродушному посетителю. Уходя из кабинета, он сказал:
— Кстати, товарищ Фокин, я завтра к вам зайду по одному дельцу.
Я говорю:
Добросовестности ради он пробовал показать им фотографию. Над ней посмеялись. Это окончательно умилило Осокина. Он сиял. В эти минуты его следовало заснять. У Левы была под рукой кинокамера. Цены бы не было кадрам, изображающим, как Осокин осматривал лабораторию. Он впервые был в лаборатории. На голубых стендах скользили световые стрелки, тикали самописцы, мерцали экраны, над цветными сплетениями проводов колдовали люди в кремовых халатах.
— Слушайте, никакой я не Фокин. Я сам Фокина жду.
Не скрою от вас, посетитель зашатался и с бранью стал вынимать зажигалку из моего кармана.
Осокин осторожно трогал приборы руками, подмигивал, ему было весело, как будто он смотрел картинки из научно-фантастических романов, которые читал в молодости.
Нет, я бы отдал ему сразу то, что получил. Но меня задела его нетактичность.
Как это можно совать руки в чужие карманы? И вдобавок хватать за плечи!
Известная документальная кинокартина, которую сделали сами физики, \"Белая королева\" начиналась с момента прихода в лабораторию завотдела Кузина. Примерно так оно и было. Кузин зашел случайно и случайно услыхал разговор про Лиденцова. Кузин отличался от своих сотрудников прежде всего возрастом. И Туманович и Маркин были в те времена постыдно юны.
В момент нашей борьбы открывается дверь, и в кабинет входит еще один незнакомец.
Увидев, что меня трясут за плечи, незнакомец, вместо того чтоб подать мне помощь, сам кидается ко мне и тоже начинает трясти.
Кузин должен был показаться Осокину существом нездешним, - Кузин не обладал объемом, у него был только профиль, короткие седые волосы его стояли дыбом и при разговоре шевелились. Решительность его юнцов слегка рассердила его. В науке забвение еще ничего не означало. Кузин не торопился с ответом. Он спросил - у кого работал Лиденцов, что это был за институт.
— Я, кричит, давно до тебя добирался, Фокин-Мокин!
Не скрою от вас, я поднял крик.
- Полуянов?.. Полуянов?.. - повторял он, закатив глаза.
Прибежала уборщица. Она сказала:
— Прекратите возню. Сейчас товарищ Фокин приедет.
Осокин подсказал укоризненно:
Тут мы сели на диван. И стали ждать Фокина.
- Академик Полуянов... действительный член...
Мы три часа его ждали. Но он не приехал. Вежливо попрощавшись, мы разошлись. Хорошенькую зажигалку мне все же пришлось отдать симпатичному владельцу.
- Что-то было такое... что-то несущественное.
Горькие размышления
В город Горький прибыл один уважаемый товарищ М.
- То есть как несущественное?
Он прибыл с фронта. Его командировали в Горький по делам службы.
Туда же прибыла и знакомая этого человека. Его невеста Катя.
- Кажется, этот Полуянов отличался невежеством. Была какая-то история...
Они любили друг друга, эти люди. Два года не видались.
И вот теперь, воспользовавшись случаем, встретились в городе Горьком, приехав туда из разных географических точек нашей обширной страны.
Осокин изумился тому, как быстро проходит слава. Если уж Полуянов забыт, где уж такой мелюзге, как Лиденцов, сохраниться. А ведь какие претензии были у этого Лиденцова. И он не мог удержаться от удовольствия рассказать физикам о Лиденцове, о Менделееве, о памятнике...
Нет сомнения, это была великолепная, радостная, трогательная встреча. Это было счастье.
- Позвольте, как вы сказали - Ляхницкий? - вдруг встрепенулся Кузин и зашевелил своими белыми волосами.
Шапку сними, уважаемый читатель, если ты читаешь эти строчки в головном уборе.
- Ляхницкий! - воскликнул Маркин. - Чего ж вы молчали? Это же совсем иной уровень.
В тот же день молодые поспешили в загс. Они давно мечтали записаться, давно хотели оформить свою любовь. И вот настал этот торжественный день — молодые люди на пороге загса. Сейчас они подойдут к столу, положат свои документы и, взявшись за руки, будут взирать на несложный канцелярский процесс, отныне соединяющий их вместе.
Нет, наверно, после войны этот процесс будет обставлен более торжественно. С цветами. С музыкой. На столе загса, может быть, будут стоять коробки с конфетами или там с мармеладом. И, скажем, каждый желающий может подойти и что-нибудь там скушать. Ну, не каждый, конечно, желающий. Но жениху-то уж определенно это будет полагаться. И, конечно, невесте. Но та вряд ли воспользуется этим, поскольку мысли у нее будут в небесах.
Они долго твердили - Ляхницкий! Ляхницкий! - и попросили в ближайшие дни позвонить к ним, справиться.
Из-за стола поднимется почтенного вида человек, похожий на профессора. Произнеся краткую, но прочувствованную речь о счастье на земле, профессор зарегистрирует пришедших под звуки симфонического оркестра.
Наверно, так и будет. И, наверно, жених будет стоять в отутюженных брюках. И у невесты, наверно, будет в руках веер вместо «авоськи».
Но Осокин не позвонил, уверенный в окончательном посрамлении Лиденцова. К счастью, Кузин проявил настойчивость. Примерно через месяц Осокина разыекали и уговорили приехать в институг. В вестибюле его встретил сам Кузин и повел по главной лестнице прямо в директорский кабинет. Секретарша принесла кофе, на беседе присутствовали Кузин, оба его сотрудника и директор института.
Нет, сейчас, конечно, не до этого. Война. Все помыслы наши в ином. И нет ни у кого огорчения, что все происходит проще, чем хотелось бы…
Короче говоря, наши молодые люди явились в загс. Сурового вида женщина, осмотрев документы жениха и невесты, сказала:
Без подробностей и оценок директор сообщил, что удалось найти некоторые любопытные материалы о Лиденцове, однако их пока мало, чтобы судить о характере его последних работ; не поможет ли Матвей Евсеевич Осокин уточнить кое-какие обстоятельства.
— Ничего не получится. Еще невесту я зарегистрировать могу. Но что касается жениха, то вот с женихом у меня что-то ничего не получается.
Дрожащим голосом жених попросил растолковать ему значение этих слов.
Регистрирующая браки сказала:
- Сколько угодно, - сказал Осокин, - я рад способствовать прогрессу. Рано или поздно наука должна восторжествовать. Это закон развития. Наука враг суеверия и мракобесия.
— Сами взгляните, какое у вас командировочное удостоверение. Оно маленькое. И мне там некуда штамп поставить. А без штампа какой же брак? Нет, я отказываюсь регистрировать вас.
Жених хотел встать на колени, чтоб упросить регистраторшу, но, увидев ее суровое, непреклонное лицо, не сделал этого.
Физики были деловые люди, больше всего они ценили время, мнение Осокина о науке их не занимало. Почтительно, но твердо\'они всякий раз возвращали Осокина к истории с Лиденцовым. Выслушав про обе встречи, они стали подробно расспрашивать: над чем работал Лиденцов, что он рассказывал про свои работы, на какой стадии они находились. Ничего этого Осокин не помнил, сверхпроводимость он путал с полупроводниками, молекулы с атомами и чувствовал себя виновато, тем более что ученые ждали каждого его слова. Поэтому Осокин согласился провести сеанс стимуляции памяти.
В полном смятении жених и невеста вышли из загса.
Стимуляция производилась на модели \"СТП-сигма\", и в кинофильме почти полностью приведена эта уникальная запись
Жених, наверно, снова на фронте. Катя уехала в Новосибирск.
С печалью во взоре мы описываем это маленькое происшествие.
Ну еще понятно, когда война, когда танки разъединяют любящие сердца. Но чтобы, черт возьми, куцая бумага разъединяла, — это уж, как говорится, сверхдосадно.
Ему приставили к затылку и вискам множество тоненьких электродов, подключили поле, приборы, он выпил какую-то жидкость вроде шипучки, заработал ритмофон, голос Осокина замедлился, глаза потускнели; полулежа в специальном кресле, он смотрел вверх на обтянутый серой синтетикой потолок и вспоминал, иногда оживлялся, показывал пальцем, может, на Лиденцова, голос его крепнул, - может быть, Осокин не только вновь переживал, но и видел свои воспоминания, при стимуляции это у каждого бывает по-своему. Несколько раз Осокин умолкал, приборы регистрировали так называемый \"тормозной эффект\", - он явно избегал вспоминать какие-то моменты, на пленке они просматриваются темными, четко очерченными пятнами.
Конечно, понимаем: штамп надо поставить. Но если его некуда поставить, то можно поставить на обороте. Или в крайнем случае выдать жениху особое приложение, справку: дескать, так и так, жених, извиняюсь, зарегистрирован, но у него подгуляло удостоверение и мы ему, страдальцу, выдаем отдельную бумажку, чтоб не нарушать его индивидуального счастья.
В перерыве Осокин полушутя-полусерьезно сказал, что боится, как бы этими электродами не высосали из него то, чего он не хочет. Ему объяснили, что все записи будут вручены ему и уже он волен вручить их или не вручить институту. Сеанс продолжался час, затем после перерыва еще двадцать пять минут.
Нет, в дальнейшем, наверно, так и будет. Наверно, будут делать некоторые поблажки женихам.
А пока, как говорится, бракосочетание не состоялось.
Бледный, измученный Осокин, полулежа в кресле, недовольно оглядывал окружающее, во взгляде его словно сохранялся отблеск вновь пережитой власти. Несколько торжественно он передал катушки записей директору института. Теперь, когда Осокину вспомнилось все до малейших подробностей и жалкий вид Лиденцова, и его лепет, его пальто, добела протертое в швах, было ясно, что ничего серьезного, или, как он выразился, \"ничего самостоятельного\" этот Лиденцов представлять из себя не мог. Непонятно было одно - почему Лиденцов. выглядел так молодо, он оказался куда моложе, чем помнился Осокину. От этого поведение Лиденцова получалось еще более наглым.
Шапку надень, читатель, если ты снял свой головной убор, сдуру полагая, что ты присутствуешь свидетелем счастья двух любящих сердец.
Физики ушли к доске, рисовали там схемы своих молекул, обсуждали каждое слово Осокина, толковали и так и этак. Обрамлелные непонятными терминами слова его повторялись разными голосами и становились многозначительными, как когда-то.
А ну вас, ей-богу! Какую чепуху разводите в столь несложном деле.
Наступает зима
Прошлое, которое только что промелькнуло перед ним, - манило, Осокин хотел вернуться туда, там он все знал и его все знали. Он не понимал, как он очутился здесь и что это за люди, когда это все произошло. Нет, ему надо назад, туда, в тот свой кабинет. Но в том-то и дело, что после того кабинета были другие кабинеты, - он знал свое будущее... И тут Осокин сообразил, понял все, понял, почему Лиденцов показался ему таким молодым.
Прошлую зиму я провел в городе Н.
Чудесный маленький город. Тишина. Стрельбы нет. Затемнения нет. Водопровод отсутствует.
В этом городе я буквально отдохнул душой и телом. Правда, знакомые при встрече со мной ахают.
Значит, эти люди в кремовых халатах и есть настоящее, и ему невозможно избавиться от них, вернуться в свой кабинет. Мелкие теплые слезы катились по его щекам. Он ненавидел свою старость, даже в ихнем стимуляторе он не мог увидеть себя молодым; какого-то Лиденцова мог, и свою секретаршу мог, а себя не мог.
— Что это, говорят, с вами? Такое впечатление, будто по вас тяжелый танк прошел.
— Не знаю. Чувствую себя довольно прилично. Вероятно, зима меня немного сломила.
Хорошо, что никто не смотрел на него, физики стучали мелом, их занимало - успел или не успел Лиденцов получить вещество со сверхпроводимостью при комнатной температуре.
Зимой у нас в Н. не было топлива. Нет, нельзя сказать, что вовсе не было топлива. Наоборот, топлива было много. Но оно лежало за городом.
Туманович в отчаянье тискал свою лысую голову:
По подсчету научных сил, там имелось топлива минимум на сорок лет.
Это может радовать население, что имеются такие запасы. Все-таки не так холодно на душе, когда знаешь, что столько припасли.
- Обрыв на самом решающем месте. Надо же, как в пошлом детективе. На чем остановился Лиденцов?
Был бы транспорт — и, как говорится, дело было бы в шляпе. При наличии транспорта, я так думаю, это топливо непременно стали бы вывозить. И тогда что-нибудь и перепало бы населению.
В декабре жильцы нашего дома сходили в горсовет. Обратились к председателю. Сказали ему: дескать, топливо за городом, лежит себе, мокнет; разрешите, дескать, на саночках вывезти малую толику для своих низменных потребностей.
- Во всяком случае, он обогнал нас, - растерянно сказал Кузин.
Председатель на нас рассердился. Он сказал:
- А считалось, что модель предложил Ляхницкий, - сказал Маркин.
— Или вы очумели, или я не знаю, что с вами! Где это видано — расхватывать топливо неорганизованным порядком?! В настоящее время мы печатаем ордера на получение дров. Через неделю мы вам выдадим эти ордера. И по ним вы получайте дрова, когда мы их подвезем.
- Вернее, ему приписывали, - поправил директор. - Видите, имя Лиденцова вычеркнуто.
Один из жильцов, малодушно вздохнув, сказал:
Он листал какие-то старые отчеты.
— А если не подвезете?
- Братцы, наша-то схема переноса - лиденцовская! - воскликнул Маркин. - Мы сколько с ней мыкались... если бы знать! Но он-то, как он сумел, с тогдашним оборудованием?!
Председатель сказал:
- Он через свою модель. Самыми элементарными средствами, - сказал Туманович. - Самыми первобытными. Как Фарадей. Поразительно!
— Если не подвезем, тогда имейте мужество с достоинством нести невзгоды во время войны.
- Я же вас предупреждал, - сказал директор. Слишком много тратите.
В конце декабря население города стало сносить заборы. Стало заборами топить печки.
Все, кроме Кузина, засмеялись.
Председатель горсовета прямо ахнул, когда увидел такую картину.
- Нет, серьезно, - сказал директор. - Наука стала очень жирной. От этого неповоротливой, неизобретательной.
И он отдал распоряжение — разобрать все заборы, сложить их в кучу на пустыре с тем, чтоб весной снова опоясать сады заборами.
Две недели разбирали заборы. Сложили их в кучу на пустыре. И поставили охрану.
Кузин заявил, что, .очевидно, направление работ, избранное им, Кузиным, неверно, оно приведет их в тупик, надо идти с того бока, откуда шел Лиденцов, и пользоваться его молекулой. Потом он признался, что это были нелегкие минуты, он восхищался Лиденцовым и проклинал его.
Однако население не растерялось. Перестроив свои ряды, население стало топить печки деревьями.
- Не заметили! Как же мы не заметили такой простой ход? - убивался Маркин.
Чудные деревья исчезали с бульваров и с улиц, спиленные по ночам неизвестной преступной рукой.
Кузин знал, какой ценой достигается подобная простота, - но он не стал говорить, он чувствовал себя виноватым.
Председатель горсовета прямо схватился руками за голову, увидев гибель панорамы чудесного города.
- Ни черта у нас не осталось, кроме ошибок, сказал он. - Все наши достижения превратились в ошибки.
Он сказал:
Они были смущены и растеряны. Кузину было хуже всех, и все же он не мог удержаться от восторга:
— С этим злом будем бороться со всей энергией.
- Ну и сукин сын этот Лиденцов, как он умудрился обогнать нас! Сколько он успел!
Усилили охрану. И патрули стали ходить по городу.
- Как будто он подсмотрел наши работы, - сказал кто-то.
В первую же ночь задержано было на месте преступления сто шестьдесят граждан.
Кузин озадаченно пошевелил волосами.
Среди них оказался городской судья, спиливший дерево перед зданием суда.
- Это имело бы резон, если бы наши направления совпадали, - совершенно серьезно сказал он. - Однако мы исходили из совсем иных данных.
На суде судья сказал:
- Ничего удивительного. Лиденцов стоял у истока, ему было виднее.
— У меня годовалый ребенок. Он топливо себе требует. Без этого разве я стал бы пилить это дерево?
Тогда еще больше усилили охрану. И пилка деревьев почти прекратилась.
...Голоса их доносились к Осокину невнятно, единственное, что он понимал, - быстро растущую уважительность к Лиденцову. Они объясняли Лиденцова, ссылались на Лиденцова, изумлялись Лиденцову, как будто и не было недавних смешков. Фигура Лиденцова росла, обретала авторитет, уже мелькало, как само собой разумеющееся: \"критерии Лиденцова\", \"молекула Лиденцова\", \"идея Лиденцова\".
Однако население и тут не растерялось. Стали разбирать лестницы, сараи, общественные уборные и так далее.
Осокин подозвал директора, наиболее из них понятного, и спросил о памятнике. Директор успокоил его: памятник, конечно, преувеличение. А в таких делах преувеличение вредно: когда замечают преувеличение, то начинают подозревать и истину... Но тут его перебили: дело, конечно, не в памятнике, однако, если подтвердится насчет модели молекулы и если найдутся последние работы Лиденцова, то они войдут в историю физики.
Боже мой! Что было бы, если б зима продолжалась бы год подряд?!
- Мало ли кому памятники ставят! - выкрикнул Лева Туманович.
Но тут ударила весна. И председатель горсовета вздохнул свободно.
Осокин запоминающе осмотрел этого лысого юнца:
На вечере у одних знакомых я встретил этого председателя. Все поднимали бокалы за его здоровье.
- Кого вы имеете в виду?
Скромно улыбаясь, он произнес ответную речь. Он сказал:
И все строго покачали головами, а директор отобрал у Левы мел.
— Зима была чертовски трудная, но мы с честью вышли из положения. Поработали неплохо.
Чокнувшись с председателем, я сказал:
- Господи, при чем тут памятник? - удивился Кузин. - Кого интересует памятник?
— Поработали вы действительно немало. Интересно знать: что было бы, если б всю эту работу, всю энергию и волю, все рабочие руки: всех сторожей и судей, наборщиков и председателей — направить на одно дело — на перевозку топлива?
- Товарища Осокина интересует, Матвея Евсеевича! - крикнул Лева. - Это он настаивает.
Пожав плечами, председатель отвернулся от меня, ничего не сказав.
Тогда Осокин начал выпрямляться в кресле.
Наступает новая зима.
- Наоборот! - сказал он. - Как раз в другом смысле. - И достал фотографию. На этот раз фотографию взял Кузин и надолго замер над ней, грызя ноготь. Как во сне, он сделал несколько шагов, волосы на голове его зашевелились.
Нет, я не хотел бы вернуться в этот маленький чудесный город Н., где председателем горсовета Н. Н.
- Магнит! - вздрагивающим голосом произнес он.
Его обступили, нависли над фотографией.
Добро пожаловать
- Непроницаемый... вытесняет... диамагнетизм!.. Отрицательная проницаемость! - выпаливал Кузин.
Два года назад наш славный, цветущий городок Т. попал в руки немцев.
- Теперь ясно: поддерживается своим полем.
И вот теперь наши доблестные войска вновь вошли в этот городок. Они выкурили немцев. Выбили их из этого города. И, так сказать, вернули его в родную семью советских городов.
- Магнитная подушка.
Из газет мы знаем, что там произошло за эти два года и как там хозяйничали немцы.
- Какая красота!
Но один фактик, не отмеченный печатью, я предложу вниманию читателей.
Фигура Лиденцова висела перед ними в воздухе без постамента, и они начинали понимать все, что с этим связано, и блаженствовали.
А жила в этом городе некая гражданка Анна Ивановна Л.
Кузин подбежал к Осокину:
Это была немолодая дама. Престарелая. Сердитая. Этакая, понимаете ли, раздраженная. Недовольная всем, что есть. Неприятная особа, затаившая в своем сердце злобу ко всем и ко всему.
- Вы не обратили внимания, Матвей Евсеевич, из чего был сделан круг, который на земле? Материал блестел? А низ фигуры? - Кузин умоляюще засматривал в липо Осокину. - Пожалуйста, Матвей Евсеевич, дорогой, припомните.
Картины современной жизни ее не удовлетворяли. Ей грезилось прошлое. И ей было о чем вспомнить. Она была из богатой семьи. Имела поместья. Каждый год ездила за границу. Бывала в Париже, в Венеции.
- Не заметил, - машинально ответил Осокин и тут же опомнился, отшатнулся. - Не было никакого памятника, о чем вы говорите, не было его!
Она весело и праздно прожила свою жизнь. И конечно, естественно, наши суровые дни, дни трудовой доблести, не могли создать ей соответствующего настроения. Все кругом ей казалось чем-то будничным, грубым, неинтересным.
- Как жаль, как жаль, - расстроенно сказал Кузин. - Вряд ли они употребили титанат стронция... - И устремился к доске, где горячо обсуждали устройство памятника, прикидывали зазор силы магнитного поля, ток, который должен циркулировать по кольцу. Замысел памятника, по мере того как цифры сходились, вызывал все большее восхищенье. Надо же было додуматься, чтобы так остроумно воплотить сущность идеи Лиденцова. И как раз в памятнике ему же! Именно в памятнике, то есть в сооружении, поставленном навечно, то есть показать смысл сверхпроводимости - когда сопротивления нет, ток движется вечно. Блистательно!
И она мечтала дожить до тех дней, когда что-то изменится и она вновь увидит галантных мужчин и услышит изящную французскую речь.
Они вспомнили про бланк, - правильно, нужен институт, специальный институт сверхпроводимости. Возможности открываются такие, что придется действовать широким фронтом.
В ее душе теплилась надежда, что прошлое вернется и она снова, как говорится, увидит небо в цветах и алмазах.
Фигура Лиденцова продолжала расти, подниматься, и вместе с ней росли угроза Осокину и его тревога.
И вот, когда немцы подошли к стенам ее города, она поняла, что ее надежды сбываются.
- Понимаете - значит, открытие Лиденцова - факт! - сияя нежностью, обратился к Осокину Маркин. - Иначе осуществить такой памятник было бы невозможно.
Она надела свое лучшее, муаровое платье, взяла в руку веер и два дня ходила по квартире, бормоча французские слова.
Осокин посмотрел на него с презрением:
В последний момент она передумала. Она сняла муаровое платье. И вместо него надела захудалую юбку с кофточкой. И на ноги напялила валенки.
- Что невозможно?
Ей показалось более приличным предстать перед немцами в таком затрапезном виде, чтобы те поняли всю ее боль и всю горечь ее жизни.
- Ну, это... - Маркин поднялся на цыпочки, взмахнул руками, - парить!
В захудалом своем костюме она продолжала ходить по квартире, ожидая визита немцев.
- Так, - сказал Осокин ничего не выражающим голосом, от которого все притихли. - Я-то полагал, что вы, как специалисты, с точки зрения науки... Ведь ваша задача разобраться и опровергнуть. Такого явления нет и в наше время быть не может. А вместо этого находятся товарищи, - палец его остановился на Маркине, - фактом называют! Голый факт сам по себе еще ничего не означает.
- Можно предположить временной сдвиг. - Маркин виновато переступил с ноги на ногу. - Общей концепции у меня пока нет.
И вот отгремели выстрелы, и к ней, наконец, пришли два офицера в сопровождении двух солдат.
- А что особенного? - вмешался Лева. - Знак времени меняется при переходах из одной среды в другую. Еще Льюис Кэрол обнаружил. У белой королевы память была устроена так, что лучше всего она помнила события будущей недели.
- Как? - переспросил Осокин.
Солдаты остались у дверей, а офицеры вошли в комнату. Анна Ивановна залепетала сначала по-французски, потом по-немецки, дескать, ах, она так счастлива, столько лет ждала, и вот, наконец, битте-дритте, исполнились ее мечты.
- Нет-нет, - сказал Кузин, - такое может происходить лишь по ту сторону зеркала.
Нет, немцы не стали с ней говорить по-французски. И не ответили по-немецки. Осмотрев квартиру, они сказали ей почему-то по-русски:
- А если допустить, что была повернута ось времени? Следствие тогда наступает раньше причины.
— Эй, матка, очистишь квартиру завтра к двенадцати часам.
Думая, что она ослышалась, Анна Ивановна переспросила их. И они снова ей ответили то, что сказали. И пошли к выходу.
- ...Достаточно сместить ось времени.
У Анны Ивановны мелькнула догадка. Быть может, тряпье, надетое на нее, ввело немцев в заблуждение. Быть может, будничный советский вид заставил подумать немцев, что она просто работница, пролетарка. И вот почему они так сурово с ней обошлись. И так грубо приказали ей убраться из квартиры, в которой она жила тридцать лет.
- Погодите, - сказал Кузин, - Лиденцов ведь ощущал это смещение. Он воспринимал сдвиг как болезнь; вполне возможно, физически для организма тяжело... . - В таких случаях вместо памяти развивается способность обратная...
Показывая рукой на свою залатанную юбку и на свои валенки, она сказала по-немецки:
Осокин постучал ложечкой, как он делал когда-то на. узких совещаниях, и все стихли. Неужели они со своими приборами и диссертациями не понимают, до какого абсурда они докатились!
— Вот до чего довел меня советский режим. И вот в каком я виде, который ввел вас, господа офицеры, в заблуждение. Я вовсе не то, что вам показалось. Я культурная, образованная женщина, воспитанная в лучших традициях Европы. Я окончила институт и говорю на трех языках…
Кремовые халаты обступили его, внимая каждому слову.
Увидев на ее ногах валенки, один из офицеров сказал:
Не стесняясь, он вдруг расхохотался им в лицо. Всерьез рассуждать о ком - о Лиденцове! Как будто такой горемыка, придурок может быть великим человеком. Тупицы! Он-то знал Лиденцова, он-то видел его. Только что видел - красный носик уточкой, нахал, которого он осадил, и тот живо хвост поджал. Рожденный ползать летать не может.
— Кстати, мадам, снимите валенки. Наступают холода, и наша армия нуждается в теплых вещах.
От его смеха они втягивали свои ученые головы в плечи, но при этом они не переставали разглядывать его слишком пристально, как врачи.
Ужасаясь, Анна Ивановна сказала:
— Как? Сейчас снять валенки? При вас?
- Это в старое время гении оставались непризнанными! - заключил Осокин.
— Снимите сейчас, — сказал офицер. — Да только пошевеливайтесь. Иначе я прикажу сделать это солдату.
- Гений - явление любопытное. - Кузин подергал себя за волосы. Подсознательное \"я\" у гения существует в ином виде времени. По отношению к сознанию оно может быть будущим. Нет точных доказательств, запрещающих перемещения во времени. Раз физика не запретила, значит это может быть, значит оно существует в природе. Мы его еще не выявили.
Дрожащими руками Анна Ивановна сняла свои валенки. И теперь стояла перед офицерами в грубых шерстяных носках, оставшихся от ее мужа.
- Нас это не касается. Сдвиги времени не наша тема, - сказал директор. - Нас интересует другое.
Увидев шерстяные носки, второй офицер сказал:
Возможно, что Осокину показалось, что все уставились на него, он заволновался и сказал неожиданное.
— И носки, матка, сними.
- Понимаю, насчет жилплощади, - сказал он. - Так вот, ваш Лиденцов сам виноват.
И тогда Анна Ивановна сняла носки.
Маркин поднял руки к небу:
Босая и дрожащая, она стояла перед немцами. Она лепетала:
- Он же просил маленькую квартиру. Всего-навсего! Такому человеку! Неужели он не заслужил? Поразительно, Матвей Евсеевич, как вы могли отказать? У меня не укладывается.
— Двадцать лет… Ожидала… Надеялась… Боже мой… Что же получилось?.. Может быть, это только сон?
- Маленькую квартиру, - с ненавистью передразнил Осокин. - Ишь добренькие! Маленькую. Да разве вы понятие имеете! Люди стояли в очереди. За одной комнатой. Последними словами меня поносили. А что я мог? От других таких же отымать? Теперь вам куда просто. Маленькую квартиру. Умники!
И тогда один из офицеров засмеялся и выстрелил в потолок из своего пистолета. Потом сказал:
Насколько ближе был ему сейчас Лиденцов, - уж он-то бы понял, он бы не посмел, он все это знал,