Из Сен-Жермена двор вновь направился в Корбель, а оттуда все поехали осаждать Этамп. Утром, в день отъезда, к Лапорту пришли с вызовом от короля и тот, бросив свой завтрак, поспешил явиться. Вынимая из кармана полную руку червонцев, Луи XIV сказал:

— Возьми, Лапорт, эти 100 луидоров, которые прислал мне министр финансов на мои надобности и для раздачи солдатам, и держи их у себя.

— Почему же, государь, — спросил Лапорт, — вы не хотите держать деньги у себя?

— А потому, — отвечал король, — что у меня очень высокие сапоги, и если я спрячу деньги в карманы, мне ходить будет неловко.

— Но почему же вашему величеству не положить их в карман камзола? — предложил Лапорт.

— И то правда, — согласился юный король, — ты прав, Лапорт! Отдай назад луидоры и они будут у меня.

Однако Луи XIV недолго оставался владельцем означенной суммы, и очень скоро лишился своего сокровища довольно странным образом. Во время пребывания двора в Сен-Жермене главный камердинер Моро заплатил из своего кармана 11 пистолей за перчатки короля, а так как все нуждались в деньгах, то 11 пистолей беспокоили честного служителя. Узнав, что король получил от министра финансов 100 луидоров, Моро попросил Лапорта поговорить с королем о возврате денег и получил обещание исполнить просьбу в тот же день вечером.

Из Корбеля двор отправился на ночлег в Менвиль-Корнюэль, где король поужинал у его высокопреосвященства. В 9 часов вечера Луи XIV вернулся к себе, и Лапорт, раздевая его, сказал:

— Государь! В то время как мы находились в Сен-Жермене, Моро заплатил за ваше величество 11 пистолей, и так как в настоящее время все крайне нуждаются в деньгах, я обещал ему попросить эту сумму у вашего величества.

— Увы! — печально ответил мальчик. — Ты поздно сказал мне об этом, мой любезный Лапорт! У меня нет больше денег!

— На что же вы истратили их, ваше величество? — удивился Лапорт.

— Я их не истратил, — еще грустнее сказал король.

— Вы, вероятно, играли у кардинала в карты? — стал доискиваться причины Лапорт.

— Нет, ты знаешь, что я не так богат, — объяснил король, — чтобы играть в карты.

— Позвольте, позвольте, государь, — Лапорт все понял, — вы не проиграли кардиналу, он просто забрал у вас ваши деньги!

— Да, это правда, — глубоко вздохнул король, — ты теперь сам видишь, что лучше было бы, если бы ты забрал у меня эти деньги еще утром!

Действительно, узнав о необычайном богатстве своего царственного питомца, кардинал волей или неволей отнял у него деньги. Как уже говорилось, двор отправился осаждать Этамп, и Луи XIV в первый раз участвовал в сражении. Несмотря на то, что три или четыре пули просвистели мимо его ушей, он не струсил и не потерял присутствия духа. Когда вечером все прославляли его храбрость, он обратился к Лапорту, находившемуся около него все время:

— Ну, а как ты, Лапорт, ты не трусил?

— Нет, государь, нисколько, — уверенно ответил тот.

— Так ты, значит, храбрец? — заинтересовался король.

— Ваше величество, — улыбнулся Лапорт, — тот всегда храбр, у кого за душой ни копейки!

Луи XIV засмеялся. Дежурный камердинер, герцог Анжуйский и, наверное, кардинал Мазарини поняли эту шутку.

Юный король не мог без сожаления смотреть на больных, изувеченных солдат, которые протягивали к нему руки и просили милостыню, в то время как он не мог достать из кармана ни копейки. Бедность в народе была также ужасна; везде, где проезжал двор, крестьяне бросались с жалобами, прося о защите от грабительства со стороны солдат, разорявших их имущество. К довершению несчастья начался голод, и бедняки умирали ежедневно сотнями. Особенно печальное зрелище представляли умирающие от голода матери с младенцами. Проезжая однажды по мосту в Мелене, король увидел женщину и трех ее детей, лежащих один подле другого. Мать и двое детей были уже мертвы, а третий, которому было не более пяти месяцев, был еще жив и сосал грудь безжизненной матери.

Но было странно, что королева, казавшаяся очень тронутой всеми этими бедствиями, рассуждала о виновниках столь великих несчастий, должных предстать перед Богом, забывая, что в день Страшного суда отчет потребуется и у нее.

К этому времени принцесса де Монпансье, которая жестоко скучала в Орлеане, решила выехать из города. 2 мая, в сопровождении графинь Фиеск и Фронтенак, она выехала и в Бургола-Рен встретилась с принцем Конде, который вместе с герцогом де Бофором, герцогом Тарентским, герцогом де Роганом и всеми знатными лицами Парижа выехал навстречу. Подъехав к ней, принц спешился и почтительно поклонился. Принцесса пригласила Конде в свою карету и поехала в Париж, жители которого, ожидая ее приезда, уже ждали у заставы. Принцессе представился случай повторить некоторым образом свою орлеанскую экспедицию.

Судя по всему, между армиями короля и принца Конде должна была вскоре произойти решительная схватка. Выехав из Мелена, король отправился в Ланьи, где устроил смотр войскам, приведенным маршалом Лаферте-Сенектером из Лотарингии. По окончании смотра король отправился на свою главную квартиру в Сен-Дени, где решено было двинуться на Париж и атаковать армию Конде, стоявшую на берегу Сены между Сюреном и Сен-Клу. Принц Конде рассудил, что позицию, которую он занимал, удержать невозможно, и решил, выступив из своего лагеря ночью, расположиться в Шарантоне. Так как принцесса де Монпансье сыграла в последующем весьма важную роль, то мы будем говорить главным образом о ней.

1 июля 1652 года около половины 10 вечера м-ль де Монпансье услышала барабанный бой и звуки труб. Подбежав к окну и открыв его, она увидела шествие войска принца Конде и простояла до полуночи, погруженная в раздумья и с предчувствием, что завтрашний день станет для нее великим днем. В течение этого вечера к ней заходили друзья и последним заглянул Фламарен, с которым они подружились во время похода на Орлеан.

— А знаете ли вы, любезнейший Фламарен, — спросила принцесса, — о чем я думала, когда вы вошли?

— Право, нет, ваше величество, — ответил тот.

— Я думала о том, — протянула принцесса, — что завтра я совершу такой же для всех неожиданный подвиг, как в Орлеане.

— О! — восхитился Фламарен. — В таком случае вашему высочеству придется быть очень изобретательной!

— Это почему же? — удивилась де Монпансье.

— Да потому, — сказал Фламарен, — что завтра ничего не будет, начались переговоры, и если армии сойдутся, то только для того, чтобы дружески обняться.

— Да, да! — сказала принцесса, — знаю я эти переговоры, слышала о них! Мы весьма глупо сделали, не обратив особенного внимания на свои войска, а Мазарини в продолжение этого времени собрал всех своих сподвижников, так что нам не будет особой выгоды от завтрашнего дня.

— Вы так думаете? — усомнился гость.

— Да! — рассердилась м-ль де Монпансье. — И мне очень хотелось бы, чтобы у вас, одного из зловредных переговорщиков, была завтра вывихнута рука или сломана нога!

— Э, полноте, принцесса! — засмеялся Фламарен, прощаясь с воинственной девицей. — До свидания, до завтра! И мы увидим, кто из нас ошибается — вы или я. — И они расстались очень весело. Что же касается Фламарена, то он был спокоен относительно завтрашнего дня, поскольку ему предсказали, что умрет он с веревкой на шее.

После ухода Фламарена принцесса пошла в спальню, но поспать долго ей не удалось — в 6 утра постучали. Вскочив с постели, принцесса позвала слуг и они ввели в комнату графа Фиеска, посланного принцем Конде к герцогу Орлеанскому с извещением, что атакованный королевской армией между Монмартром и Ла-Шапелем принц отброшен к заставе Сен-Дени, и, беспокоясь о положении герцога, просит его сесть на лошадь и лично принять участие в деле. Гастон, конечно, объявил себя больным, заявил графу, что не встанет с постели и что все может обойтись без его присутствия. Графу Фиеску оставалось надеяться на принцессу и, придя к ней, он стал от имени принца Конде просить о помощи.

Отметим, что в это время супруга принца Конде была очень нездорова, и м-ль де Монпансье — разборчивая невеста, вечно искавшая мужа, — питала в глубине сердца если не желание, то надежду выйти замуж за принца, поэтому она обещала графу сделать все, что он нее будет зависеть. Проворно собравшись, она тщательно оделась и поехала в Люксембургский дворец, где увидела отца прохаживающимся по своему кабинету.

— Ах, ваше высочество! — заметила принцесса герцогу. — То, что я вижу, меня бесконечно радует! А то граф Фиеск был только что у меня и сказал о вашей болезни, что вы даже не можете встать с постели, а я вдруг вижу вас на ногах!

— Граф не ошибся, любезная моя дочь, — отвечал Гастон. — Правда, я не так уж болен, чтобы лежать в постели, но я очень не расположен принимать участие в делах сегодня.

— Однако, если это возможно, — сказала принцесса, — вам лучше сесть на лошадь и посмотреть, в каком положении находятся наши дела, ибо, да позволительно мне будет дать совет своему отцу и сказать, что внимание всего Парижа устремлено на него и сегодняшнее дело самым тесным образом касается его чести!

— Любезнейшая принцесса, — возразил герцог, — я благодарю за совет, но никак не могу ему последовать, так как чувствую себя слишком слабым и я не в состоянии сделать и ста шагов.

— В таком случае, ваше высочество, — рассердилась м-ль де Монпансье, — вы уж лучше совсем ложитесь в постель, чтобы в глазах всех выглядеть действительно больным!

Совет был неплох, но Гастон Орлеанский не последовал ему и демонстрировал совершенное спокойствие, что вывело принцессу из себя и она с иронией заметила:

— Странно, право! Ваше спокойствие можно объяснить разве тем, что вы имеете в кармане выгодный для вас и ваших приверженцев договор с Мазарини!

Герцог ничего не отвечал дочери. В это время пришли де Роган и де Шавиньи, ближайшие друзья Гастона; они сумели убедить его послать вместо себя в Городскую думу дочь, подобно тому, как он послал ее в Орлеан, вследствие чего де Роган получил от герцога письмо, уполномачивающее принцессу де Монпансье вступить в переговоры с руководителем парижской Думы.

Забрав письмо, принцесса тотчас уехала из Люксембургского дворца в сопровождении графа Фиеска, ставшего ее постоянным адъютантом. На улице Дофине им попался навстречу Жарзе, тот самый, что спровоцировал де Бофора на скандал у Ренара. Теперь Жарзе был на стороне Конде, и принц послал его к герцогу Орлеанскому с просьбой пропустить через город войска из Пуасси, ибо, выдержав атаку втрое превосходивших роялистских сил, он очень нуждался в помощи.

Жарзе оставил сражение в самом разгаре будучи ранен пулей, которая ударила в локоть и прошла до кости. Боль была нестерпимой и он очень страдал. Принцесса повезла его вместе с собой в Думу, разъяснив, что не к герцогу следует обращаться, а к парижскому губернатору, к которому она имеет письмо. Улицы, по которым они проезжали, были полны народа, причем почти все вооружились. Народ узнал принцессу де Монпансье, а так как орлеанское дело было еще свежо в памяти, то парижане приветствовали ее возгласами: «Мы с вами, принцесса! Только прикажите, и мы все исполним!»

Принцесса благодарила, говоря, что посоветуется с парижским губернатором, и выражала надежду, что эта готовность сохранится и в будущем. Действительно, если бы принцессе было отказано в том, о чем она намеревалась просить, так расположенный к ней народ остался бы последней надеждой.

Когда приехали к Думе, маршал д\'Опиталь, губернатор, и советник Лефевр, городской голова, вышли навстречу принцессе и приветствовали ее краткой речью. В ответ принцесса поблагодарила их, сказала, что отец ее нездоров и вместо себя послал ее, и с этими словами вошла в зал заседаний. Когда все расселись, де Роган представил собранию письмо от его королевского высочества и актуарий прочел его во всеуслышание. В письме говорилось, что герцог Орлеанский передает своей дочери все свои права и всю свою власть.

— Итак, чего же желает его королевское высочество? — позвучал вопрос одного из членов собрания, когда чтение было закончено.

— Он желает исполнения трех указаний! — твердым голосом произнесла м-ль де Монпансье. — Во-первых, все парижане должны взяться за оружие!

— Уже исполнено! — отозвался маршал д\'Опиталь.

— Во-вторых, отрядить из городского ополчения 2000 человек и послать их на помощь принцу Конде!

— Этого сделать нельзя, — ответил маршал, — ибо можно отделять отряды только от регулярного войска, а не от дружины, собранной наскоро из народа, не знающей военной организации и не умеющей даже владеть ружьем! Но будьте спокойны, ваше высочество, 2000 человек будут направлены принцу.

— В-третьих, — закончила принцесса, сказав это последним, как самое важное, — пропустить войска из Пуасси от заставы Сен-Оноре до застав Сен-Дени или Сент-Антуан!

Это требование действительно оказалось достаточно серьезным, так при его объявлении маршал д\'Опиталь, городской голова и другие советники смотрели друг на друга, ничего не отвечая. Понимая положение Конде, который продолжал сражаться с превосходящими силами неприятеля, принцесса стала настаивать.

— Мне кажется, господа, — снова начала она, — что тут нечего особенно рассуждать. Его королевское высочество, мой отец, был всегда расположен к Парижу, и когда речь идет о его спасении, а также спасении принца Конде, он вправе требовать от вас признательности! Кроме того, господа, вам не безызвестно и то, что кардинал возвращается с самыми злыми намерениями, и, если Конде будет разбит, изгнавшие кардинала и назначившие цену за его голову не найдут себе места и сам Париж, без сомнения, будет предан огню и мечу! Нам, милостивые государи, следует постараться избежать этого несчастья, и мы окажем великую услугу королю, если сохраним ему лучший город его государства, его столицу, которая всегда готова верой и правдой служить своему монарху!

— Но, подумайте сами, ваше высочество, — стал возражать маршал д’Опиталь, — если бы наши войска не подошли бы к столице, то и королевские войска не были бы здесь!

— Я думаю, сударь, — ответила принцесса, — что в то время, как мы здесь спорим, принц Конде находится в опасности, и если он погибнет потому только, что ему не подали помощь, то Париж покроется вечным стыдом! Вы можете ему помочь, господа, пошлите же помощь скорее!

Речь принцессы произвела впечатление. Все члены собрания встали и удалились в другую комнату для совещания, в продолжение которого принцесса, встав на колени перед окном, откуда была видна церковь св. Духа, молилась. Совещание оказалось продолжительным, наконец советники возвратились в зал, и маршал д’Опиталь сообщил принцессе, что как он, так и все г-да советники, готовы исполнить все приказания принцессы. После этого принцесса послала Жарзе к принцу Конде, а маркиз ла Буле, не теряя времени, поспешил с приказанием отворить ворота заставы Сент-Оноре войскам из Пуасси.

Между тем, сражение продолжалось уже в предместьях Парижа, и слышались пушечные выстрелы. М-ль де Монпансье решила сама посмотреть, в каком положении находятся дела, и, выйдя из Думы, направилась в карете к заставе Сент-Антуан. Улицы были переполнены народом, раздавались крики об измене, что принца Конде, защитника города, оставляют без помощи. Один из толпы подошел к карете принцессы.

— Ваше величество, — сказал он, указывая пальцем на маршала д\'Опиталя, — как вы терпите при себе этого мазариниста? Если вы им недовольны, скажите слово и мы с ним с удовольствием разделаемся!

— Напротив, — отвечала принцесса, — я им очень довольна, он сделал все, чего я желала!

— Ну, хорошо! — продолжал угрожать парижанин. — Пусть он возвращается в Думу и ведет себя, как должно!

Маршал не заставил просить себя два раза и уехал в Думу, а принцесса поехала дальше. На улице Таксерандери она увидела ужасное зрелище — раненого герцога Ларошфуко, у которого мушкетной пулей были пробиты оба глаза и кровь заливала все лицо. Герцог сидел на лошади, поддерживаемый с одной стороны сыном, принцем де Марсильяком, за другую руку его держал Гурвиль, один из его друзей. Оба они заливались слезами при виде страданий герцога, который уже не мог надеяться когда-либо возвратить себе зрение. Принцесса хотела было заговорить с ним, но он ничего не видел и не слышал и только стонал.

На улице Сент-Антуан принцесса увидела Гито, бледного, с расстегнутым камзолом и поддерживаемого солдатами.

— Ах, мой бедный Гито! — воскликнула принцесса. — Что с тобой случилось?

— Что случилось? — отвечал Гито. — О, я ранен, принцесса, пулей навылет!

— Но ведь ты же умрешь от этого? — взволновалась принцесса.

— Кажется, нет, ваше высочество, — простонал Гито в ответ.

Сказав раненому несколько теплых слов, принцесса поехала дальше и вскоре встретила Валона, одного из сопровождавших ее в Орлеан генералов, раненного в бок.

— А! — крикнул он, увидев едущую навстречу принцессу. — Мы пропали!

— Совсем нет! — гордо ответила та. — Напротив, скажите лучше, мы все спасены, ибо я сегодня командую в Париже как прежде командовала в Орлеане!

— Прекрасно! — сказал тогда Валон. — Это возвращает мне храбрость, а то я было совсем пал духом. Я уверен, что под вашим руководством все пойдет к лучшему!

Чем ближе подъезжала принцесса к заставе Сент-Антуан, тем чаще встречались раненые, которых несли со всех сторон. Все говорили о принце Конде, который никогда еще так не отличался — он поспевал повсюду и там, где появлялся, творил чудеса. Принцесса послала офицеру на заставе подписанную членами городской Думы бумагу, уполномочивающую ее действовать по своему усмотрению, и приказала пропускать всех людей принца Конде в город и обратно, а сама вошла в дом контролера Лакруа, который находился рядом с Бастилией. Очень скоро прибыл принц Конде, узнавший о ее приезде. Принц был в самом непрезентабельном виде — лицо покрыто пылью, волосы растрепаны, рубашка забрызгана кровью, а латы разбиты многочисленными ударами.

— Ах, принцесса! — воскликнул принц, бросая к ее ногам окровавленную шпагу. — Вы видите меня в отчаянии! Я лишился всех моих друзей! Герцог Немурский, Ларошфуко и Кленшан ранены смертельно, только я, благодаря Богу, остался жив и невредим, хотя и не щадил себя!

— Успокойтесь, дорогой принц! — ответила де Монпансье. — Им не так худо, как вы думаете! Кленшан в двух шагах отсюда, и доктор за него отвечает, Ларошфуко ранен опасно, но если Богу будет угодно, он поправится, а рана герцога Немурского менее всего опасна!

— Ах! Вы возвращаете мне силы, — проговорил дрожащим голосом Конде, — ибо сердце мое разбито от тоски и отчаяния! Извините меня, но я не могу удержаться от слез по стольким храбрецам, пролившим свою кровь из-за нашего дела! — Высказав это, принц горько заплакал. Эта чувствительность тем более заслуживала уважения, что проявлялась в принце крайне редко. Когда он несколько успокоился, принцесса сказала:

— Может быть, принц, вам лучше отправиться в город?

— О, нет, нет! — ответил Конде. — Ни за что на свете! Самое горячее дело, правда, кончилось, но я постараюсь, чтобы остальная часть дня прошла в стычках. Прикажите только пропустить в город весь обоз и оставайтесь на своем месте, чтобы в случае необходимости к вам можно было обратиться.

— Итак, — повторила принцесса, — вы не собираетесь уехать в город?

— Нет, не хочу! — твердо заявил Конде. — Иначе меня, среди бела дня, обвинят в том, что я отступил перед мазаринистами! Пойдем, Гула! — обратился он к оруженосцу. — Подай мне мою шпагу и примемся опять за дело! — И с этими словами, поклонившись принцессе, он сошел с лестницы, ловко вскочил на поданную ему лошадь и снова бросился в сражение.

Принцесса, став у окна, провожала его глазами, и ей представилось самое печальное зрелище: мимо дома пронесли одного из друзей принца Конде, прекрасного маркиза ла Рош-Гальяра, раненного в голову и залитого кровью. Содрогнувшись, м-ль де Монпансье отошла от окна и, чтобы забыть страшную картину, занялась энергично делами. Она отдала приказание пропустить через заставу Сент-Антуак обозы, как просил принц Конде, и послала их на Королевскую площадь, где отряд в четыреста солдат получил приказ состоять в бессменном карауле. Потом она поставила на Сент-Антуанском и Арсенальском бульварах четыреста мушкетеров, присланных из города от Думы.

Принц Конде вовремя вернулся к армии — сражение началось с еще большим жаром. Королевская армия атаковала в двух местах — заставу Сен-Дени и предместье Сент-Антуан. Узнав, что маршал Тюренн лично командует атакой на предместье, Конде поспешил туда, а к заставе Сен-Дени направил отряд кавалерии. Действительно, Тюренн двинулся на предместье Сент-Антуан со всей армией, а вторая атака была ложной, чтобы отвлечь силы принца. Тюренн наступал с силами до 11 000 солдат, у Конде же — 5 или 6000.

Видя такое неравенство, Конде постарался укрепиться на главном направлении, и, несмотря на его обещание закончить день в стычках, началось кровопролитное сражение. Конде приходилось успевать повсюду, находясь в первых рядах. Получив известие, что мазаринисты уже вломились на главную баррикаду, что пехота еще держится, но кавалерия отступает, принц взял сто мушкетеров, собрал сколько смог пехотных и кавалерийских офицеров и со шпагой в руке бросился в контратаку, выбив четыре полка и вернув себе баррикаду.

Между тем, принцесса де Монпансье послала узнать, на чьей стороне комендант Бастилии. Им был в то время Лувьер, сын советника Брусселя; он ответил, что если бы у него был письменный приказ герцога Орлеанского, он бы исполнил все распоряжения принцессы. Тогда м-ль де Монпансье, взяв полученную у отца бумагу, сама отправилась в крепость, где прежде ей не случалось бывать. Переговорив с Лувьером и желая осмотреть поле боя, принцесса поднялась на одну из башен Бастилии. С помощью подзорной трубы она увидела скопление людей на высотах Шарона, разглядела кареты и носилки, убедившись, что там находится король, королева и весь двор. Несколько далее, около Баньоле, королевская армия сосредотачивалась для третьей атаки. Принцесса увидела, как генералы разделили кавалерию, намереваясь отрезать принцу Конде сообщение между рвом и предместьем, и немедленно послала пажа уведомить об этом принца, который, воспользовавшись затишьем, сам уже смотрел на эти движения с колокольни аббатства Сент-Антуан. Он приказал генералам, командовавшим отдельными частями его армии, собрать войска и стать лицом к лицу с неприятелем, а паж вернулся к принцессе объявить, что Конде продолжает на нее надеяться. В это время она распоряжалась наведением пушек Бастилии на королевские войска.

Сделав все необходимое в крепости, принцесса вернулась в дом советника Лакруа, где ее ожидал посланный от принца с просьбой о вине для храбрых солдат. Принцесса немедленно отправила в армию принца несколько бочек с вином. Число убитых и раненых все увеличивалось и каждую минуту чье-нибудь имя вносилось в книгу судеб — опасно ранен маркиз Лег, убит граф Басса, племянник маршала Рантцау убит наповал. В доме, где находилась принцесса, была слышна сильнейшая ружейная пальба — маршал Тюренн бросился на Конде всеми своими силами, подкрепленный только что подошедшими войсками маршала ла Ферте-Сенектера.

Недостаточно было быть героем, чтобы устоять против столь превосходящих сил, поэтому принцу пришлось отступить. Положение его стало безнадежным — он оказался прямо против рва, где многочисленное королевское войско, раза в четыре большее, готовилось атаковать и ожидало лишь приказа, но вдруг верх Бастилии воспламенился подобно Синаю и из всех орудий начался учащенный огонь. Королевская армия растерялась, и Конде был спасен — соединив свои силы, он бросился в атаку, отбросил Тюренна и смог спокойно отступить.

В королевском лагере все были так уверены в победе, что королева даже послала карету для пленного принца Конде. Кардинал Мазарини не удержался и при громе пушек воскликнул:

— Славно! Бастильские пушки стреляют по войскам Конде!

— Не ошибаетесь ли вы, милостивый государь? — заметил кто-то. — Скорее всего, эти пушки стреляют по королевской армии!

— Может быть, — сказал другой, — принцессе де Монпансье вздумалось посетить Бастилию, и пушки стреляют в ее честь?

Маршал Вильруа догадался, в чем дело, и, поникнув головой, с грустью резюмировал:

— Если принцесса в Бастилии, то, поверьте, не в ее честь стреляют, а она сама стреляет!

Через час выяснилось все, и королева поклялась в вечной ненависти к принцессе де Монпансье. Королевская армия также потеряла несколько выдающихся дворян: Сен-Мегрен, генерал-лейтенант, командовавший легкой кавалерией, был убит, как и маркиз Нантуйе; от руки самого Конде пал поручик 1-го Гвардейского полка и любимец короля дю Фульу; наконец, Поль Панчини, племянник кардинала, красивый, подававший большие надежды шестнадцатилетний юноша, был ранен в голову и вскоре умер.

Вечером в Люксембургском дворце состоялся большой съезд. Все превозносили принцессу де Монпансье за ее подвиги, славили принца Конде. Сам принц сказал, что это сражение было самым жестоким из всех, в каких он принимал участие.

Напрасно де Монпансье искала между гостями маркиза Фламарена, никто его не видел, никто не знал ничего о его судьбе. Принцесса приказала начать тщательный розыск, и его тело нашли простреленным на том самом месте, где он несколько лет тому назад нанес на дуэли смертельную рану своему противнику де Канильяку. Странным образом, которого никто не сумел объяснить, горло Фламарена было перетянуто веревкой.

ГЛАВА XXVII. 1652

Собрание в Городской Думе. — Странный знак отличия. — Новые затруднения герцога Орлеанского. — Уния. — Нападение на Думу. — Общая исповедь. — Замешательство принцев. — Принцессе де Монпансье дают новое поручение. — Ее несчастные встречи. — Храбрость принцессы. — Принцесса снова в Думе. — Спасение городского старшины. — Двор удаляется в Понтуаз. — Декларация парламента. — Ответный указ королевского Совета.

Париж достался принцу Конде, хотя, и это очень необычно, он взял его не приступом, а отступлением. Однако недостаточно было занять Париж, нужна была также и власть административная, а этого можно было достигнуть лишь по согласованию со старшинами. С этой целью 4 июля созывалось совещание, на котором принцы, при содействии некоторых лиц, надеялись склонить их к уступкам и союзу.

Чтобы выделить своих солдат, принц Конде приказал им украсить свои шляпы пучками соломы, но народ, увидев этот новый символ, сделал со своей стороны то же. Поэтому все, кто попадались в день собрания без соломы на шляпе (женщины прикрепляли солому на плече), преследовались криками: «Солома! Солома!», пока они не прикрепляли себе эту своеобразную кокарду. Новой моде оказались вынуждены следовать все, не исключая лиц духовного звания, а один монах, пожелавший ей воспротивиться, был избит до полусмерти.

Герцогу Орлеанскому совершенно необходимо было явиться в Городскую Думу, он же, по обыкновению, упал духом, колебался, придумывал всякие отговорки и так медлил, что, хотя заседание назначалось на 2 часа, прибыл только в 4. Дело было, однако, достаточно важным — герцог Орлеанский в этом собрании должен был быть назначен генерал-наместником королевства, что уже признал парламент, с правом именем королевской власти распоряжаться всем до тех пор, пока его величество будет находиться в руках кардинала Мазарини, объявленного врагом государства, возмутителем общественного порядка и проч., и проч.

Во время дороги в Думу герцог Орлеанский несколько успокоился, увидев, что все имеют на шляпах солому, как некогда, во времена Фронды — пращу. По дороге Гастон также встретился с дочерью, имевшей при своем веере букет, составленный из соломы и перевязанный лентой синего цвета, который был цветом партии.

Улицы запрудил народ, так что принц Конде и герцог Орлеанский едва пробились к зданию Думы. Народ волновался и грозил особенно маршалу д\'Опиталю и городскому старшине, которых называл приверженцами Мазарини. Принц Конде и герцог Орлеанский вошли в Думу и заседание открылось чтением письма от короля, в котором требовалось отложить заседание на неделю. В ответ раздались свист и шиканье, так что письмо пришлось отложить в сторону.

Тогда герцог Орлеанский и принц Конде по очереди благодарили собрание за сделанное Парижем для них в день битвы при заставе Сент-Антуан, но ни тот, ни другой не говорили ничего о будущем, ожидая от советников предложения составить акт об унии, для чего собственно и собиралось собрание. Видя, что здесь делать больше нечего, принц подал знак герцогу и оба вышли через главную дверь на площадь.

Вожди казались очень недовольными, и люди из толпы начали спрашивать у офицеров их свиты, в чем дело. Те отвечали, что акт об унии между вождями их партии и парижскими старшинами не только не был составлен, но не было даже предложения о нем. Получив такой ответ, народ, довольный поводу пошуметь, взбунтовался и поднялся крик, что в Думе заседают мазаринисты, которые в день сражения при заставе Сент-Антуан позволили бы принцу Конде погибнуть, если бы не принцесса де Монпансье. И вскоре тысячи глоток выкрикивали: «Унию! Унию! Мы хотим унию!»

За криками последовал залп из ружей по стеклам Городской Думы, деморализовавший членов собрания — многие бросились на пол, спасаясь от пуль и начали исповедоваться кто себе, кто священнику, отпуская друг другу грехи. Вскоре пули приняли еще более опасное направление — солдаты, будучи опытнее горожан, начали стрелять с крыш стоящих против Думы домов. Появились раненые, но выбежать из Думы было уже невозможно, так как народ овладел всеми выходами, запер двери, и, обложив соломой, поджег. Дума закрылась дымом.

Между тем, принц Конде и герцог Орлеанский приехали в Люксембургский дворец, нимало не подозревая, как они потом всех уверяли, о том, что делается позади. Герцог отправился в свой кабинет, а принц остался в приемной вместе с принцессой де Монпансье, герцогиней Сюлли, графиней Фиеск и г-жой де Вильяр, занявшись чтением писем от Тюренна, как вдруг вбежал какой-то гражданин, запыхаясь от усталости, и закричал:

— На помощь! На помощь! Дума горит! В нее стреляют! Там много убитых и раненых!

Конде устремился к герцогу с известием, очень его напугавшим, и герцог, выбежав из кабинета, начал расспрашивать вестника. Потом он обратился к Конде:

— Я прошу вас, братец, отправляйтесь немедленно к Думе! Надеюсь, вы восстановите там порядок!

— Нет места, куда я не пошел бы ради вас, — ответил Конде, — но что до этого, то, прошу вас, увольте! Я не знаток в бунтах и даже готов струсить при таких обстоятельствах. Пошлите лучше де Бофора, народ его знает и любит, и он распорядится гораздо лучше меня!

Герцог Орлеанский вступил в переговоры с герцогом де Бофором, который немедленно отправился к Думе, пообещав угомонить мятежников. В это же самое время принцесса, почувствовав как никогда вкус к политике, предложила отцу позволить ей смирить народ. Герцог, полагая, что м-ль де Монпансье еще более увеличит свою славу, с радостью согласился.

Принцесса отправилась к Думе в сопровождении двух своих постоянных адъютантов — графинь Фиеск и де Фронтенак, а также герцогини де Сюлли и г-жи де Вильяр, которые весьма трусили. В силу этого обстоятельства принцессу вызвался сопровождать принц Конде со своей свитой. Проехав некоторое расстояние дамы вдруг увидели лежащего на улице мертвого и хотели было повернуть назад, однако м-ль де Монпансье удержала их. Но это было только началом, и на подъезде к мосту Нотр-Дам принцесса стала свидетелем траурного шествия — несли тело советника Феррана, пораженного кинжалами. Это было тем тяжелее, что советник состоял в числе ее лучших друзей; от прохожих стало известно, что убит также генерал-контролер Мирон, один из приверженцев м-ль де Монпансье. Прохожие рассказывали о викарии церкви Сен-Жан, который, чтобы спасти одного священника, бросился из церкви со святыми дарами, держа их над головой, но бунтовщики начали по нему стрелять.

Принцесса остановилась и послала к Думе четырех послов, но ни один не вернулся, и тогда она решила найти трубача, поехав к отелю Немур. На узком мосту карета зацепилась за телегу с мертвецами, наваленными как попало, и дамы начали падать в обморок, однако м-ль де Монпансье в два истекших дня видела столько убитых из числа своих друзей, что мертвые тела незнакомых производили на нее уже слабое впечатление.

В отеле Немур трубача найти не удалось, а г-жа Вильяр, не чувствовавшая в себе воинственного духа, решила остаться в отеле, так же как и графиня Фиеск, пожелавшая по причине усталости лечь в постель. Принцесса де Монпансье возвратилась в Люксембургский дворец в негодовании, огорченная неуспехом своей поездки, но герцог Орлеанский, всегда очень храбрый в делах, в которых лично не участвовал, предложил дочери сделать вторую попытку, и она согласилась, несмотря на полночь. Принцесса выехала с той же свитой, за исключением г-жи Вильяр.

Теперь толпы народа исчезли и вместо них на всех улицах стояли караулы. Солдаты присоединялись к конвою принцессы, и когда она подъехала к Думе, ее сопровождало около 500 человек. Принцесса пожелала войти в Думу одна; ей навстречу вышел герцог де Бофор, помог выйти из кареты и они вошли в здание, сильно обгоревшее снаружи и даже еще кое-где дымившееся. Дума казалась совсем опустевшей, и принцесса с грустью смотрела на зал заседаний со следами пуль на стенах. В это время к ней подошел смотритель Думы и объявил, что городской голова ожидает ее в своем кабинете. Оставив своих дам в большом зале, ее высочество поднялась по лестнице и вошла в кабинет, где застала

Городского голову расчесывающим свой парик и совершенно спокойным, словно в течение дня он не подвергался никакой опасности.

— Милостивый государь, — сказала принцесса, — его королевское высочество послал меня сюда избавить вас от опасности, и я с радостью приняла поручение, тем более, что всегда уважала вас лично. Я знаю, что вы всегда были самым благонамеренным человеком, и если Дума стала сегодня свидетельницей ужасных событий, то в этом виноваты не вы, а вообще все, присутствующие на заседании.

— Ваше высочество, — отвечал старшина, — вы оказываете мне слишком много чести, думая так обо мне! Однако, поверьте, что я — покорнейший слуга его королевского высочества, а также вашего высочества, и действовал до сих пор по правде и совести. Теперь же меня хотят отрешить от должности! Тем лучше, я буду очень рад, если меня устранят от дел, которые по теперешним обстоятельствам так трудно исполнять! Если вы, сударыня, прикажете мне принести бумагу и чернила я тотчас напишу просьбу об отставке.

— Милостивый государь! — сказала м-ль де Монпансье. — Я сообщу его королевскому высочеству обо всем, что вы мне говорите. Что касается вашей отставки, если это будет сочтено необходимым, то вы ее получите, но, сохрани меня Боже, я ничего не буду требовать от человека, которому спасла жизнь!

— Однако, — заметил герцог де Бофор, — чего же вы желаете и что я могу для вас сделать?

— Я желаю, — ответил старшина, — возвратиться к себе домой и вы можете приказать г-н герцог, проводить меня.

— Хорошо! — сказал де Бофор и, пройдя через маленькие двери, чтобы убедиться в безопасности, вернулся за старшиной. Тогда добрый старик, чувствительно поблагодарив своих избавителей, удалился. По окончании этой первой операции принцесса вспомнила о маршале д\'Опитале, который находился в положении не менее неприятном и которому она велела передать, что готова предоставить безопасный приют.

Сойдя с лестницы, принцесса вдруг увидела очень испуганных графиню Фиеск и г-жу Бетюн — только что раздался выстрел и пуля пролетела между ними, никого не задев и ударившись в стену. Принцесса стала их успокаивать и стучать в дверь комнаты, где должен был находиться маршал. Однако дверь не отворялась и никто не отвечал, поскольку маршала там не было, — соскучась дожидаться и не желая быть обязанным своим противникам, д’Опиталь с помощью лакея вылез из окна и спустился вниз по веревке. За это он обещал лакею подарить 100 пистолей и действительно послал их на следующий же день.

Начинало рассветать, и народ снова стал собираться на улицах. Принцессе ничего не оставалось делать и в 4 часа утра она вернулась к себе, проспав затем весь день.

В течение дня старшине была послана бумага об отставке, а вечером советник Бруссель, в образе мыслей которого никто не сомневался, был назначен на это место. На следующий день по поводу введения Брусселя в новую должность было назначено заседание, по окончании которого советник поехал в Люксембургский дворец и присягнул его королевскому высочеству герцогу Орлеанскому как обыкновенно присягают королю. Узнав об этом двор выехал из Сен-Дени и удалился в Понтуаз. Сгоряча хотели было отправить короля в Нормандию, но потом основательно рассудили, что ему будет безопаснее среди своей армии под командованием маршала Тюренна.

Все это время принцы продолжали воздействовать на парламент, безымянные писатели издавали брошюры, в которых требовали регентства, а Бруссель предлагал в собрании возвратить герцогу Орлеанскому титул генерал-наместника королевства, который тот имел во время малолетства короля, с правом распоряжаться войском и финансами. Наконец, большинством в 74 против 69 голосов герцог получил следующую декларацию:

«Поскольку король находится не на свободе и зависит от кардинала Мазарини, то герцог Орлеанский приглашается употребить власть его величества совокупно со своей властью, чтобы освободить короля из-под влияния кардинала и для этого принять титул генерал-наместника короля на всем протяжении королевства и заведовать всеми делами Франции. Принц Конде приглашается принять титул главнокомандующего, но с тем, чтобы находиться под властью его королевского высочества».

Декларация была опубликована 20 июля, а 31-го указ королевского Совета объявил, что король и его Совет признают декларацию Думы не имеющей никакого значения как составленную лицами, не имеющими ни власти, ни свободы, и приказывают парламенту переехать в Понтуаз. В свое время Анри III в аналогичной ситуации приказал перевести парламент из Парижа в Тур.

ГЛАВА XXVIII. 1652

Несогласия между принцами. — Следствие ссоры между герцогом Немурским и герцогом де Бофором. — Дуэль насмерть. — Принц Конде получает пощечину. — Красное словцо президента Бельсара. — Герцог Орлеанский лишается единственного своего сына. — Новая оппозиция Парламента. — Новое удаление Мазарини. — Король вступает в Париж. — Затруднительное положение принцессы де Монпансье. — Отъезд принцев. — Они объявлены виновными в оскорблении величества. — Призвание Мазарини. — Причина возвращения. — Неблагоразумный поступок коадъютора. — Придумывают, как бы от него отделаться. — Воля короля начинает обнаруживаться. — Арест кардинала Реца. — Конец второй войны Фронды. — Возвращение Мазарини.

Одержав свою политическую победу, принцы естественно пришли к несогласию друг с другом. Собрались было учредить совет благоустроеннее прежнего, и все пожелали принять в нем участие, однако между герцогом Немурским, происходившим из Савойского дома, и герцогом Вандомским, из дома Французского, начались споры по вопросу о председательстве. Это произвело тем больший страх среди приверженцев обоих герцогов, что повторялась сцена в Орлеане, когда герцог де Бофор дал пощечину герцогу Немурскому, а тот сорвал с головы противника парик.

Узнав о ссоре, герцог Орлеанский и принц Конде заставили герцога Немурского дать честное слово в течение 24 часов не предпринимать ничего против герцога де Бофора, относительно которого не беспокоились, поскольку он демонстрировал столько же благородства, сколько герцог Немурский запальчивости. Однако герцог Немурский, без сомнения, сделал какую-нибудь хитрость, позволившую ему не сдержать слово, и при первой возможности он стал искать своего противника. Де Бофора было найти нетрудно — самый беспокойный человек во всем Париже он везде оставлял след своего посещения. Узнав, что де Бофор прогуливается в саду Тюильри вместе с приятелями, герцог Немурский немедленно отправился туда же. Придя в сад, он увидел де Бофора с четырьмя приятелями — графами Бюри, Ри, Брилье и Герикуром.

Подойдя к де Бофору, герцог Немурский вызвал его на дуэль. Де Бофор остался спокоен и нисколько не сердился на герцога Немурского, поэтому он сделал все возможное, чтобы избежать дуэли, говоря, что он не может покинуть друзей и лучше отложить это дело до другого дня. Тогда герцог Немурский громко отверг эти соображения, говоря, что приведет сейчас же равное число своих друзей, после чего не оставалось уже никакого средства уклониться, поскольку на формальный вызов друзья де Бофора не могли не ответить согласием. Положено было немедленно начать битву на Конной площади, куда герцог Немурский обещал привести своих секундантов.

Вернувшись к себе домой, герцог Немурский, к несчастью, нашел необходимое число молодых дворян — г-д де Вильяра, ла Шеза, де Кампана и де Люзерша, которые приняли приглашение и тотчас отправились туда, где их ожидали. Герцог Немурский, чтобы не терять времени, наперед зарядил пистолеты, и пока секунданты выбирали себе противников, подошел к де Бофору в намерении немедленно начать поединок. Де Бофор вновь попытался решить дело миром.

— Любезный брат! — говорил он. — Стыдно нам так горячиться, останемся лучше друзьями! Может быть забудем прошлое!

Герцог Немурский, бросив заряженный пистолет к ногам де Бофора и отступив на надлежащее расстояние, крикнул:

— Нет, бездельник! Надобно, чтобы или я тебя убил, или ты меня!

С этими словами он спустил курок своего пистолета, а когда противник остался невредимым, бросился на него со шпагой в руке. Бофор выстрелил почти не целясь, и герцог Немурский упал. На шум бросились гулявшие в саду отеля Немур, в том числе и аббат Сен-Спир, который устремился к раненому. Герцог успел лишь сказать «Иисусе! Матерь Божья!», и, пожав аббату руку, испустил дух. В это время трое секундантов де Бофора упали, тяжело раненные: граф Бюри со временем поправился, но Ри и Герикур умерли от ран.

На другой день началась борьба между принцем Тарентским, сыном герцога де Тремуйля, и графом Рие, сыном герцога д\'Эльбефа, и снова по вопросу о председательстве. Присутствовавший при этом принц Конде принял сторону принца Тарентского, своего близкого родственника. Во время спора граф Рие сделал движение, которое принц Конде принял за оскорбление и дал ему пощечину, на что граф ответил тем же. Принц Конде, у которого не было при себе шпаги, схватил шпагу барона Миженна, Рие захватил свою, но герцог де Роган бросился между ними и заставил графа выйти, вслед за чем герцог Орлеанский отправил его в Бастилию. Принц Конде порывался последовать за графом Рие и требовать удовлетворения, но присутствующие успокаивали его, утверждая, что граф ударил его кулаком, а пощечины не было. После долгого сопротивления принц Конде рассудил, что не раз выказанная им храбрость ставит его выше всякого оскорбления, и уступил уговорам, но, входя вечером к м-ль де Монпансье, все-таки сказал:

— Сударыня, вы видите во мне человека, которого, клянусь вам, били сегодня первый раз в жизни!

Подобное едва не случилось и в первую Фронду, но было остановлено шуткой президента Бельевра. Герцог де Бофор, встретив в герцоге д\'Эльбефе сопротивление своим намерениям, с негодованием воскликнул:

— Если я дам д\'Эльбефу пощечину, не изменит ли это вида наших дел, как вы думаете?

— Нет, герцог, — отвечал президент Бельевр, — я думаю, что это изменит только вид г-на д\'Эльбефа!

Через несколько дней после этого приключения умер единственный сын герцога Орлеанского, мальчик двух лет, который не говорил и не ходил по причине совершенно кривых ног. Герцог Орлеанский был чрезвычайно огорчен этой смертью, и, уведомляя о несчастии двор, просил разрешения похоронить принца в Сен-Дени, но получил в весьма грубом письме отказ, где, между прочим, говорилось, что смерть сына — Божье наказание ему за интриги против короля.

Мы уже говорили, что королевским указом парламенту повелевалось перебраться в Понтуаз. Повиновение и неповиновение были одинаково затруднительны, однако парламентарии заявили, что не могут повиноваться указам короля и даже читать их, пока кардинал находится в пределах Франции. Сверх того парламент опубликовал запрещение своим членам удаляться из Парижа, а отсутствующим приказал немедленно приехать. В королевском Совете поняли — и сам Мазарини на этом настаивал — что такое положение не может продолжаться. Кардинал сам предложил свое удаление и это предложение было принято; 12 августа король издал соответствующий указ. Это было правильной политикой, ибо события вокруг Городской думы, во время которых было убито несколько советников, двое старшин и около 30 горожан, лишили парламент расположения к принцам; назначение герцога Орлеанского генерал-наместником имело оппозицию из 69 против 74; удаление Мазарини ликвидировало предлог к возмущениям и парламентская оппозиция обретала силу, поскольку все не хотели продолжения утомительной войны.

Указ об удалении кардинала пришел в Париж 13 августа и произвел ожидаемое действие. Принц Конде и герцог Орлеанский прибыли в парламент и объявили, что главная причина войны более не существует и они готовы положить оружие, если только его величеству будет угодно дать всем амнистию, удалить войска из окрестностей столицы и из Гиени. Переговоры тянулись долго, поскольку принцы желали охранительных грамот, а король принимал свои предосторожности, поскольку принцы предлагали предать все забвению, а король предполагал кое-что в свое время вспомнить. И, конечно же, под предлогом забот об общем деле каждый хлопотал о своем — герцог Орлеанский через посредничество кардинала Реца, принц Конде — через де Шавиньи, но ни тот, ни другой не имели успеха. Герцогу Орлеанскому отвечали в неопределенных выражениях, а принц Конде не смог получить желаемого и вынужден был уехать из Парижа. Полагая, что де Шавиньи плохо защищал его интересы, Конде перед отъездом так на него рассердился, что де Шавиньи перепугался и, как пишет Сен-Симон, через несколько дней умер. Г-да де Бофор и Брус-сель подали прошения об отставке — первый от должности парижского губернатора, второй ,от должности купеческого старшины.

17 октября король прибыл в Сен-Жермен, куда немедленно отправились начальники городской стражи и депутаты от города и возвратились, ведя с собой прежнего купеческого старшину Аефевра и прежнего губернатора маршала д\'Опиталя. Известие о том, что назавтра король назначил свой въезд в столицу, вызвало всеобщую радость, громкие изъявления которой герцог Орлеанский мог слышать в своем дворце, собираясь ее разделить. В это же время принцесса де Монпансье получила от короля письмо, в котором его величество просил ее освободить Тюильри для герцога Анжуйского, поскольку для него нет другого помещения. Принцесса отвечала, что повинуется королю и немедленно переедет во дворец отца.

Перед отъездом она позвала к себе двух своих постоянных советников — президента Виоля и советника Круасси.

Они явились немедленно, и президент Виоль сообщил, что ему стало известно о частном договоре, заключенном между двором и герцогом Орлеанским, и даже показал ей статьи этого договора, говоря:

— Принцесса, вы знаете его высочество так же хорошо, как и я, поэтому ни за что отвечать не приходится!

Принцесса де Монпансье знала герцога лучше, чем кто-либо другой — она нашла его весьма неспокойным относительно своего будущего и поэтому вовсе нечувствительным к тому, что могло бы случиться с другими. По этой же причине Гастон даже не предложил дочери поместиться в своем Люксембургском дворце, и она попросила у него позволения занять квартиру в Арсенале, на что тот со свойственным ему легкомыслием согласился. Возвратясь к себе, принцесса нашла г-жу д\'Эпернон и г-жу де Шатийон, которые пришли посетовать по поводу повеления короля и узнать, куда принцесса намерена переехать.

— В Арсенал, — ответила м-ль де Монпансье.

— Ах, Боже мой! — вскричала герцогиня де Шатийон. — И кто же подал вам такой совет?

— Г-да Виоль и Круасси — сказала принцесса. — Однако в чем дело?

— Да они с ума сошли! — продолжала кричать де Шатийон. — Что вы думаете делать в Арсенале? Не думаете ли вы строить баррикады? Не собираетесь ли вы удержаться там против двора в том положении, в котором теперь находитесь? Выбросьте, умоляю вас, все это из головы и подумайте о том, где можно найти убежище! Я вам говорю, что герцог заключил договор только для себя, я знаю это из верного источника, он за вас не отвечает, напротив, герцог оставляет вас!

Оставшаяся часть дня прошла в приискивании пристанища. Квартир двадцать было осмотрено, но ни одна не нанята. До самого вечера принцесса де Монпансье ни на что не решилась и, наконец, отправилась ночевать к госпоже де Фиеск.

Однако же никакого договора на сей раз заключено не было, и не потому, что герцог не предлагал его, но потому, что король, точнее его Совет, не захотел его подписать. На самом деле 21 октября утром герцог Орлеанский получил от его величества письмо, которым ему предписывалось оставить Париж. Прочитав письмо и никому не говоря ни слова, Гастон отправился в парламент, чтобы уверить всех в отсутствии всякого договора, что он никогда не отделял своих интересов от интересов других и что готов положить за них свою жизнь. Поскольку никто не знал о действительном положении дел, то герцога поблагодарили, а он вернулся домой в настроении весьма скверном и ища, на ком можно было бы выместить досаду.

Именно в это время в Люксембургский дворец приехала принцесса де Монпансье и, войдя в кабинет его величества, сказала:

— Боже мой! Правда ли, что вы получили приказ выехать из Парижа?

— Получил или нет! — рассердился герцог. — Какое вам до этого дело! Я не обязан давать вам отчет!

— А что касается меня, — продолжила принцесса, — вы, конечно, можете сказать, буду ли и я изгнана?

— Правду сказать, — проворчал Гастон, — в этом не было бы ничего удивительного! Вы, дочь моя, вели себя довольно дурно по отношению ко двору и можете от него ожидать многого. Это, может быть, научит вас не следовать в другой раз моим советам!

Как ни хорошо знала принцесса де Монпансье своего отца, но такой ответ поразил ее, она на минуту оробела, однако оправившись, хотя и побледнев, снова обратилась к герцогу:

— Отец мой! Я не понимаю, что вы говорите, если я и была в Орлеане, то по вашему приказу. Правда я не имею его в письменном виде, поскольку он был устным, но у меня есть ваши письма, весьма, могу сказать, обязательные, в которых вы хвалите мое поведение!

— Да, да, — забормотал герцог, — поэтому я и не говорю об Орлеане! Но ваше сент-антуанское дело, вы думаете оно не повредило вам при дворе? Вы были очень рады разыграть роль героини и вам было бесконечно приятно слышать, что вы дважды спасли нашу партию! Теперь, что бы с вами ни случилось, вы можете утешаться, вспоминая об этих похвалах!

Принцесса де Монпансье, конечно, могла бы растеряться, если бы вообще какой-нибудь поступок ее отца мог заставить ее растеряться.

— Я думаю, ваше высочество, — сказала она, — что я служила вам у заставы Сент-Антуан не хуже, чем в Орлеане, и оба подвига, столь, по вашему мнению, непохвальные, я совершила по вашему приказанию, и если бы их нужно было повторить, то я не задумалась бы, поскольку мой долг этого от меня требует! Я — ваша дочь и не могу вам не повиноваться и не служить вам, и если вас постигло несчастье, то справедливость требует, чтобы я разделила неблаговоление

К вам короля и злую вашу участь даже если бы я лично не была ни в чем замешана! Мое происхождение налагает на меня обязанность никогда не делать ничего, кроме великого и возвышенного. Пусть это называют как хотят, а я называю это идти своей дорогой! Принцесса хотела уйти, но мачеха-герцогиня ее удержала, и тогда, обратясь снова к отцу, она сказала:

— Теперь, отец мой, вы знаете, что я изгнана из Тюильри. Не соблаговолите ли вы позволить мне жить в Люксембургском дворце?

— Я бы позволил с большим удовольствием, — ответил герцог, — но у меня нет здесь свободной квартиры.

— Но здесь никто не откажется уступить мне свою! — удивилась принцесса. — Позвольте только выбрать такую, которая годилась бы мне.

— Но здесь, — возразил герцог, — нет также ни одной особы, которая не была бы мне нужна, и здесь живущие не уступят вам своего помещения.

— Так вы решительно отказываетесь принять меня у себя? — спросила принцесса. — Тогда я займу квартиру в отеле Конде, где теперь никто не живет.

— О! — воскликнул герцог. — На это я решительно не согласен!

— Но куда же мне теперь деваться? — снова удивилась принцесса.

— Куда хотите! — сухо ответил герцог и удалился. Принцесса провела ночь у г-жи Монтмор, сестры г-жи де Фронтенак, все еще ожидая от отца письмо, которое позволило бы ей ехать вместе с ним, однако на другой день утром она получила записку, уведомлявшую ее, что его высочество уехал в Лимур. Принцесса де Монпансье послала вслед отцу состоявшего у ней на службе графа Голана, который и догнал его близ Берни.

— А! — сказал Гастон, увидев графа. — Я очень рад вас видеть! Передайте м-ль де Монпансье, чтобы она ехала в Буа-ле-Виконт и утешала себя надеждами, которые ей подадут де Бофор и герцогиня де Монбазон, и что какой-нибудь важной услугой принцу Конде она сможет поправить свои дела. Делать в Париже больше нечего, поскольку когда я уезжал и ко мне народ не обнаружил никакого участия, хотя любил и уважал меня более ее. Так что посоветуйте ей уехать и ничего более не ожидать!

— Таково и ее намерение, — отвечал граф Голан, — поэтому принцесса, зная избранную вами дорогу, немедленно отправится вслед.

— Нет, нет! — энергично возразил герцог Орлеанский. — Пусть она едет в Буа-ле-Виконт, как я уже сказал и опять повторяю!

— Позволю себе заметить, — возразил граф, — что это невозможно, ведь замок Буа-ле-Виконт стоит посреди открытого поля, войска двигаются и грабят все, что попадется. В этом замке принцесса лишится даже дневного пропитания, к тому же, как вам известно, она устроила там госпиталь для раненых в сражении при заставе Сент-Антуан. Принцессе положительно невозможно ехать в замок Буа-ле-Виконт!

— Ну, в таком случае, — сказал герцог, — пусть едет, куда может, но только не со мной.

— Может быть, в таком случае, — предложил граф, — она поедет с вашей супругой?

— Невозможно, невозможно! — не соглашался Гастон. — Моя жена скоро должна родить и принцесса будет ей в тягость.

— Я должен сказать вашему высочеству, что несмотря на ваше запрещение, — не успокаивался граф Голан, — я думаю, принцесса намерена к вам присоединиться.

— Пусть она делает, что хочет, — рассердился герцог, — но да будет ей известно, что ежели она ко мне приедет, я ее выгоню!

Более настаивать было нельзя, граф вернулся и пересказал принцессе этот разговор. Герцог продолжил свой путь в Лимур, а принцесса, будучи так же нетерпелива как ее отец, на следующий день выехала из Парижа сама не зная куда. Мы рассказали все подробности этой истории, чтобы показать, как герцог Орлеанский в трудных обстоятельствах отнесся к собственной дочери, а что можно сказать о том, как он оставлял одного за другим Шале, Монморанси и Сен-Мара!

Король въехал в Париж, сопровождаемый радостными восклицаниями. В его свите находился один из наших старых знакомых — сам Анри де Гиз, реймсский архиепископ, победитель Колиньи, завоеватель Неаполя и пленник испанцев. Недели две тому назад он прибыл во Францию и по ходатайству принца Конде был принят при дворе.

На другой день король объявил милость герцогам де Бофору, Ларошфуко, де Рогану, десяти советникам парламента, президенту государственного контроля Перо и всем состоящим на службе при доме Конде.

Во время второй войны с королем, кроме нами рассказанного, произошли и другие события: эрцгерцог отнял у Франции Гравелин и Дюнкерк; Кромвель без объявления о военных действиях захватил семь или восемь французских кораблей; французы потеряли Барселону — ключ к Испании, и Казале — ключ к Италии; Шампань и Пикардия были разорены приходившими на помощь принцам лотарингскими и испанскими войсками; Берри, Ниверне, Сонтонж, Пуату, Перигор, Лимузен, Анжу, Турень, Орлеан и Бос остались опустошенными междоусобицей; наконец, на Новом мосту перед статуей Анри IV развевались испанские знамена, а желтые шарфы лотарингцев носили в Париже так же открыто, как голубые — дома Орлеанского и светло-желтые — дома Конде.

Как ни казались на первый взгляд дела запутанными, через несколько дней политический горизонт несколько прояснился. Король и королева въехали в Париж при радостных криках, доказывавших, что королевская власть осталась единственным; учреждением, вокруг которого неизменно соединялся народ. Коадъютор, державшийся все это время в стороне, был в числе первых, явившихся поздравить короля с возвращением. Герцог Орлеанский, несмотря на все заверения в верности, удалился с согласия двора в Блуа. Принцесса де Монпансье, довольно долго блуждавшая по разным направлениям, водворилась, наконец, в Сен-Фаржо. Герцог де Бофор, герцогини де Монбазон и де Шатийон выехали из Парижа. Герцог Ларошфуко, тяжело раненный, был отвезен в Банье, где почти вылечился и от любви к междоусобицам и от любви к герцогине де Лонгвиль. Принцесса Конде, принц Конти и герцогиня Лонгвиль жили в Бордо, но уже не в качестве владетелей города, а как гости. Наконец, герцог де Роган, которого считали одним из самых верных приверженцев принцев, устроил свои дела столь хорошо, что король и королева спустя восемь дней после своего прибытия в Париж стали восприемниками его сына при обряде крещения.

Итак, оставался только один неприятель — принц Конде, но удаленный от общества он потерял по крайней мере три четверти силы. Поэтому король в заседании парламента 13 ноября велел всенародно объявить, что принцы Конде и Конти, герцогиня Лонгвиль, герцог Ларошфуко, принц Тарентский и все их приверженцы упрямо пренебрегли предложенной им милостью и, став таким образом недостойными прощения, подлежат наказанию, заслуживаемому оскорбителями величества, возмутителями общественного спокойствия и врагами отечества. Парламент беспрекословно признал декларацию, и король, видя эту покорность, сожалел, надо думать, что не прибавил статьи о возвращении Мазарини; тем не менее двор видел, что возвращение кардинала не встретит особенных затруднений, почему королева отправила к нему аббата Фуке с поручением сообщить, что в Париже все спокойно и Мазарини может вернуться, когда ему это будет угодно.

Мазарини знал уже обо всем из частного письма королевы, но долго рассуждал с аббатом о мире в своем убежище и беспокойствах в Пале Рояле. Аббат Фуке из усердия ли, из сомнений ли в искренности сопротивления так настоятельно упрашивал кардинала, что тот начал колебаться. Они прогуливались в лесу, и кардинал предложил:

— Знаете ли, г-н аббат, посмотрим, что посоветует нам судьба в столь важном деле. Я решил последовать ее внушению.

— А каким образом вы, ваше преосвященство, с ней посоветуетесь? — поинтересовался аббат.

— Нет ничего легче, — сказал кардинал, — видите вы это дерево? — И он указал на сосну, которая росла в шагах десяти от них.

— Конечно, вижу, однако? — спросил аббат.

— Я заброшу свою трость на это дерево, — продолжал Мазарини, — и если она там останется, это значит, что возвратившись ко двору я останусь при нем, но ежели она упадет, то, очевидно, мне следует оставаться здесь.

С этими словами Мазарини забросил свою трость на дерево, где она зацепилась так хорошо, что на нее смотрели еще три года.

— Ну, что же, — сказал кардинал, — решено! Небу угодно, чтобы я вернулся, и мы, г-н Фуке, выедем сразу, как только я получу одно ожидаемое мной известие.

В Париже в это время проводили последнее важное мероприятие. Мы уже говорили, что коадъютор — теперь уже кардинал Рец — первым явился к королю и королеве, чтобы поздравить их с возвращением в свою столицу, и так как Анна Австрийская при всех сказала, что возвращением обязаны именно ему, то кардинал, когда его решили удалить из Парижа и с этой целью предложили на три года посольство в Рим, уплату долгов и приличный доход, чтобы он мог блистать в столице христианского мира, вместо благодарности начал предлагать свои условия. Так, он попросил губернаторство для герцога де Бриссака, место для графа де Монтрезора, должность для г-на Комартена, патент на достоинство герцога и пэра для маркиза де Фоссеза, некоторую сумму денег для советника Жоли и, как он сам говорит, некоторых других безделиц, как-то, аббатств, мест, патентов.

Со стороны кардинала Реца, как друга, было весьма неблагоразумно требовать чего-нибудь в то время, когда вопреки принятым обычаям даже враги ничего не получили. И в Совете короля, а точнее в Буйоне, где тогда находился Мазарини, было принято твердое решение освободиться от столь требовательной особы.

Кстати, кардинал Мазарини еще сохранял свое влияние, хотя и пребывал в изгнании, но его друзья замечали, что положение становится затруднительнее. Юный король подрастал и время от времени начинал обнаруживать свой характер, который позднее выразился в знаменитых словах: «Государство — это я!» Два случая показали проницательным людям степень твердости воли, до которой дошел Луи XIV. Когда президент Немон, прибыв в Компьен с депутацией парламента, читал его представления и просил удалить Мазарини, король, покраснев от гнева, остановил оратора посреди его речи и, вырвав из его рук бумагу, заявил, что рассмотрит это дело в своем Совете. Немон хотел было сделать некоторые замечания насчет такого поступка, но венчаный отрок, нахмурив брови, остановил его и сказал, что поступил так, как должен поступить король, а депутация была вынуждена удалиться так и не получив другого ответа. Другой случай также показателен. Прибытие двора было назначено на 21 октября, и в отсутствие юного короля решили, что он поедет верхом подле кареты королевы, окруженной полком швейцарской гвардии, но Луи XIV не согласился и захотел въехать в Париж верхом во главе полка французской гвардии. И действительно, он въехал именно таким образом при свете тысяч факелов, окруженный бесчисленным множеством народа, на который это произвело впечатление, превзошедшее все ожидания. Надо сказать, во Франции весьма ценят горделивую лихость.

Друзья кардинала Реца советовали не раздражать юного короля, который, будучи лишен наставлений людей умных, использовал уроки событий. В числе других свои опасения высказывал и президент Бельевр, но кардинал Рец отвечал:

— В руках у меня имеются два весла, которые не позволят моему кораблю опрокинуться, это — жезл кардинала и жезл парижского архиепископа!

Даже публика, казалось, предупреждала Гонди об опасности, ибо когда он был на представлении трагедии «Никомед», при чтении стихов «Кто входит во дворец, тот несет свою голову королю» весь партер обратился к свежеиспеченному кардиналу, видя в нем живую иллюстрацию к тексту. Мало того, принцесса Палатинская, присоединившись ко двору, но сохранив к Гонди все свое уважение, приезжала к нему и уговаривала бежать, говоря, что уже решено удалить его во что бы то ни стало, даже ценой его жизни. Но кардинал Рец не хотел верить принцессе как не верил президенту Бельевру и гласу народа — «гласу Божию».

Наконец случай вывел гнев короля из границ. Мы уже говорили, что в заседании 13 октября король объявил принца Конде виновным в оскорблении величества и прочем, а накануне он послал церемониймейстера Сенто пригласить кардинала Реца на это заседание. Кардинал отвечал, однако, что всепокорнейше просит его величество уволить его от этой обязанности, поскольку по его, Гонди, отношениям с принцем Конде было бы несправедливо и неприлично ему подать голос против принца.

— Подумайте, — возразил Сенто, — ведь кто-то уже предсказывал королеве извинение, которое вы мне сейчас сообщаете, а королева ответила, что это извинение ничего не значит, и герцог де Гиз, обязанный свободой принцу Конде, бесспорно будет присутствовать, так что она не понимает, почему вам это покажется более щекотливым, чем герцогу де Гизу ?

— Милостивый государь! — отвечал кардинал Рец. — Если бы я был бы в таком же высоком звании как г-н де Гиз, то почитал бы честью ему подражать, особенно в его подвигах в Неаполе!

— Итак, — подытожил Сенто, — вы остаетесь, ваше преосвященство, при своем мнении?

— Совершенно! — гордо ответил Гонди. Намерение удалить кардинала Реца к этому времени

Уже вполне созрело, и поскольку он, не боясь угроз, не покидал Париж, не появляясь, впрочем, в Лувре, было решено арестовать его в любом месте. Капитан гвардейского полка Прадель, получив устное приказание, заметил королю, что желал бы иметь приказ в письменном виде, так как кардинал, без сомнения, окажет сопротивление и даже, может быть, попытается бежать и тогда его нужно будет убить. Король согласился и Прадель получил следующее повеление:

«От имени короля приказывается г-ну Праделю, капитану пехотной роты полка французских гвардейцев его величества, арестовать кардинала Реца и препроводить в Бастилию для содержания под надежной стражей впредь до другого повеления. В случае, если кто-нибудь, какого бы звания он ни был, вздумает препятствовать исполнению этого приказа, его величество повелевает г-ну Праделю арестовать его и заключить в тюрьму, употребив для этого силу, если это окажется нужным. Всю ответственность в этом деле его величество берет на себя, повелевая всем офицерам и нижним чинам способствовать г-ну Праделю под страхом наказания за ослушание.

Дано в Париже, 16 декабря 1652 года.

Подписано: Луи».

Рукой самого короля приписано:

«Я повелел г-ну Праделю исполнить этот мой приказ относительно кардинала Реца и взять его живым или, в случае сопротивления, мертвым».

Приняты были различные меры, чтобы исполнить королевское повеление. Тутвиль, начальник телохранителей, нанял дом поблизости от дома г-жи Помере, где бывал иногда Гонди, и расставил там людей, чтобы захватить его, а артиллерийский капитан ле Фей попытался подкупить лакея Гонди По, чтобы узнать, в котором часу ночи обыкновенно выходит его преосвященство.

Между тем, де Бриссак приехал к кардиналу Рецу с визитом и поинтересовался, не намерен ли тот завтра ехать в Рамбуйе? Рец ответил положительно, и тогда де Бриссак вынул из кармана бумагу. То была неподписанная записка с предостережением не ехать в Рамбуйе, где кардинала ожидает несчастье. Предостережение было серьезным, но отважный кардинал решил узнать, в чем дело, и, взяв с собой 200 молодых дворян, отправился в Рамбуйе. «Я нашел там, — пишет он сам, — множество гвардейских офицеров, не знаю, имели ли они намерение меня арестовать, но я был в таком положении, что взять меня было невозможно. Офицеры раскланивались со мной с глубоким почтением; я вступал в разговор со многими из них, мне знакомыми, и возвратился домой таким довольным собой, словно я не сделал никакой глупости». В самом деле, король мог видеть, как может быть опасен человек, способный в полдня найти 200 молодых людей, готовых сопровождать его на прогулке.

Кардинал Рец не был в Лувре со второго дня после праздника Всех Святых, когда он произнес проповедь в Сен-Жермене, в королевской приходской церкви. Так как их величества приходили слушать эту проповедь, то кардинал счел своим долгом поехать поблагодарить их за внимание. 18 декабря, на третий день после того, как Прадель получил королевский приказ, к Гонди приехала его двоюродная сестра г-жа Ледигьер и стала рассуждать о том, что неприлично ему не посещать Лувр. Кардинал считал г-жу Ледигьер одним из своих вернейших друзей, поэтому объяснил причины, по которым воздерживался от поездок в королевский дворец.

— Так вас только это удерживает? — удивилась г-жа Ледигьер.

— Конечно! — отвечал Гонди. — Кажется, довольно и этого!

— В таком случае поезжайте туда без всяких опасений! — уверенно заявила гостья. — Нам известны все тайны двора, будьте спокойны, при дворе не только не замышляют что-нибудь против вас, напротив, в заседании после больших споров решено было помириться с вами и сделать для ваших друзей то, о чем вы просили. Поезжайте! Завтра же поезжайте!

Так как г-жа Ледигьер, как она обычно утверждала, знала все тайны двора, то кардинал Рец, забыв обо всех грозных донесениях, решил на другой же день отправиться в Лувр. Иногда Провидение ослепляет людей умных и дальновидных!

Кардинал прибыл ко двору так рано, что их величеств еще нельзя было видеть, поэтому он зашел к Вильруа подождать времени представления. В это самое время аббат Фуке пошел к королю и сообщил о том, что кардинал Рец находится у маршала Вильруа. Король немедленно отправился к королеве, но на лестнице встретился с кардиналом, и, как пишет г-жа Моттвиль, «с благоразумной скромностью, которую он показывал и впоследствии столь превосходно во всех своих поступках, обратился к нему с ласковым лицом, спросив, не видел ли он королеву». После отрицательного ответа король пригласил кардинала идти к ней вместе с ним. Королева также хорошо приняла Гонди и он оставался у нее некоторое время, а король между тем слушал обедню. Когда же кардинал вышел от королевы, дежурный капитан телохранителей Вилькье арестовал его и отвел в свою комнату для обыска. У кардинала не нашлось ничего, кроме письма от английского короля, который просил его похлопотать в Риме о присылке денег, и наполовину готовой проповеди, которую он намеревался произнести в соборе Нотр-Дам в последнее воскресенье Филиппова поста. Между прочим, эти бумаги и теперь находятся в королевской библиотеке.

После обыска кардиналу принесли обед, уведомив, что через несколько часов он должен будет выехать из Лувра. Около 3 часов дня за ним пришли и повели через большую галерею и павильон принцессы Орлеанской к королевской карете. Вслед за Гонди в карету сели Вилькье и пять офицеров дворцовой стражи, и она отправилась в дорогу, сопровождаемая жандармами под начальством Миоссана, отрядом легкой кавалерии под предводительством Вогюйона и г-ном Вьенном, подполковником телохранителей. Карета выехала через ворота Конференции, проехала по загородным бульварам мимо нескольких караулен, где стояли наготове батальоны швейцарцев, и часов в 9 прибыла в Венсенн. Дорога была хорошо известна Миоссану — одного за другим он возил по ней герцога де Бофора, принца Конде, а теперь и кардинала Реца.

Арест кардинала наделал много шума; хотя народ, уже утомленный множеством событий, остался спокоен, зато друзья Гонди беспокоились, как бы его не отравили, дабы без особого разбирательства избавиться от опасного противника. Эти друзья даже собрались для обсуждения вопроса, как доставить кардиналу противоядие. Г-жа Ледигьер, не без оснований себя упрекавшая, взяла на себя это дело. Г-н Вилькье, доставивший кардинала в Венсенн, ухаживал за ней, и он согласился доставить арестанту кувшин опиата. Однако, получив кувшин, г-н Вилькье пошел попросить позволения на передачу у королевы, которая предложила химику сделать анализ препарата. Узнав, что опиат содержит противоядие, королева очень рассердилась и сообщила об этом своим министрам, и тогда Сервьен предложил налить в кувшин настоящего яда. Впрочем, удовольствовались тем, что оставили кардинала без противоядия.

Так закончилась вторая война Фронды. Кардинал Рец был вождем первой и последней жертвой второй. В первом акте трагикомедии он сыграл роль деятельную и блистательную, во втором он был вял, нерешителен и делал главным образом ошибки. Этот хитрый политик, пожелавший соперничать в дерзости с Ришелье и в хитрости с Мазарини, поверил словам ребенка, наученного его врагами; прелат-волокита, искусный в любовной интриге, поддался коварному кокетству старой королевы, которая его ненавидела; наконец, этот проницательный наблюдатель, едва ли не на глазах которого арестовали герцога, провозглашенного честнейшим из людей и два дня отвечавшего, по желанию королевы, за ее детей, на глазах которого отправили в тюрьму победителя при Рокруа — этот наблюдатель внес эти события в свои исторические записки — мог подумать, что те, кто не смутились поднять руку на внука Анри IV и первого принца крови, не осмелятся посягнуть на его свободу! Это было не только ослеплением, это было просто глупостью!

Именно этого дожидался Мазарини, чтобы вернуться в Париж. В ожидании известия об этом, он употреблял время на пользу Франции. 17 декабря, то есть за два дня до ареста Гонди, он выехал из Сен-Дизье и присоединился к армии, осаждавшей Бар-ле-Дюк, а 22-го присутствовал при взятии этого города. После сдался Линьи. Тогда Мазарини, желая ознаменовать свое возвращение победами, захотел взять еще Сен-Менегу и Ретель, но стужа воспрепятствовала осаде, и кардинал удовольствовался осадой Шато-Порсиана. Наконец, узнав, что граф Фуэнсальдан овладел Вервенем, Мазарини так сумел воодушевить уже утомленную зимней кампанией армию, что она охотно поднялась в новый поход, а испанцы оставили Шато-Порсиан, не попытавшись даже его оспаривать. Тогда только Мазарини решил, что может смело вернуться в Париж.

Король выехал к нему навстречу на три лье и привез в столицу в своей карете. Въезд изгнанника стал его подлинным триумфом, а вечером перед Лувром был произведен великолепный фейерверк и с последним его блеском, последним его дымом исчезло воспоминание о принце Конде, герцоге де Бофоре и кардинале Реце — трех героях Фронды, чья храбрость, народная любовь и влияние были побеждены терпением ученика кардинала Ришелье и учителя министра Кольбера.

В тот же вечер в Париж прибыли в сопровождении принцессы де Кариньян три племянницы Мазарини, которым в первый их приезд, если читатель помнит, маршал Вильруа предсказал блестящее будущее и которые до сего времени терпели лишь горести и изгнание.

В течение этого, столь обильного событиями года, умерли герцог Буйонский, который после войны с кардиналом сделался не только его другом, но и советником, старый маршал Комон-дела-Форс, чудесным образом спасшийся во время Варфоломеевской ночи, и прекрасная м-ль де Шеврез, простившаяся со светом как бы для того, чтобы не видеть падения столь ею любимого кардинала Реца, который отплатил ей черной неблагодарностью. В июне 1652 года Скаррон женился на Франсуазе д\'Обинье, внучке сурового сподвижника Анри IV Агриппы, который был вернее своего короля в дружбе и особенно в религиозных убеждениях.

ГЛАВА XXIX. 1653

Поступки принца Конде. — Первоначальные меры Мазарини. — Раздача наград. — Беглый взгляд на парижское общество этого времени. — Франсуаза д’Обинье, сделавшаяся потом госпожой де Ментенон. — Начало ее жизни. — Она объявляется умершею. — Великая бедность. — Она вступает в монастырь. — Приезд ее в Париж. — Как она знакомится со Скарроном. — Ее замужество. — Успехи ее в обществе. — Герцогиня де Лонгвиль удаляется от света. — Принц Марсильяк примиряется с двором. — Вступление в брак принца Конти. — Сарразен как посредник. — Его кончина. — Приговор принцу Конде. — Виды Мазарини в отношении Луи XIV. — Празднества при дворе. — Король как актер и танцор. — Коронование Луи XIV. — Первая его кампания. — Смерть Брусселя.

Принц Конде в свое время сказал подстрекавшим его к войне: «Берегитесь! Я последний возьмусь за оружие, но я последний и положу его!» И он сдержал свое слово. Конечно, вместо того, чтобы уехать из Парижа, он мог заключить с двором выгодный для себя мир, и кардинал, его изгоняя, предлагал к тому средства, может быть даже и изгонял именно с этой целью, но Конде был одним из тех своенравных гениев, которые желают испытать все. Побыв знаменитым полководцем, соскучившись политикой, он решил испытать судьбу крамольника, подобно Сфорца и герцогу Лотарингскому. Поэтому, собрав несколько тысяч солдат, он заставил именовать себя предводителем испанских войск, завоевал мимоходом те города, которые забрал у него Мазарини, но будучи вынужден отступить перед Тюренном, перешел близ Люксембурга границу Франции, назвавшей его после Рокруа, Нордлингена и Лана своим героем.

Вернувшись в Париж и уверенный, что на этот раз он уже не будет изгнан, кардинал счел первой обязанностью заняться государственными финансами, которые были очень расстроены, а также своими собственными, которые были не в лучшем состоянии. На место герцога Вьевиля, умершего в ту самую минуту, когда его удостоили герцогского достоинства, министром финансов был назначен граф Сервьен, а генерал-прокурором — Никола Фуке, брат друга Мазарини аббата Фуке. Потом, то ли за неблагодарность к принцам, то ли за верность королю награды посыпались направо и налево. Герцог де Гиз был сделан членом Верховного совета вместе с маршалом Тюренном, который служил королю и Мазарини, и с маршалом Граммоном, служившим королю против кардинала; г-н де Льон был пожалован в кавалеры ордена Святого Духа и назначен церемониймейстером этого ордена; статс-секретарь Летелье получил такую же милость как преемник де Шавиньи и должности государственного казначея; наконец, граф Пальо, который взял Монтрон, и Миоссан, который возил узников в Венсенн, были пожалованы в маршалы под именами Клерамбо и д\'Альбре.

В Париже все было спокойно, так что кардинал, устроив свои собственные дела, почувствовал себя довольно сильным, чтобы устроить и дела своих родственников. Кроме трех племянниц, которые были уже при нем, он вызвал из Рима двух своих сестер, вдов с детьми. Кое-какие племянники и племянницы оставались еще в Италии, готовые лететь во Францию по первому призыву дяди…

Парижское общество обновилось — люди Регентства и Фронды почти все рассеялись. Гастон, некогда собиравший гостей по два раза в неделю, жил в Блуа; его дочь, принцесса де Монпансье, со своими дамами уехала в Сен-Фаржо; принц Конде исчез со своим блистательным офицерством и дамами своей партии; герцогини де Шатийон, де Роган, де Монбазон и де Бофор выехали из Парижа; все друзья коадъютора — де Бриссак, Шатобриан, Рено де Севинье, Ламет, д\'Аржантей, Шато-Рено, д\'Юмьер, Комартен и д\'Аквиль — находились в изгнании: г-н де Монтозье с женой оказались в Гиени; герцог Ларошфуко оканчивал выздоровление в Дампвилье; мать умершей м-ль де Шеврез покаялась с грехах, выйдя вновь замуж; принц Конти удалился в свое поместье Гранж; Скюдери со своей сестрой жили в Нормандии.

В Париже остался безногий Скаррон, поскольку, как тогда позволяли себе шутить, был не в состоянии бежать.

Мы только что сказали о его женитьбе, обратим теперь внимание на его молодую жену, в салоне которой преобразовалось парижское общество. Франсуаза Скаррон была дочерью Констана д\'Обинье, барона Сюримо, который без согласия отца женился на Анне Маршан, вдове Жана Куро и потом убил ее за неверность вместе с любовником. Женившись в 1627 году на Жанне Кардильяк, дочери губернатора Шато-Тромпета, он имел от нее сына и дочь, родившуюся 27 ноября 1635 года в тюрьме. Эта дочь, судьба которой началась так печально, и была Франсуаза д\'Обинье — сначала супруга поэта Скаррона, затем морганатическая супруга короля Луи XIV.

Франсуаза была окрещена по католическому обряду; ее крестным стал герцог Ларошфуко, отец автора «Максим», а крестной — Франсуаза Тирако, графиня де Нейян. Спустя несколько месяцев после рождения девочка была увезена из тюрьмы г-жой Вильет, сестрой Констана д\'Обинье. Через несколько лет Констан выхлопотал разрешение быть переведенным в Шато-Тромпет, и г-жа д\'Обинье потребовала дочь назад. Франсуазе было года четыре, когда дочь тюремщика, имевшего много серебряной посуды, играя с ней, упрекала ее в бедности, на что малышка отвечала: «Но я — дворянка, а ты нет!»

В 1639 году д\'Обинье был выпущен из тюрьмы, и поскольку он не пожелал отречься от кальвинизма, то не мог жить во Франции и уехал на Мартинику. Во время плавания девочка заболела и впала в летаргический сон; врач объявил о смерти и ее собрались уже бросить в море, как это принято, но мать, наклонившись, чтобы в последний раз поцеловать свое дитя, почувствовала слабое дыхание и чуть слышное биение сердца и с восторгом унесла ее в свою каюту, где ребенок открыл глаза.

Спустя два года, на Мартинике, мать и дочь, сидя на траве, собирались откушать молока, как вдруг услышали легкий шум, сопровождаемый пронзительным свистом — к ним с поднятой головой и сверкающими глазами приближалась огромная змея. Схватив девочку за руку, г-жа д\'Обинье бросилась в сторону, а змея подползла к чаше, выпила молоко и уползла.

Стараниями г-жи д\'Обинье дела бедных изгнанников на Мартинике начали поправляться, когда мужу пришла в голову пагубная мысль послать жену во Францию узнать, нельзя ли спасти что-нибудь из секвестрованного имущества. В отсутствие жены Констан пустился в игру и проиграл все вновь приобретенное, и когда г-жа д\'Обинье ничего не достигнув во Франции возвратилась на Мартинику, то нашла его снова совершенно разоренным. У семьи не оставалось ничего, кроме жалованья поручика, да и этого жалованья они забрали вперед столько, что когда Констан в 1645 году умер, а г-жа д\'Обинье решила вернуться в Европу, то вынуждена была оставить свою дочь в залог главному кредитору. Впрочем, тому скоро надоело кормить ребенка даром и, ни на что не рассчитывая, он отослал девочку во Францию. Г-жа д\'Обинье была едва ли не беднее прежнего, и г-жа Вильет, которая уже прежде брала ребенка, предложила забрать Франсуазу, на что мать согласилась с большим страхом, опасаясь, как бы дитя ее не стало кальвинисткой, поскольку религиозные дела и так погубили ее жизнь. Опасения сбылись, и спустя немного времени под влиянием тетки ее дочь переменила веру. Тогда г-жа де Нейян, крестная, состоявшая при Анне Австрийской, выхлопотала повеление удалить девушку из дома г-жи Вильет и забрала ее к себе, где приняла все меры, чтобы опять обратить Франсуазу в католичество. Однако просьбы, богословские речи и прочее оказались бесполезными — та, которая впоследствии имела прямое отношение к отмене Нантского эдикта, готова была стать мученицей за веру, которую впоследствии будет преследовать.

Г-жа де Нейян решила действовать унижением, и на девушку возложили тяжелые домашние обязанности — она стала ключницей, отпускала овес лошадям, бегала за слугами, ибо тогда колокольчики не были еще в употреблении. Более того, г-жа де Нейян, вообще скупая, мучила холодом свою крестницу, и та однажды чуть не задохнулась от горячих углей, которые принесла в медном сосуде в свою комнату, чтобы согреться. Этот случай заставил мать забрать ее и поместить в монастырь Ниортских Урсулинок, но ни г-жа де Нейян, ни г-жа Вильет не хотели платить за нее. Наконец, побежденная более бедами, нежели разъяснениями и требованиями, и полагаясь на уверение своего духовника, что тетка, которую Франсуаза обожала, не будет осуждена на вечные муки, она снова приняла католичество.

Девушка пробыла в монастыре с год, но поскольку за нее не платили, урсулинки предложили ей удалиться, и она возвратилась к матери только для того, чтобы увидеть ее умирающей от печали и нищеты. Удрученная горем, Франсуаза три месяца не выходила из своей маленькой комнатки, помышляя о том, что не лучше ли наложить на себя руки и соединиться во гробе с матерью, нежели влачить жизнь, в которой она встречала одни несчастья. Наконец г-жа де Нейян сжалилась и вновь поместила девушку к урсулинкам, а вскоре взяла ее с собой в Париж в свой дом на прежних условиях.

В числе гостей дома г-жи Нейян часто бывал маркиз Виларсо, поклонник Нинон Ланкло, который увлекся развивающейся красотой Франсуазы, и начал усердно за ней ухаживать. По этому поводу Буаробер написал маркизу послание в стихах, где, отдавая должное прелестям девушки, предупреждал о ее гордости и оказался прав. М-ль д\'Обинье познакомилась также с кавалером Мере, который в обществе ученых дам считался человеком со вкусом, и он открыл в девушке не только красоту, но и тонкий, приятный ум, тем замечательный, что никто не занимался его развитием и он расцвел сам собой как полевой цветок. Мере очень нравилась м-ль д\'Обинье и он, называя своей юной индеанкой, знакомил ее со светом, обучал приличным манерам, однако та чувствовала себя несчастной по-прежнему и повторяла часто, что желает только найти благодетеля, который бы внес за нее деньги для поступления в монастырь.

Скаррон жил напротив дома графини де Нейян и хотя был только поэтом и бедняком по временам он оказывал такие благодеяния, что богатые люди пожимали плечами. Кавалер Мере говорил Скаррону о покровительствуемой им индеанке, и тот пообещал найти в своем кошельке и кошельках своих знакомых сумму, которую следует внести в монастырь за несчастную сиротку. Мере сообщил добрую весть Франсуазе и она с радостью побежала к Скаррону поблагодарить, но поэт, увидев ее такой молодой и прекрасной, услышав ее изящную речь, переменил намерения.

— Милостивая государыня, — заявил он, — с момента, как вы пришли, я передумал! Я не хочу ничего давать, чтобы содействовать вашему заключению в монастырь!

Франсуаза опечалилась.

— Погодите, — продолжил Скаррон, — я не хочу, чтобы вы стали монахиней, поскольку хочу на вас жениться. Мои люди иногда меня бесят, но я не могу побить их, друзья от меня уходят, а я не могу пойти за ними! Наоборот, мои слуги под командой молоденькой хозяйки будут во всем повиноваться, а друзья, без сомнения, сбегутся, когда увидят у меня прекрасную жену. Сударыня, я даю вам неделю на размышление.

Хотя Скаррон был безногим, он имел репутацию доброго и веселого человека, что в обществе ценилось более славы поэта. Имея возможность его часто видеть, м-ль д\'Обинье оценила эту личность и на восьмой день объявила о своем согласии. Через несколько дней по вступлении в брак, она писала брату:

«Я недавно вышла замуж, но сердце здесь значит мало, а тело, говоря прямо, ничего не значит».

Скаррон не обманулся — под управлением молодой хозяйки слуги стали покорными, а вскоре сбежались и друзья. Дом Скаррона стал местом встреч умников двора и города и в описываемое нами время считалось модной необходимостью бывать у него.

Однако Скаррон состоял в числе активных фрондеров и часть сатирических пьес против Мазарини вышла из его арсенала. Впрочем, это было отчасти справедливо, поскольку министр, в видах экономии, лишил поэта пенсии, которую он по болезни получал от королевы, и тот мстил оружием, дарованным ему Богом. К несчастью, Мазарини вернулся в Париж еще могущественнее, и прелестная г-жа Скаррон, заботой которой было заставить упрямых слуг стать послушными и возвратить мужу разбежавшихся друзей, нажила теперь и другие заботы — помирить мужа с двором.

Несмотря на короткие отношения с Нинон, никто никогда не говорил о м-м Скаррон ничего дурного, а сама Нинон спустя сорок лет так выражалась о г-же де Ментенон: «В молодости она была целомудренна по слабости ума; и хотела было вылечить ее от этой причуды, но она оказалась слишком богобоязненна». В общем, у г-жи Скаррон было двое задушевных друзей — легкомысленная Нинон Ланкло и бесстрастная г-жа де Севинье.

Репутация безукоризненного целомудрия и обаяния красоты открывали г-же Скаррон все двери. Многократные просьбы о невысылке мужа из Парижа обнаружили всю прелесть ее речи, всю ее деликатность. Маркизы де Ришелье, де Виларсо и д\'Альбре приняли в ней живейшее участие, так что наконец было получено разрешение остаться в столице, и тогда дом Скаррона снова стал местом собрания изящного общества.

В королевстве все оставалось более или менее спокойным, очищенный от бунтовщиков парламент проявлял покорность. Правда, Нидерланды, где нашел себе убежище Конде, казались грозной тучей на горизонте Франции, но беспокойный кардинал Рец уже содержался под надежной стражей в Венсенне. Принцесса Конде с сыном уехали из Бордо к принцу, принц Конти оставался в Гранже. Герцогиня Лонгвиль, возвращаясь к оставшемуся спокойным среди последних смут мужу, остановилась в Мулене у своей родственницы, аббатисы монастыря Святой Марии — вдовы казненного по приказу Ришелье Монморанси. В этом тихом убежище, у подножия алтаря, где неутешная вдова столько плакала, г-жа де Лонгвиль начала свое продолжительное обращение к Богу, подробности которого сохранил Вильфор в своем жизнеописании Анны-Женевьевы Бурбон, герцогини де Лонгвиль.

Обожатель прекрасной кающейся грешницы принц Марсильяк, ставший герцогом Ларошфуко после смерти своего отца и потерявший охоту к междоусобице после двух ран — одной при Бри-Конт-Робере в первую Фронду, сражаясь против Конде, и второй при предместье Сент-Антуан, сражаясь за Конде — выздоравливал в Дампвилье. Уединение и страдания произвели спасительное действие на автора «Максим» и он желал теперь только одного — примириться с двором, чтобы получить возможность сочетать браком своего сына с м-ль ла Рош-Гюйон, единственной наследницей Дюплесси-Лианкуров.

Ради этого герцог Ларошфуко послал Гурвиля в Брюссель просить принца Конде согласиться на предполагаемый брак. Однако Гурвиль был очень замешан в смутах Фронды и еще недавно взял в плен директора почт Бюрена, отпустив его за выкуп в 40 000 экю, поэтому Мазарини не спускал глаз с посланца Ларошфуко, и, узнав, что тот приехал в Париж, поклялся его не выпустить. Гурвиль, человек смелый, решил идти навстречу опасности и в то время как Мазарини поднял на ноги всю полицию для поимки преступника, он попросил у кардинала аудиенции. Мазарини согласился, и Гурвиль вместо того, чтобы быть приведенным к министру, явился к нему сам как посланник. Кардинал решил, что таким человеком не стоит пренебрегать, принял его, выслушал, оценил пользу, которую смог бы извлечь с помощью этого ловкого и неустрашимого посланца и сделал такие предложения, что они договорились. Следствием аудиенции было примирение герцога Ларошфуко с двором и совершенное усмирение Гиени, а 24 июля 1653 года при посредничестве Гурвиля был подписан мир с городом Бордо.

Вполне успокоившийся кардинал Мазарини почти целиком переключился на устройство дел своей фамилии и обратил взор на принца Конти, желая женить его на одной из своих племянниц. Обстоятельства благоприятствовали — принц Конти, перехватив письмо брата, в котором приказывалось военным делать вид, будто они повинуются принцу Конти, но слушаться только графа Марсена, рассорился с Конде и ничего теперь так не хотел, как помириться с двором. Нужен был человек, пользующийся доверием принца Конти, и Мазарини вспомнил о Сарразене.

Жан-Франсуа Сарразен, известный в истории французской литературы как один из острословов XVII века, происходил из Нормандии. Он приехал в Париж, когда les presieuses были во всем блеске; он понравился м-ль Поле и она ввела его в общество как человека хорошего происхождения, хотя его отец был только блюдолизом государственного казначея Фуке, на гувернантке которого женился. Вскоре Сарразен нашел случай представиться коадъютору и, став одним из самых верных его приверженцев, по его же рекомендации перешел к принцу Конти секретарем. О Сарразене говорили, что ради денег он готов на всё, и кардинал предложил ему 25 000 ливров, если желаемый брак состоится. Сарразен немедленно взялся за дело, встретив затруднений меньше, чем ожидал. Принц Конти принял предложение с условием самому выбрать между племянницами, на что согласились, и выбрал Анну-Марию Мартиноцци, почти пристроенную за герцога Кандаля, который прежде отвергал сей мезальянс, а теперь немало удивился, видя, что принц крови по своему собственному желанию берет за себя ту, которой он почти отказал. Принц Конти, передав все доходы со своих духовных владений аббату Монтре, отправился в Париж, где Мазарини его обласкал, а через несколько дней в Фонтенбло в кабинете короля состоялось венчание.

Надо сказать, что Сарразен недолго прожил после этого. По слухам, он не получил от кардинала ни гроша, а Сегре пишет, что однажды в пылу гнева, которому принц Конти часто предавался после невыгодной женитьбы — ведь он променял 40 000 дохода на 25 000 — он ударил несчастного Сарразена щипцами в висок, и тот, заболев от удара и огорчения горячкой, через несколько дней умер. Правда, Таллеман де Рео утверждает, что принц Конти никогда не поступил бы так со своим секретарем, а на самом деле его отравил один каталонец, жену которого тот обольстил, и подтверждает это тем, что та женщина умерла также и в тот же час.

Пока принц Конти женился на племяннице кардинала, парижский парламент приговорил принца Конде, изобличенного в оскорблении величества и вероломстве и лишенного имени Бурбона, к смерти, какую королю угодно будет определить. В ответ Конде взял Рокруа, а Тюренн, по малочисленности своего войска вынужденный избегать решительного сражения, вознаградил себя взятием Сен-Менегу.

Мазарини, видя, как подрастает Луи XIV, присутствуя при развитии этого характера, который со временем сделался столь самовластным, понял, что скоро обнаружится новое влияние на дела и, желая привязать к себе юного короля, начал мало-помалу разрывать свою связь с Анной Австрийской, которая по причине тесных уз не смела открыто жаловаться на его итальянскую, как она говорила, неблагодарность. Почти 15 лет Мазарини господствовал именем матери, теперь он решил переменить систему и управлять именем сына.

Луи XIV по своей природе любил удовольствия, и кардинал призвал удовольствия на помощь. Несмотря на бедность двора, зима прошла в празднествах и увеселениях — справили бракосочетание Луизы Савойской с принцем Баденским, отметили день Людовика Святого, Париж давал обеды. Развлечения приносили и театральные представления, а Луи XIV начал обнаруживать определенный вкус. Впрочем, одобренная им «Пертарита» Пьера Корнеля провалилась, зато брат Пьера Тома с успехом поставил две свои пьесы. В это же время молодой человек по имени Кино поставил свою первую комедию, вызвавшую всеобщий восторг.

Кроме трупп Бургундского отеля, Маре и Пти-Бурбон, которая давала представления в Галерее, единственном остатке разрушенного отеля Бургундского коннетабля, имелось еще три, разъезжавшие по провинциям. Одну из них содержала принцесса де Монпансье, которая очень скучала в Сен-Фаржо несмотря на свою старую гувернантку, двух статс-дам, попугаев, собак и английских лошадей; другая труппа развлекала двор в Пуатье, потом в Сомюре; третья давала в Лионе комедию в 5 действиях, молва о которой долетела до самого Парижа — это была комедия «L\'Etourdi» Мольера.