ницу, где поэт и Эужения прячут свою любовь. Ма­шадо выслушивает драму, стихи. И даже этот сдер­жанный человек с недоверчивым и тяжелым харак­тером соблазняется новой поэзией с севера. Без избытка чувств, свойственного Аленкару, без его стре­мительности, романист из Рио-де-Жанейро разбирает творчество Кастро Алвеса в своем письме к Аленка­ру. Он не удерживается временами и от менторского тона, но все же Кастро Алвес завоевал восхищение даже этого человека, столь далекого от основных тем его поэзии, — это один из крупных успехов мо­лодого поэта. Ответное письмо Машадо де Ассис Аленкару было также опубликовано *. И пресса Рио-де-Жанейро широко открыла свои страницы для поэта. Литературные круги приняли его в свою среду, ведь он был рекомендован двумя самыми ува­жаемыми представителями признанной литературы. Повсюду приветствовали его талант, декламировали его стихи, печатали их в газетах. Ему подражали *, поэзия его стала господствующей. Эмилио Залуар, поэт, который уже посвящал стихи Эужении Кама-ре, теперь устроил банкет в честь Кастро Алвеса. На нем присутствовали самые известные литераторы.

Поэта поселил у себя Луис Корнелио дос Сантос, его друг по Ресифе, учившийся там с ним на одном курсе. Однако его подлинным очагом в Рио-де-Жа­нейро была гостиница, где жила Эужения. Там он проводил свои вечера. Днем же почти все время он бывал в редакции газеты «Диарио до Рио-де-Жаней­ро», где читал «Гонзагу» многочисленной аудитории. Хотя драма пользуется большим успехом у литера­торов, Фуртадо Коэльо отказывается поставить ее на сцене. Возможно, подруга, что выдающийся актер так и не простил поэту, что тот забрал у него первую актрису, которая была к тому же матерью его доче­ри. И теперь он воспользовался возможностью ото­мстить. Кастро Алвес решает уехать отсюда в Сан-Пауло.

Однако ему еще остается самое главное — всту­пить и здесь в общение с народом. Он имел в Рио успех среди интеллигенции, в прессе, у артистов. Те-

150

перь следовало донести свое искусство до простого народа.

И вот, прежде чем уехать, подруга, — в день, ко­гда город отмечает празднествами и уличными ше­ствиями победу при Умайте \', — он появляется на балконе редакции «Диарио до Рио-де-Жанейро», очень бледный и очень красивый, и декламирует для толпы, которая проходит по улицам. И народ Рио-де-Жанейро приветствует его такими же горячими аплодисментами, как в Баие и Ресифе. Этот народ привык к поэзии Казимиро де Абреу, который в кра­сивых строфах оплакивал любовь, и сейчас голос, который принесся с севера, звучит для него, как горн, как барабанный бой, этот замечательный мужест­венный голос:

От вольных кондоров я жду ответа, Свободный ветер пусть ответит мне: За что и кем ведется битва эта И чьи знамена реют в вышине?

Идут на битву строем легионы: То на тирана двинулся народ. Форты штурмует он и бастионы, — Уже насилья зыблется оплот.

И вот кровавый деспот уступает: Его сломил народ своим мечом. Так пусть теперь свобода воссияет, Как солнце в этом небе голубом!

Летящий с севера кондор попадает, подруга, в объятья народа. Такова его судьба, здесь, там, и дальше, на севере и на юге, вчера, сегодня и завтра.

1 Сражение у прохода Умаита на реке Парагвай произо­шло между бразильскими и парагвайскими войсками 19 февра­ля 1868 года. Бразильская эскадра, поддержанная наземными войсками, одержала победу, форсировав проход Умаита и нанеся парагвайцам большой урон.



Куда бы ни был я судьбой заброшен. Тебя,  Сан-Пауло, мне  не забыть...

Солнце, встречая поэта, освещает улицы Сан-Пау­ло, моя негритянка. По этим улицам ступали вели­кие люди, под сводами его факультета права звучали самые выдающиеся голоса Бразилии. Три таких име­ни, подруга, ты можешь прочесть на мемориальных досках, которые студенты укрепили впоследствии на стенах этого дома знания: Алварес де Азеведо, Фа­гундес Варела и Кастро Алвес. Вокруг этих имен объединились многие другие, и из Сан-Пауло по всей Бразилии разносились песни любви и свободы, са­мые нежные и самые сильные.

При Алваресе де Азеведо Сан-Пауло переживал период романтики, эпоху галлюцинаций. Его гений создал особую атмосферу в этом городе, где безраз­дельно господствовала романтическая литература. Появившийся позднее Фагундес Варела укрепил эту славу города — студенты в тавернах, студенты, веду­щие женщин по улицам, чтобы уединиться с ними

152

�

на кладбищах, — таковы типичные картины того вре­мени. Самоубийство в двадцать лет после осознания мира красоты — такова примерно была формула жизни, которую поэты создали для Сан-Пауло. Зим­ний холод города зовет к теплу в тавернах. Байрон зовет к безрассудству, к самым невероятным безум­ствам. Окружающий мир перестает существовать. Студенты и поэты, которые верховодят ими, живут в далекой от реальности обстановке. У факультета — фантасмагорический вид, это храм новой религии: байронизма. В мертвые вечера тишину нарушает се­ренада. Дамам, прячущимся за жалюзи, читают ро­мантические стихи, молящие о любви. И ночью не прекращаются жалобы на неблагодарность возлюб­ленной. Студентов ждут таверны; дома терпимости страшны, как демонические строфы Байрона. И в та­вернах и в домах терпимости поэты ищут смерть — последнюю и самую желанную из возлюбленных. Если один город Сан-Пауло, буржуазный и спокой­ный, засыпает, когда колокол прозвонит девять ча­сов, другой Сан-Пауло, сатанинский и юный, впро­чем постаревший от литературных разочарований, с хохотом и драками беснуется на улицах *. Но вот внезапно наступает тишина, подруга, и над всей этой грязью, над всем этим пороком поднимается голос. Он декламирует:

Когда, влекомый неизвестной далью, Впервые край родной я покидал, В твоих глазах, исполненных печалью, Я жемчуг слез, подруга, увидал.

Этот голос смывает грязь с улиц, очищает души, увязшие в болоте.

А порой слышится другой голос, подруга, он по­ет для бедняжки, молоденькой девушки, которую нужда заставила торговать своим телом.

О девочка! Цветком благоуханным Тебя создал небесный садовод. Зачем судьбы решеньем злым и странным Ты жить обречена на дне болот?

Таковы, моя негритянка, все эти студенты с сердч цами,   полными   печали,   которую  они  почерпну­

153

ли у Байрона, с головою, полной блестящих об­разов.

Это романтическое поколение, которое почти не соприкасалось с действительностью и которое жило в мире грез, — это поколение превратило факультет права в Сан-Пауло на известный период в самую знаменитую в стране башню из слоновой кости. Баш­ню поразительной красоты, но не от мира сего! С ее высоты поэты не видели повседневной, зачастую тра­гической жизни. И опьяненный созерцанием своих поэтов, усыпленный их голосами самоубийц, Сан-Пауло почти не слышал того, другого голоса, кото­рый, возможно, был тише, но уже указывал новые пути, — голоса Педро Луиса *. Этот поэт хотел, чтобы в его поэзии звучали мотивы не бесплодные и беспо­лезные для счастья людей. Но его голос не был до­статочно мощным, чтобы заглушить благозвучную симфонию романтических голосов Алвареса и Фа-гундеса. И Сан-Пауло не проснулся, он продолжал убаюкивать себя проникнутыми отчаянием стихами, и они были трагической колыбельной песнью для этого сонного гиганта. В его огромном сердце было много места для самых высоких чувств, его могучие руки обладали силой, способной разорвать и самые крепкие цепи рабства. Но нужно было, чтобы его разбудил чей-то голос, подсказал ему, что в мире много страдания и что миссия Сан-Пауло — принести людям радость.

Кастро Алвес поет в Сан-Пауло свою пробуждаю­щую песню. И гимн его, в котором говорится о про­бивающемся рассвете, о заре свободы, о надежде на будущее, преображает Сан-Пауло. Его присутствие и его деятельность вызывают в большом городе юга интерес к социальным и политическим проблемам. После Кастро Алвеса факультеты права в Ресифе и Сан-Пауло уже ничем не отличаются друг от дру­га. В них одинаково свободно дышится, в них воздух пропитан идеями, в них студенты смешиваются с толпой и лучшие представители студенчества спо­собствуют развитию наиболее благородных соци­альных движений. В Кастро Алвесе Сан-Пауло най­

154

дет человека, стремящегося к разрешению са­мых насущных политических проблем, уходящего от грез, которые приводят только к гос­подству исступленного воображения. В тепле симпа­тии, которой окружит его Сан-Пауло, Кастро Алвес напишет лучшие из своих аболиционистских и рес­публиканских стихов. Если в мире возможно под­линное взаимопонимание, то таким примером были Кастро Алвес и Сан-Пауло.

Этот город, подруга, ему не пришлось завоевы­вать. Поэт не прошел неизвестным по его улицам, не­ведомый для всех, как это было два года тому назад в Ресифе. Он не встретил, как это было в Баие, недоброжелательства со стороны окопавшейся груп­пы интеллигенции. В Сан-Пауло он нашел только ласку и восхищение, встретил людей, стремящихся поскорее услышать его слова, ожидающих поэта, чтобы последовать за ним, жаждущих найти в его стихах те слова, которые никогда не уйдут из их сердца, слова любви к народу и к свободе.

В Сан-Пауло он приехал прославившимся; ему было еще только двадцать лет, но его уже считали гением. Еще до его прибытия здесь слышали о вос­торженной реакции толпы в Ресифе, об аплодисмен­тах народа в Баие, о его литературном успехе в Рио-де-Жанейро. Было уже известно, что этот юно­ша затрагивает в горячих стихах проблемы, которые в то время многие даже не представляли себе воз­можным обсуждать. Фагундес Варела декламировал на одной из своих последних ночных оргий в Сан-Пауло стихи поэта, в которых было требование осво­бождения рабов и воспевалась любовь. Письма Ален-кара и Машадо де Ассис о поэзии и драматургии Кастро Алвеса тоже нашли отклик среди студентов. Поэта ожидали, зная уже, кто он, какова его цен­ность, его значение. И все же, подруга, сколь высоко ни было мнение, которое создалось о нем в Сан-Пауло, ему пришлось удивить город, настолько боль­шой силы достигли тогда его поэмы. Более того, в Сап-Пауло ему предстояло вырасти, стать еще вы­ше. На этой новой трибуне его голос получит резо-

155

нанс, которого до того ему получать не доводилось. Ибо в Сан-Пауло, подруга, он переживет свои са­мые большие дни радости и горя. В Сан-Пауло его ждут самые крупные триумфы, но здесь его ожидает и горе — уход Эужении, любви всей его жизни, здесь начало его агонии. В Сан-Пауло жизнь откроется ему во всей полноте, в величии радости и в величии горя. Юноша, который совсем недавно прибыл в Ре­сифе, чтобы уехать оттуда двадцатилетним мужчи­ной, теперь проживет за один год в Сан-Пауло целую жизнь, полную самых драматических мгнове­ний. Он увидит у своих ног в Сан-Пауло юных пре­красных женщин, которые будут искать его любви. Но он увидит также, как его возлюбленная уйдет от него, чтобы избрать другие пути. Народный вождь, он увидит за собою в Сан-Пауло волнующуюся, побе­доносную толпу. Но он увидит также, подруга, что его жизнь уже подходит к концу, что его легкие по­ражены «в кипении страстей», и поймет, что его так громко звучащий голос скоро умолкнет. Сан-Пауло — это его величайший триумф, но это и его агония.

Сан-Пауло сумел полюбить его, понять и при­ласкать и стал величайшим периодом его славы. И Сан-Пауло превратился в самого деликатного из друзей, когда его любимец пал, пораженный неду­гом. Сан-Пауло был нежен, ласков и добр. И когда Кастро Алвес уехал в другие края, лишившись любви и потеряв здоровье, он унес в сердце тоску по люби­мому городу:

Сан-Пауло, навеки сохраню я Твой образ милый в памяти моей. Забыть возможно ль сладость поцелуя, Любовь твоих прекрасных дочерой?

Этот столь волнующий период в Сан-Пауло, по­друга, самое значительное время в жизни поэта. По­тому что в Сан-Пауло, моя негритянка, он написал для всех нас «Голоса Африки» и «Негритянский ко­рабль».



...Изменят звезды, угасая, Изменят волны, опадая. Изменит радость юных дней. Одни лишь только прочны узы: Те, что меня связали с Музой -С подругой верною моей!..

Женщины, моя подруга, буквально затормошили французов-парикмахеров, у которых были заведения в Сан-Пауло, они замучили портных — всем хоте­лось иметь новые красивые платья, невиданные при­чески. В этот вечер «Юридический архив», журнал факультета права, принимал в зале «Конкордия» поэта Кастро Алвеса. Поговаривали, что этот баиян-ский юноша удивительно красив, что у него роман­тический и одновременно спортивный облик, что он поэт и охотник, любитель скакать на самых резвых лошадях, любит женщин со страстью Дон-Жуана. Разве не потеряла голову, увлекшись им, Эужения Камара, самая знаменитая актриса страны? Разве не жили они жизнью, скандальной в глазах общест­

157

ва? Разве всепоглощающей чувственностью не были наполнены его стихи? Женщины Ресифе и Баии стре­мились в его объятья и готовы были припасть к его устам, едва увидев поэта, едва только он говорил им первые слова. Ему было всего двадцать лет, он был пылок, как юноша, и утончен, как уже много познав­ший в жизни человек.

Его романтическая, богемная и в то же время революционная фигура привлекала женщин, пленяла их. Он то читал стихи об освобождении рабов, бросая зажигательные призывы, то слагал нежные любов­ные стихи. И романсы на его слова * распевались на семейных вечерах под аккомпанемент рояля. Так или иначе, он увлекал за собою целый кортеж жен­щин. Говорили, что он как молодой бог *, что невоз­можно устоять против его очарования. И вот забега­ли портнихи, засуетились парикмахеры, подгоняемые нетерпеливыми сан-пауловскими дамами. Даже супру­га английского консула, увлекавшаяся спортом и поэзией, обновила к этому вечеру свой туалет, что­бы, познакомившись с поэтом, очаровать его.

Мужчины тоже ожидали его с нетерпением. Едва только поэт прибыл в Сан-Пауло, как все уже узнали о нем. Узнали, что он не воспевает смерть и не опла­кивает свое рождение — как это было принято, — а воспевает жизнь, любовь, говорит о рабстве негров, о рабстве белых, об освобождении тех и других. Поэт, прибывший в город, который Алварес де Азе­ведо и Фагундес Варела заворожили своими печаль­ными, а порою сатанинскими голосами, привез сюда еще неведомое здесь искусство. Правда ли то, что о нем рассказывают? Что в Ресифе он был вожаком толпы и выступал на площадях и с балконов, что он вызывал беспорядки в театрах, защищая свою да­му, что подстрекал к мятежам на улицах, защищая свободу? Что он основал общество для освобожде­ния негров и содействия беглецам? Что он создал но­вую поэтическую школу, романтическую и освободи­тельную, которая была как кондор, высоко парящий в небе, почему студенты Ресифе и называли эту шко­лу кондорской? Что он взбудоражил Баию, избавил

158

ее от бесполезной риторики, втянул ее интеллигенцию в кампанию за освобождение рабов? Что во время чтения стихов он казался вождем народа? Многое говорили об этом баиянце с высоким лбом и черны­ми глазами. Но ему ведь только двадцать лет, он почти мальчик. Нет ли преувеличения во всех этих рассказах? Богатому и могущественному Сан-Пауло уже случалось испытывать разочарование, сталкива­ясь с ложным гением, который выдает медную моне­ту за золотую. Поэтому Сан-Пауло стал недоверчив и угрюм. Но когда монета — золотая и гений — настоящий, Сан-Пауло наполняется радостью и воодушевлением. Сегодня Сан-Пауло, подруга, будет судить, золотой или медный гений Кастро Алвеса.

Что сможет сказать поэт этому городу? И здесь провинция, много миллионеров, счастливых своим благосостоянием, их фазенды полны рабов, их поли­тические деятели господствуют в империи. Что-то он скажет Сан-Пауло? Будет ли он воспевать город и его жизнь, его богатство, политое Потом и кровью негров?

Студенты ожидают. В эхе под сводами факульте­та права как будто перекликаются раздававшиеся здесь когда-либо голоса поэтов. Что скажет сегодня этот поэт, не фальшив ли его гений?

В зале «Конкордия» не слишком много мест. Да­мы расселись в первых рядах, но все же многим из них не досталось места, а студенты почти все стоят, ибо публики оказалось больше, чем предполагалось. Люди набились и в коридорах; поэт с трудом про­брался среди них.. В публике—.элегантная Эужения Камара, на которую показывают пальцами; она вол­нуется за своего любимого.

И вот он появляется. Женщины подталкивают друг друга локтями: «Это он». Они не обманулись в своих ожиданиях. Поэт в самом деле красив, его красота полна мужественности и таит в себе соблаз­ны. Они сразу очарованы и пленены, они уже не сомневаются в нем, как в поэте. И презрение, подру­га, с которым они искоса поглядывают на Эужению,

159

проистекает в известной степени от раздражения, что сердце молодого поэта досталось ей.

В зале профессора и студенты, адвокаты, извест­ные актеры, которые сегодня отказались от спектак­ля ради того, чтобы слушать Кастро Алвеса, видные общественные деятели, один из которых, падре Ши-ко, впоследствии станет нежным братом милосердия для поэта.

До Кастро Алвеса выступили другие поэты. Их слушали молча, им скупо аплодировали; нетерпение услышать поэта с севера было слишком велико, что­бы публику могли пленить эти стихи. Глаза собрав­шихся не отрывались от бледного лица нового для Сан-Пауло поэта. И когда он проходил на трибуну, трепет пробегал по телу женщин, которые уже жа­ждали его триумфа. Еще больший интерес проявля­ли мужчины. Они подались вперед, стараясь не про­пустить ни единого слова. Но напрасны их опасе­ния — этот голос доходит до всех углов даже самого обширного зала и вырывается из него на улицу; этот голос привык взывать к толпе на площадях. Между тем начинает он вполголоса:

Когда, в ночном тумане цепенея, Земля покоится в могильном сне И свод небес, как купол мавзолея, Над ней повис в беззвездной вышине, Тогда звучит в ночи зловещий стон...

И голос поэта, как клич, пробуждающий созна­ние, поднимается и вот уже господствует над всем залом; он вызывает призраки героев прошлого, чьи славные саваны забрызганы грязью рабства, чей сон нарушается стоном невольников. Первые стихи, ко­торые поэт прочитал в Сан-Пауло, подруга, были те, где великие мертвецы Бразилии бросают страшные обвинения в лицо живым, всем, кто закрывает глаза на преступление рабства. Его первая задача — через восстание освободить негров. И в зале появляются страшные и прекрасные мертвецы, поднятые из мо­гил голосом невольничьего поэта. Появляется Педро Иво, герой Пернамбуко. На своем черном коне про­носится сквозь залу этот мятежный призрак, он бе­

160

жит от страшного зрелища сензал, где стариков из­бивают кнутами, а девушек принуждают к проститу­ции. Появляется Тирадентес на виселице, с лицом Христа и ярко-красными губами. С его волос течет кровь, но на лице сияют звезды. Его глаза всегда обращены к свободе, они взирают с виселицы на рабство черной расы. Появляется Андрада, тот, что обеспечил стране независимость, тот, что воспитал народ, тот, «что -держит народ в мощной руке»; он тоже взирает на белых воронов, которые кормятся черным мясом.

«От бледной луны к неизбежному зареву» про­ходят они по залу, подруга, вызывая трепет у взвол­нованных женщин, мятежное волнение у мужчин. Со сжатыми кулаками и гордо поднятой головой проходит Андрада. Есть народ, подруга, который на­до освободить, раса, которую надо вырвать из нево­ли. Сан-Пауло знает это, тот Сан-Пауло, который разбогател на рабской крови. Однако громче, чем богатство Сан-Пауло, голос поэта. И по окончании втого торжественного парада мертвецов нет в этом вале, подруга, как не будет и во всем городе, ни од­ного сердца, которое бы не болело за участь рабов, и ни одной руки, которая бы не поднялась в стремле­нии порвать оковы невольников. «По бесконечности скача, туда уносятся» призраки, исчезающие из за­лы. Но что с того, раз здесь остался поэт, раз Каст­ро Алвес здесь, чтобы вести их за собою?

Все стоят и аплодируют. И главное, подруга, стоят *. Сан-Пауло радуется, что гений поэта ока­зался чистым золотом. С этого дня Кастро Алвес — любимец студентов, и преподаватели с Жозе Бони-фасио во главе — его друзья. Жозе Бонифасио под руку с поэтом проходит по улицам Сан-Пауло, они беседуют о текущих проблемах, о прогрессе, о миро­воззрении молодежи. Друзья по Ресифе, в частности Руй Барбоза, не оставляют его. Набуко стал его то­варищем с того дня, как Кастро Алвес прочитал «Гонзагу». Бразилио Машадо — известный юрист — тоже его лучший друг. Падре Шико питает к нему отеческую привязанность. И студенты идут за ним,

11   Жоржи Амаду 161

они убегают с занятий, чтобы слушать его, тем бо­лее что им есть чему у него поучиться *. Он читает «Гонзагу» в присутствии всех студентов, в присутст­вии театральных и общественных деятелей, и ему всюду сопутствует успех. Жоаким Аугусто решает поставить драму в своей труппе, где уже работает Эужения. На этом вечере, где читалась «Гонзага», аудитория потребовала повторения стихов, которыми заканчивается драма, и Жоаким Набуко продекла­мировал их с воодушевлением.

За Кастро Алвесом ходят по улице, на него по­казывают, он идол молодежи. Сан-Пауло пережива­ет интеллектуальное возрождение. Поэт Кастро Ал­вес внес в дискуссии студентов, в разговоры и муж­чин и женщин темы освобождения от рабства и создания республики.

Второго июля, в день, когда Баия в борьбе за не­зависимость победила последних португальцевон выступает в театре. Перед чтением стихов он в крат­ком вступлении излагает свои мысли о единстве Бра­зилии, он говорит, что страна так велика и расы в ней так перемешаны, что, в сущности, это один народ с одинаковыми чаяниями и чувствами. Для него Бразилия едина; славные дела севера — сла­ва и для юга, подвиги людей Сан-Пауло принадле­жат одинаково южанам и жителям северо-востока *. В этот вечер он заслужил еще один крупнейший об­щественный триумф. Душа народа Сан-Пауло была взволнована стихами, в которых поэт с грубой силой описывает битву в Кабрито. Два других северянина, один из Пернамбуко, другой из Баии, тоже высокие умы страны, прочитали стихи, посвященные этой па­мятной дате, — то были Жоаким Набуко и Руй Бар-боза *. Им тоже аплодировали с воодушевлением, и тем не менее это было далеко от того, как встре­чали Кастро Алвеса, — его прерывали на каждой строфе аплодисментами и выкриками, от которых, казалось, вот-вот обрушится свод театра. Деклама­ция «Оды Второму Июля» затянулась, подруга, на-

1 Это произошло в 1823 году.

162

долго, так как переполнившая театр публика апло­дировала каждому смелому образу, каждому из этих мужественных стихов, в которых слышались шумы сражения. Волнующие звуки горна, зовущего к на* ступлению, топот коней, пронзительный свист пуль, грохот орудий — вот что слышалось в этих стихотво­рениях. Это, подруга, он любил изображать: два на­рода, один против другого на поле битвы. Но не толь­ко два народа: два мировоззрения. Мировоззрение господина, хозяина, того, кто хотел бы продлить свое господство. И мировоззрение народа, того, кто борет­ся за свое политическое освобождение, за свою независимость. Народ, разорвавший оковы раб­ства, и Португалия, стремящаяся продлить облада­ние Бразилией, как гигантским рабом. И в Париже и на холмах Кабрито близ Баии свобода и рабстве, прошлое и будущее встретились в смертельной схватке.

Второго то было июля. На холмах Баии шел бой. И смерть там скосила немало Своею кровавой косой. Следя за борьбой исполинов, Сомненьем томился народ: Кого увенчает победа? Который из двух упадет?

Чтобы описать судьбу сражения, которая была и судьбой народа, поэт обратился, моя негритянка, к ночи и небесным светилам. И те смогли увидеть, что творилось на полях Баии:

Кипела там грозная битва, Ее не вели два народа: Грядущее с прошлым сражалось, И с рабством боролась свобода.

Это была битва не на жизнь, а на смерть, послед­нее отчаянное усилие хозяев колониальной страны сохранить ее за собой как фазенду и отчаянное уси­лие свободных сыновей земли сделать ее независи­мой. Народу Сан-Пауло он рассказал об этом в сти­хах, и они остались, как самое совершенное на пор­тугальском языке описание этого сражения:

11*

163

В дыму колыхались знамена, Как гневная стая орлов; Оделось зеленое поле В наряд из кровавых цветов. Казалось, сам ангел победы Смущен и не может решить: Кому же из двух исполинов Венок на чело водрузить?

Но победа, подруга, осталась за народом, кото­рый сражался за свою землю, за свою независимость, за свою свободу. Ах, свобода, подруга! Мечта Каст­ро Алвеса, его возлюбленная, его невеста, сестра, любовница! Свобода — это то слово, которое он ча­ще всего употреблял в своей поэзии, которое окружал самыми красивыми эпитетами, которое было главным в его лучших стихах. Ни одна женщина — ни Леони­дия, ни Эстер, ни даже Эужения Камара — не за­служила от него таких возвышенных образов, про­низанных такой неистребимой любовью:

Когда же на небе бесстрастном Вечерние звезды зажглись, Над полем сраженья затихшим Такие слова раздались: — Свобода! Ты здесь одержала Одну из славнейших побед. Грядущего символ! Царица! Любимица солнца, привет!

И как Кастро Алвес был в Бразилии прообразом солнца и будущего, так и свобода являлась его неве­стой и супругой. Он был ее возлюбленным.

В академическом и восторженном Сан-Пауло поэт одерживает триумф за триумфом. На празднике в честь героев войны с Парагваем он прочитал «Кошмар в Умайте», те стихи, что не так давно на­электризовали толпу в Рио-де-Жанейро. Он сотруд­ничал в газетах, вел переговоры о постановке «Гон-заги», писал любовные стихи и мятежные поэмы. Пе­ред красотой его стихов и их успехом у народа другие поэты на публичных выступлениях «не имели му­жества выставлять свои сочинения из боязни сопо­ставления» с его стихами.

Он задумал создать в  Сан-Пауло  студенческий

164

театр и основать литературное общество. Этот год в Сан-Пауло, подруга, был для него годом интенсив­ной работы и творческих достижений. «Гонзага» в ис­полнении Эужении и Жоакима Аугусто — другое зве­но в цепи его успехов *.

Однако наиболее славным делом за время пребы­вания поэта в Сан-Пауло была кампания против консервативной партии. Кастро Алвес, борец за осво­бождение негров и создание республики, не был свя­зан ни с одной из двух партий монархии. Но когда пал либеральный кабинет Закариаса и когда Итабо-раи — глава консервативной партии — захватил власть в свои руки, поэт использовал момент для агитации в пользу аболиционистского движения. Он вступает в политическое соглашение с либералами, в лагере которых Жозе Бонифасио, и выступает в его защиту в газете республиканцев *. Падение Закариа­са взволновало Сан-Пауло, дуновение свободы про­неслось па городу, атмосферу в котором так изменил Кастро Алвес. В зале «Атенеу Паулистано» собра­лись политические деятели и молодежь на митинг, чтобы протестовать против произвола императора.

Два студенческих лидера — Феррейра де Менезес, уважаемый и даже внушающий страх, и Жоаким На-буко, влияние которого уже начало распространяться в стране, выступили на вечере до Кастро Алвеса. Они нападали, критиковали, протестовали. Они протесто­вали против того, что за борт государственного ко­рабля выброшены либералы, но они ни слова не про­ронили против монархии. Дело в том, что либераль­ная партия являлась одной из опор той самой монархии, которая отстранила ее от власти.

И вот теперь слово за Кастро Алвесом. А у него, подруга, нет обязательств по отношению к либера­лам. У него обязательства перед свободой. И он не только осуждает монархию, он предлагает заменить ее республикой. Республика — это новое слово, но­вая идея. И он своими стихами приводит в зал Пед­ро Иво, героя борьбы за республику на северо-во­стоке. Его устами он призывает к новым идеям, разрушает старые принципы. Когда смолкли апло­

165

дисменты, которыми встретили появление поэта на трибуне, он заявил:

«Господа! Алварес де Азеведо некогда бросил свои стихи на ковер короля, прося жизни для героя: я бросаю свои стихи в сердце молодежи, прося у нее немногого: бессмертия для незаконного сына коро­левского достоинства» \'.

И когда аплодисменты позволили ему начать чте­ние стихов, величественный Педро Иво снова загово­рил перед народом Сан-Пауло:

Ответил призрак Педро Иво: — Народ не может жить счастливо, Пока послушно он и льстиво Тирану служит своему.

И в волнах музыкальных стихов начинается вос­хваление республики, пропаганда республики. Если монархия плоха, если от власти отстраняются до­стойные люди, тогда пусть будет создана республика:

Пусть люди в новые просторы На крыльях кондоров вспарят. На лике сумрачном Табора Лучи зари уже горят.

И снова, подруга, он говорит о свободе, — ее нельзя повергнуть наземь, все равно она поднимется с еще большей силой. Так говорил он в этот вечер в Сан-Пауло. И Сан-Пауло слушал его, и с митинга монархических либералов люди выходили настроен­ными в пользу республики.

В связи с продолжением кампании либералы устроили политический банкет. После выступлений лидеров партии поднялся Америко де Кампос, кото­рому выпала честь приветствовать собравшихся. И если большинство присутствующих он мог привет­ствовать как стойких приверженцев членов либе­ральной партии, то для Кастро Алвеса ему пришлось подыскать другое определение: «представитель де­мократической мысли», — сказал он. И поистине Ка-

Речь идет о Педро Иво.

166

стро Алвес был демократом в самом высоком значе­нии этого слова. Он шел впереди своего времени, впереди и консерваторов и либералов. Отставка За-кариаса взбудоражила общественное мнение, усилив настроения в пользу республики. В эти дни Кастро Алвес, больше чем политические деятели, стал вожа­ком народа Сан-Пауло.

Седьмого сентября, когда город еще переживал борьбу между двумя партиями, он на торжествен­ном собрании в честь Дня независимости сообщил о предстоящем опубликовании его крупнейшей або­лиционистской поэмы — «Негритянский корабль»*.

Кастро Алвес превзошел самого себя в этой поэ­ме, где от самых нежных тонов при рассказе о море и моряках он переходит к самым страшным крикам души при рассказе о жуткой пляске негров; где от чистого лиризма при описании девушки негритянки в хижине он переходит к трагическому обращению к Андраде и Колумбу, светлые дела которых запят­наны рабовладельцами. Почти непостижимо, как он сумел соединить в этой поэме столько красоты и столько чувства. Это песня страдания и мятежа, каких вообще немного в мировой литературе. В его творчестве с этой поэмой можно сравнить лишь ги­гантское полотно, которое представляют собою «Голо­са Африки» *. И та и другая поэмы — это крик, в ко­торый слились все вопли страдания, все стоны, все проклятия, которые в течение веков посылали своим хозяевам негры в Бразилии. Кастро Алвес явился родоначальником негритянской поэзии Америки, пер­вым и самым сильным из всех голосов, в которых слышится горестный голос негра. Песня страдания и мятежа, песня отчаяния, но и надежды; песня смерти, но и жизни во имя будущего. Никогда никто из поэтов ни в его время, ни в наши дни не описывал столь зримо и с таким мастерством трагедию черно­го раба в Америке. С силой урагана, с силой океана эти стихи «Негритянского корабля» пронеслись над залом в Сан-Пауло.

Над морем ночью лунных блесток вспышки — Как мотыльки с серебряной пыльцой.

167

Их ловят волны — резвые мальчишки, Что разыгрались в этот час ночной.

Он говорил о море, подруга, с таким дружелю­бием, какое могут питать к нему лишь те, кто родил­ся на земле Баии *, где порт таинствен и глубок, где женщины-морячки красивы, как ты, негритянка, где рыбаки каждый день совершают подвиги. Он говорил о море, зная все его тайны. С каким нежным восхи­щением пишет он о моряках, пересекающих океан:

О моряки! Как мать, вас любит море... ,       Вы солнцем всех широт обожжены.

Как в отчем доме вы — в морском просторе; Вам люб и ветра шум и всплеск волны.

С какой лирической силой рисует он картину мо­ря, звучащую издали музыку, свободную любовь в беспредельной синеве неба и океана! И как музы­кальны его слова, когда он говорит о моряках; об испанце, вспоминающем «смуглых девушек»; о «цве­тущих андалузках»; об итальянце, который «воспе­вает спящую Венецию»; об англичанине, «холодном моряке, который с рождения в море»; о французе, «у которого на роду написана его судьба»; о греках, «красивых смуглых пиратах моря, которое пересек Одиссей»; о «мореплавателях всех стран». Ко ах! моя негритянка, на этом бриге, который плывет по спокойному морю и на котором такой храбрый эки­паж, поэт видит картину прямо из дантова ада:

Они плывут в пустыне водной... Ребенок матери голодной К сосцам сухим ее приник. Люден несчастных, исхудалых И от лишений одичалых Мчит по волнам зловещий бриг.

Вся эта призраков громада Страшнее дантовского ада, Тряпьем не скрыта нагота. А на гелах нагих и черных — Работорговли жертв позорных — Следы хозяйского кнута.

Пред ними дали голубые, Вокруг — свободная стихия,

168

Но здесь — плавучая тюрьма. Вот этот песню вдруг затянет, А тот браниться злобно станет, Хохочет гот, сойдя с ума!

Дело в том, моя подруга, что этот негритянский корабль везет живой груз — черное мясо для неволь­ничьих рынков Бразилии. За этот • товар работор­говцы получат большие деньги. А поскольку за эти деньги покупается также и совесть, все молчат о пу­тешествии быстроходного брига. Все, за исключением Кастро Алвеса, который на крыльях альбатроса па­рит над судном *.

Он обращается к морю, к небесным светилам, к ночам, к бурям, к ураганам. Раз люди не хотят ничего видеть и слышать, он призывает силы природы расправиться с этим судном, стереть с земли этот по­зор. Он обращается к силам природы, ибо слишком велико преступление. Вчера еще это были свободные люди леса и пустыни. Но пришел караван, и вот уже они идут с цепями на ногах, в которые их заковали на многие годы. «Вчера — полная свобода, воля рас­поряжаться собой... Сегодня — предел жестокости, они не вольны даже в смерти...»

Золотисто-зеленое знамя Бразилии — самое слав­ное и любимое для нас из всех знамен — они загряз­нили с тех пор, как подняли его на своем бриге. Под его сенью совершается чудовищное преступле­ние. В морях, которые бороздил в свое время Ко­лумб, ныне путешествует это позорное судно. «Это больше чем позор», — восклицает поэт и голосом древнего пророка, мстителя за страждущих, призы­вает:

О позорное судно, исчадие ада! Христофора Колумба достойно ль морей? Золотисто-зеленое знамя, Андрада, Ты спаси от бесчестья, сорви с этих рей!

Самые бурные аплодисменты, подруга, это еще не все — их, правда, было много, никогда не было столько, — но это даже ничто, если подумать, что люди, прослушав стихи, уносили навсегда выжжен­ное в сердцах зрелище этой адской картины пленен­

169

ных негров, которые в эту желтую лунную ночь пля­шут на потеху матросам на фоне несравненного моря и неба. И что такое аплодисменты, как бы оглуши­тельны ни были они, по сравнению с приобщением людей к борьбе за освобождение негров?

Его лира обогатилась в Сан-Пауло несколькими поэмами о рабах. Он завершает свою книгу, начатую еще в 1865 году под сенью домика Идалины. Помимо «Негритянского корабля», он пишет и еще одно мо­нументальное полотно. Это «Голоса Африки». И голо­сом его говорит весь континент, самый несчастный из всех, континент, который отчаялся в боге. Это за­мечательная песнь звучности доселе неведомой. Это несчастная, невольничья Африка взывает к небу, которое ее не слышит:

И по сухим пескам Сахары, Одетый в белый мой бурнус, Как осужденный, я влачусь...

Это ужас страны, ужас целой расы, которая ви­дит, что горе обрушивается на нее, но не понимает, какое, собственно, преступление она совершила. Эти стихи потрясают самого холодного и бесчувствен­ного человека. Голос поэта, который уже стал голо­сом народных масс на площадях, голосом студентов в борьбе против правительства, голосом за освобож­дение черных рабов, теперь вылился в единый мощ­ный голос континента *.

В этом году в Сан-Пауло были написаны, подруга, «Мать пленника» и «Мануэла» — поэма о страсти погонщика скота к рабыне, трогательная и нежная любовная поэма:

Здесь смуглянку дорогую Жду я...

Светит месяц в вышине. Под густой древесной сенью Тенью

Ты скользнешь навстречу мне.

Я жених, а ты невеста. Место

Нашей свадьбы — темный лес.

170

Вот ковер травы душистой. Чистый

Купол храма — свод небес. Для свершения обряда Надо

Осветить свечами храм. Звезды ночи — свечи наши. Краше

Где еще найти бы нам?

Тяжел конец поэмы, когда обстоятельства делают невозможной любовь погонщика и невольницы...

К этому периоду относятся также «Басни» и «Строфы холостяка», где Кастро Алвес снова го­ворит о своей миссии. И снова касается темы «искусства для искусства». Эта поэма в его творче­стве политического поэта — одна из самых значи­тельных. Он говорит в ней о том, что хотел бы сде­лать, и сегодня мы можем констатировать, подруга, что все, что он хотел, он сделал. В том году он соз­дал «Лусию» * и «Прометея» — поэму, написанную белым стихом, одно из самых трогательных его произведений, отчаянный стон души, посвященный народу, измученному, подобно легендарному Про­метею.

Когда кто-либо из нас, северян, подруга, приез­жает в Сан-Пауло и ходит по его прославленным улицам, восторгается красотой и величием этого угол­ка Бразилии, санпауловцы любят говорить о Кастро Алвесе. И они говорят о нем, подруга, как об одном из своих земляков, с той же трогательной гордостью, с какой говорят об Алваресе де Азеведо, потому что в Сан-Пауло Кастро Алвес написал лучшие свои поэмы и стихи. И еще потому, что он чувствовал себя сыном этого города и содействовал тому, чтобы народ его города стал еще более знаменитым. Город этот, подруга, был свидетелем созревания его гения. И он хранит о нем память в своем сердце *.



Конец! Она ушла, и без возврата. И я, тоской напрасною объятый. Уже ничем ее не утолю!..

Холод ночи, подруга, грустной зимней ночи опус­тился на город и на поэта. Дул резкий ветер, обжи­гая холодом щеки редких прохожих, пересекавших пустынные площади. Стояла безлунная, беззвездная ночь. Легкий туман окутывал город вуалью грусти. Кто-то вдали пел тоскливую песню:

Все клятвы свои позабыла, Мне больше она не верна...

Синья Лопес дос Анжос тоже напевает эту роман­тическую песенку. Она встает, делает несколько па, пытаясь танцевать. Но Кастро Алвес не следит за ее грациозными движениями. Его глаза устремлены вдаль, он с остановившимся взором слушает музыку, слушает слова, которые сам к этой музыке написал *. Когда поэт сочинял эти стихи, где насмешливая улыбка скрывает маску страдания, он уже чувство­

172

вал, что между ним и Эуженией что-то порвалось, порвалось почти незаметно. Тогда он еще не ждал, что она уйдет от него. «Умереть от холода, когда грудь горит», — рыдает далекая песня. Холод сжи­мает ему сердце, ночь окутывает его грустью. Ему чудится, что он видит ее в тумане, элегантную и над­менную, с ее королевской походкой, с улыбкой, ко­торая несет утреннюю свежесть, с горячим, ласковым взглядом. Музыка говорит о ней, ведь для нее были написаны эти слова. А она тогда плакала, притво­ряясь огорченной. И он, прижав возлюбленную к гру­ди, написал ей другие стихи, полные огня страсти. Он видит ее из окна гостиной сквозь уличный туман. Лицо его горит, он бредит... Почему же она не при­ходит?

Синья Лопес дос Анжос внезапно перестает тан­цевать и останавливается перед поэтом. И вот, нако­нец, он замечает ее и улыбается ей, но так грустна его улыбка, так печальны его черные глаза, что она говорит:

— Даже когда вы смеетесь, Кастро Алвес, глаза ваши печальны...

А он снова погружается в свою задумчивость. Перед ним не Синья Лопес дос Анжос, тень ее. А пе­ред собой он видит лишь ту, что навсегда потеря­на, — Эужению Камару. Но Синья садится у его ног, просит его почитать стихи.

— Это грустные стихи... Они настолько грустны, что ты расплачешься...

— Но «Бант» не был грустным... — весело улыб­нулась она, вспомнив стихи, которые он ей сочинил после праздника, на котором ее отец Луис дос Анжос, баиянский врач, представил ее поэту.

Они танцевали вальс, потом он прочитал ей стихи, те строфы, что сочинил о банте, который был в ее волосах в тот вечер. В этих стихах звучали слова любви, слова, навеянные мимолетным флиртом, лю­бовным увлечением с первого взгляда, с одного вече­ра, очень свойственным ему. Так было у него с Синь-ей Лопес дос Анжос, так было и с другой санпаулов-кой — Марией Каролиной.  Но  Синья  Лопес,  еще

173

одна бабочка, сгоревшая в пламени поэта, ожидает услышать от него вполне определенные слова.

А сейчас она просит у поэта другие стихи. И он отвечает, что стихи его столь грустны, что заставят ее заплакать. Но откуда эта грусть его, если она ря­дом с ним? Да, Синья Лопес слышала многое о той актрисе, которая его покинула. Но ведь с высо­ты своего величия девушки из общества она думает, что актрисе цена не велика, и она наверняка не стоит и минуты грусти поэта. Разве к его ногам не прине­сены сердца самых красивых девушек, в том числе и сердце самой Синьи Лопес дос Анжос? Актриса — это почти женщина легкого поведения. А он великий поэт и самый красивый из мужчин. Все это Синье Лопес хочется ему высказать, чтобы отогнать от него грусть, снять с него печать горя. Почему же не повто­ряет он в этот вечер стихи, подобные «Банту»?

В пленительном вальсе кружились с тобою В наполненной зале, как будто одни. Не бойся! Ведь губы мои так несмелы: Лишь банта украдкой коснутся они.

Робкий поцелуй, легкое прикосновение губ к ее волосам в яркой освещенной зале, полной народа, было лучшим мгновением, которое дала ей жизнь. Все последующие дни принадлежат ему, но все они воспоминание о нем. Она так ждала этой интимной близости, когда поэт смог бы снова сказать ей о своей любви, повторить поцелуй, украденный на празднике, горячо поцеловать ее губы. И вот он здесь по окончании обеда, они наедине в гостиной, где открытый рояль дополняет уют обстановки. Синья Лопес уселась у его ног. За окном зимний, туманный, холодный вечер. Она ждет. Но он грустен, он охвачен грусть^ смерти, для него мрачен этот вечер, и в серд­це у него туман и в теле холод. Зачем жить, если она ушла?..

Поэт улыбнулся Синье Лопес. Она встала:

— Ваша улыбка пугает, Кастро Алвес, настолько она печальна...

И его глаза, такие черные и глубокие, иные, чем

174

обычно, в этот вечер. В них нет лучистости, которая их всегда освещает. Они сухи, эти грустные глаза, не умеющие плакать. Он -встает. Входит доктор Луис. У Синьи влажные тлаза. Кастро Алвес целует ее ма­ленькую ручку, прощается с врачом и уходит в ноч­ной мрак.

Синья Лопес пытается подобрать на рояле мело­дию песни. Но не может, рыдание вырывается из ее груди. Доктор Луис подходит к дочери, гладит ее нежную головку.

— Ты печалишься потому, что он не говорил тебе о любви?

Синья Лопес дос Анжос смотрит на отца глазами, из которых слезы бегут так же, как уличный туман струится по стеклу окна.

— Я плачу потому, что он грустен. Никто не имеет права печалить его... В особенности тот, кто заслужил его любовь...

И она смотрит на улицу, где он исчез. Она знает, что Кастро Алвес не придет к ней, но все же плачет о его горе, о любви, которую он потерял, Ей жалко его, беднягу!

*   #   *

Подруга, дай мне рассказать тебе о горестях люб­ви. Когда слезы высыхают в глазах\\ жизнь высыхает в сердце. В один прекрасный день приходит она, любимая, единственная, бесповоротно избранная на сегодня и навсегда, та, которую мы ищем в образе и в сердце других женщин. Она приходит и завладе­вает всей нашей жизнью. Мы живем только ради нее, грезим ее грезами, страдаем ее маленькими стра­даниями, улыбаемся ее улыбкою, радуемся ее радо­стью. В нашем голосе появляются хрустальные звуки счастливого смеха, ночи становятся прекрасными, и весна длится круглый год. Она музыка и поэзия, мечта и действительность, приключение и путешест­вие — все вместе. И вот настает день, когда она ухо­дит к другому. Возможно, она уходит с мягкой, дру­желюбной улыбкой, мимоходом говоря, что будет ждать дома, в гнездышке, где расцветает наша лю­

175

бовь. Но ее мягкая улыбка равносильна предатель­скому удару кинжалом в спину. Прощальному поце­лую научил ее иуда — ее ожидает другой.

И вот настает день, когда мы это обнаруживаем. День — самый несчастный из всех дней. Мы еще полны ею, полны всем тем хорошим и большим, что она для нас представляла. Мы еще не можем поста­вить ее на то место, которое она сама избрала для себя. Но действительность любимой женщины убога. А то, что мы видим в ней, это лишь мечта, которую мы сами создали и которую невозможно вырвать из сердца. Высыхают слезы на глазах, высыхает жизнь в сердце. Сегодня она для нас ужасная очевидность, завтра она будет самой трагичной из теней. Но в увядшем сердце возлюбленного никогда не рас­цветет радость, на омраченном грустью лице никогда не появится веселой улыбки. И каждый день он бу­дет горестно ожидать, что она вернется, но то будет не действительность, которая уже ушла, а мечта, ко­торая тоже уже разбилась. Самая сильная любовь хрупка, как тончайший хрусталь, подруга. И горест­ны дни тех, кто любил и потерял свою любовь, ибо они знают, что никогда больше не обретут ее снова. Любимая женщина не встречается дважды. Она при­ходит, мы узнаем ее и отдаем себя целиком. Она ухо­дит, и с ней уходит наша жизнь. И даже воспомина­ние о ней — трагическая радость. Так будет и если ты уйдешь, подруга. Так было и с Кастро Алвесом, когда от него ушла Эужения.

Он уже раньше чувствовал, что между ними что-то порвалось, что кончилась прежняя любовная бли­зость, что под напускной веселостью, под неистовст­вом ласк она что-то от него скрывает. Между ними возникла какая-то отчужденность. Иногда у нее на лице появлялась тревога, а когда он смотрел ей в глаза, то видел в них уже не любовь, а скорее со­страдание или угрызения совести. Она считала его великим и добрым, красивым и мужественным, так почему же она изменила ему?  Слишком соблазни­

176

тельной, видимо, была для нее жизнь на улицах и в театрах, в роскоши и комфорте. Когда она на­ходилась с ним, слышала его голос, чувствовала бие­ние его сердца, ее охватывало бесконечное презрение к себе. Почему же она ему изменила, ведь ей было хорошо с ним, ведь никто другой не был таким, как он? Да, хорошо, но когда она была не рядом с ним, то легко поддавалась впечатлению, которое произво­дила на мужчин, не могла устоять против их ухажи­ваний, комплиментов, против золота, против шумного веселья. Блеск роскоши слепил ей глаза, хохот ве­селья заглушал в ее ушах голос поэта.

Она смотрела на него, и глаза ее наполнялись тоской, — как могла она его обмануть, его, который никогда не лгал ей? Кастро Алвес чувствовал, что между ними что-то порвалось. Стал подозрителен, подчас жесток, но по-прежнему был искренним. А она, видя, что печальная истина скоро раскроется, скрывала ее под покровом негодования, обвинений в его адрес, вымыслов, мелких ссор. Эти конфликты стали ежедневными, в них Эужения искала защиту от ужаса и страха, которые, как она видела, читались в его глазах. И они увязали в ссорах, тянулись бес­конечно тягостные дни. Ссоры лишали поэта возмож­ности творить, погружали его в нервное и подавлен­ное состояние и вызывали слезы у Эужении, когда она оставалась наедине сама с собой.

Но достаточно было ей улыбнуться, прийти домой веселой (возможно, это были остатки радости от ласк другого), и, снова попадая в атмосферу люб­ви, он воодушевлялся, писал ей стихи. Однажды вечером, когда она была такой, как в первое время в Ресифе, он сочинил для нее одно из самых нежных своих стихотворений:

С тобой мы в мире тишины и тени; Едва мррц^ет трепетный ночник. О, дай мне целовать твои колени И позабыть: то вечность или миг!

О женщина моей любви! На лоне Твоем в блаженство был я погружен.

12   Жоржи Амаду

177

И слаще райских песен и гармоний Звучали поцелуй, и вздох, и стон!

«Женщина моей любви» называл он Эужению. Он полагал, что не только чувства, но и душа лю­бимой приходила в волнение от соприкосновения с его любовью.

В эти часы, когда он не видел печали на ее лице, она по-прежнему казалась ему и возлюбленной и же­ною. Он не знал, что, когда Эужения «смеется, взды­хает, рыдает, томится и плачет», сердце ее не прини­мает участия во всех этих переживаниях.

Однажды он нашел ее спящей в гамаке, она вы­глядела беспомощной, и это совершенно преобразило ее. Он увидел ее невинной девочкой, в его грезах играющей с полевыми цветами. В то время когда она ему изменяла и причиняла столько горя, он, одурма­ненный страстью, видел в ней цветок чистоты:

В саду меж цветов ты дремала, Качаясь на дне гамака. Волос твоих прядь ниспадала И нежно касалась цветка.

Любуясь той странной игрою, Не в силах был взгляд оторвать. Мне девочкой вдруг озорною Представилась милая прядь.

Такой он еще ощущал ее в последние месяцы своей безумной любви. Она в душе и, возможно, из сострадания к себе пыталась преуменьшить эту лю­бовь, которая была для него жизнью. Ежедневная мелкая ложь, постоянный обман, ссоры привели к то­му, что страсть печально умирала. Но поскольку он любил ее сильно и искренне, даже то, что было в ней самого дурного, не могло лишить красоты и блеска эту любовь, которая свела с ума и лишила жизни величайшего поэта американского континента. Этой любви Кастро Алвес отдал свою жизнь.

Но однажды он узнал про существование сопер­ника. Сказал ей об этом, и она, не будучи в силах вопреки всему видеть его страдания, велела ему уйти из ее дома. И он ушел к смерти *.

178

Что ему теперь оставалось? Его ночи бессонны, голова горит и не находит места на подушке, глаза не закрываются, они видят тень любимой в каждой детали комнаты, где она незримо присутствует в каж­дую минуту этой нескончаемой ночи. И он молит, чтобы сон смежил ему веки, избавив его от этих страданий. Этот последний период пребывания в Сан-Пауло был для него самым тяжелым, подруга. Что с того, что все были добры и ласковы к нему? Что ему помогли сдать экзамены, которые оказались под угрозой, потому что он не посещал занятий? * Какое это имеет для него значение, раз Эужения уш­ла? Если бы ему хоть удалось заснуть.

О сон! Мне веки ты смежи! Смири тревогу и томленье, Пошли желанное забвенье — Бальзам для сграждущей души...

Я злобным роком разлучен С моей возлюбленной прекрасной. И день постыл теперь МНС ясный, Отрадней ночь и сон.

0 милый сон, скорей приди И затумань мое сознанье!

01 жгучих мук воспоминанья Мой бедный ум освободи!

Ночи бессонницы, кошмарные дни. Он уезжает на охоту, в лесную глушь, далеко от всех, он остается наедине с природой, которая тоже была его музой, но никогда ему не изменяла.

И вот однажды, подруга, в конце этого, столь славного и заполненного столькими страданиями го­да, с ним произошел несчастный случай. Когда он пе­репрыгивал через ручей, ружье выстрелило и ранило его в ногу.

Рана оказалась тяжелой, его отвезли в дом док­тора Луиса Лопеса дос Анжос, где Синья сделалась его преданной сиделкой. И даже когда его перевезли в студенческое общежитие, она последовала за ним, не оставила своего больного. И друзья — Руй Барбо-за, Жоаким Набуко, Бразилио Машадо, Карлос Фер-

12* 179

рейра, Пауло Родригес, падре Шико и многие другие не отходили от его изголовья. У него открылось силь­ное кровотечение. Весть о том, что он в тяжелом со­стоянии, облетела весь город. Все приходят навестить его, не появляется только Эужения. Она знает, что он страдает из-за нее, но у нее не хватает мужества увидеть, как он мучается. Шесть месяцев жизни, ко­торую нельзя назвать жизнью... Шесть месяцев, в те­чение которых состояние раны все ухудшалось, а по­теря крови и сил все ослабляли легкие поэта. У него пошла кровь горлом, и только нежное отношение дру­зей, ласка Сан-Пауло спасают его в ту ночь. Лишь Эужения к нему не приходит:

И нету дружеской руки, И нет защиты и опоры *...

Вокруг его постели — самые известные люди фа­культета права, которые вскоре станут самыми зна­менитыми людьми Бразилии. Но только Эужения могла бы заставить его подняться, только она могла бы вернуть ему снова здоровье. Ибо он чахнет от любви, подруга.

Болезнь прогрессирует. Легкие не выдерживают, ноге угрожает гангрена. Возможно, говорят врачи, найдется в Рио-де-Жанейро средство спасти его. Его перевозят в Сантос, и оттуда он едет в Рио. Од­нако, подруга, если его коллеги и врачи еще питают надежды, у него их нет. Он носит смерть в своем сердце. Любовь стоит жизни, моя негритянка.



О вы, которых я любил когда-то! Мадонны, ангелы и Магдалины! Предстаньте предо мной на миг единый! Ужель навек ушли вы без возврата?

Вокруг его постели в доме преданного ему Луиса Корнелио дос Сантос собрались друзья поэта: Мело Мораис, Феррейра де Менезес, Жоаким Серра. Уве­ренному скальпелю Матеуса де Андраде предстоит рассечь ногу Кастро Алвеса и извлечь осколки кости, чтобы спасти поэта от гангрены *. Поэт бледен, из-за плохого состояния ему нельзя дать хлороформ. В углу, как скульптурная группа, замерли Мария Кандида, Дендем, которую также зовут Кандидой, и Эулалия Филгейрас, невестка Корнелио дос Сантос. Все его сиделки с трепетом ожидают операции. Первой из комнаты выходит Дендем, Кандида Кам-пос — в глазах невинной девушки огонь любви. Прежде чем уйти, она смотрит на поэта; сердце ее принадлежит ему с того самого момента, как она его впервые увидела... Он так красив, бледный, со

181

сжатыми губами. Но она не в силах видеть, как скальпель разрезает это прекрасное тело. И она вы­ходит, на ее глаза, обычно пол*ные лукавства, навер­нулись слезы.

Выходит и Мария Кандида Гарсез. На ее спокой­ном лице тоже слезы. Поэт будет страдать, а его ли­цо так благородно, так красиво, она отдала бы ему свое сердце, попроси он только.

В другой комнате скрещиваются взоры Дендем и Марии Кандиды. Каждая из них чувствует любовь другой. И они плачут, обнявшись; слезы на спокой­ном лице Марии, слезы и на тревожном лице Дендем.

Эулалия Филгейрас не выходит. Она тоже, подру­га, полюбила его, как только увидела. Он прибыл таким больным, со впалыми щеками, с пораженными легкими, хромой и грустный! Он был так красив в своем несчастье!.. Сделав над собой отчаянное уси­лие, Эулалия садится у изголовья Кастро Алвеса, берет руку поэта, сжимает ее в своих руках. И он улыбается, когда скальпель рассекает его тело.

Из разреза моги выпадают свинцовые дробинки. Он видит кусочки раздробленных костей, нога безна­дежно потеряна. И теперь это уже не просто извле­чение осколков — это ампутация ноги.

Его глаза смотрят в глаза Эулалии, на лице та же улыбка *, он мужественно переносит боль. Нога отрезана, его тело, которым он так гордился, уже не будет таким совершенным, теперь он калека. Полон печали его взгляд, устремленный на Эулалию. Из ее глаз катятся слезы на бледное лицо Кастро Алвеса. Потом он засыпает, подруга, и в полумраке комнаты еле слышны тихие рыдания Эулалии. А поэт спит, подобно больному ребенку...

Дендем — олицетворенная радость. Полусидя в постели, Кастро Алвес удерживает ее за руку. Она то смеется, то принимает серьезный вид, ее глаза излучают любовь. Любовь невинной девушки, которая знает, что эта любовь — ее судьба. Стоит июнь, кра­сив Рио-де-Жанейро радостной ясной зимой. Поэт

*

182

привлекает девушку к себе, говорит ей о любви,\' она отвечает, напоминая ему про Эужению.

Он грустно улыбается, просит у нее бумаги и чер­нил. Он пишет для нее — это его первые стихи после операции. Теперь он поправляется * и глубоко чувст­вует радость утра с мягким солнцем, оживленную ра-дорть Дендем, Кандиды Кампос. Он просит ее сесть рядом, хочет прочесть ей те, что написал. Дендем соглашается с условием, что он будет вести себя хо­рошо. Кастро Алвес обещает, она садится рядом. И он читает, и его еще слабый голос становится звон­че с каждой строфой:

К твоей я обращаюсь благостыне: Мольбу мою услышь, ответь на зав! О, стань ключом живым в моей пустыне, Ее пескам — покровом из цветов!

Я знал: меня из необъятной шири Швырнет на берег смерти океан. Иду к тебе, как шел к своей Эльвире В последний час несчастный Дон-Жуан.

Мне волосы пригладь рукою нежной, — Их долго ветер рвал и дождь мочил. Дай отдохнуть, забыться безмятежно, Дай на груди твоей набраться сил...

Почему она подчиняется этому голосу, подруга, почему кладет поэту руку на лоб, почему позволяет ему склонить к своей груди голову? Откуда ей это знать? От него, от его черных глаз, от его ласкового голоса исходит обаяние, которое ее увлекает. Зачем он спрашивает: «Когда огнем твой взор наполнен, не видишь разве, как оживает радостно душа моя?» Зачем он прижимается головой к ее груди? И почему она касается губами его волос? Потому что, подруга, он говорит ей:

Ты своей улыбкой ясной, Звонким смехом, блеском глаз От хандры, как врач прекрасный, Всех излечиваешь нас!

И оттого, что он говорит ей это, она, которая уже

163

давйо любит его, сейчас в волнении склоняется над ним. Замирает голос в последних стихах:

Снегом белым, серебристым Бог покрыл вершины гор, Для поэта девы чистой Сотворил он ясный взор.

Они шли по лесу. Солнце умирало в сумерках. Она сопровождала поэта, который теперь уже ходил на протезе, пользуясь костылями. Она шла рядом, поддерживая его. Мария Кандида Гарсез с надмен­ным видом и кротким взглядом идет, слушая «стихи, которые он сочинил в этот день. Она полюбила его с первого взгляда, как все влюблялись в него. Но она его любит, как несбыточную мечту, она знает, что сердце его принадлежит другой, той, которая ушла, она знает, что он идет к смерти, его легкие пораже­ны, сердце полно горечи. И если он сочиняет стихи для Кандиды Кампос, то лишь для того, чтобы от­влечься от тяжких мыслей. Так же будет и с нею, вот почему она до сих пор избегала его. Они идут в сгущающихся сумерках, медленно шагают в прохла­де леса. Она чувствует на руке тяжесть его тела. Из леса исходит опьяняющий запах земли. Скамья впереди — приглашение к отдыху. Они сидят рядом, поэт слегка опирается на нее, он читает ей свои стихи:

Цветок любви, моя Мария!

Со мной гуляешь ты в саду.

Бегут мгновенья золотые,

Я — в сладкой грезе, я — в бреду.

Цветок люб^и, моя Мария!

О ангел, в деве воплощенный! С небес сошедшая звезда! Твоей красой заполоненный, Твоим я буду навсегда! О ангел, в деве воплощенный/

Романтический взор Марии Кандиды теряется в сумерках. Стихи заставляют ее забыть о том, что она решила проявить сдержанность. Умирает вечер, Кастро Алвес тоже скоро умрет, грустны его глаза,

*

*

184

быть может, она сумеет его утешить. Что с того, что это будет лишь на мгновение? Что с того, что это безнадежная любовь? Беспредельная радость охва­тывает ее при мысли, что она может вызвать у него нежную улыбку, заставить его забыться хоть на мгно­вение. В наступающем вечере его голос звучит горя­чей просьбой, мольбой:

Открой же мне свои объятья — Блаженства райского залог. Все муки сердца без изъятья Забыть тогда, наверно б, смог! Открой же мне свои объятья1

Его губы касаются ее щеки, ее губ. Мария Кан­дида Гарсез смотрит Кастро Алвесу в глаза и видит в них радость...

*   *   *

Эулалия Филгейрас подходит к окну. Из сада до­носится запах жасмина. Поэт отдыхает в гостиной, в кресле. Костыли рядом, щеки у него еще впалые, но кашель перестает его мучить, врачи питают на­дежду. Он уже начал лучше ходить, даже порой смеется, разговаривает и сочиняет поэмы. Но Эула­лия хорошо знает, подруга, что сильнее, чем от ту­беркулеза и ампутированной ноги, он страдает от дру­гого недуга. Он страдает от отчаяния из-за утрачен­ной любви, от тоски по Эужении. Врачи обещают, что вылечат его. Так почему бы ей не стать сиделкой его сердца?

Она садится рядом и улыбается. Она красива, чи­стое, хорошее дитя, глаза у нее робкие, руки, кото­рые держат руки Кастро Алвеса, робки еще более. Она улыбается, и в этой улыбке к нему обращена вся ее душа.

Он понял это еще раньше, с того страшного дня операции. Она его полюбила, хотела принадлежать ему, стать его женой и подругой жизни, принести ему здоровье и радость, возможно, детей, приятную и спо­койную жизнь. Ей хотелось оживить его увядшее сердце.

Она прекрасна, но сердце Кастро Алвеса умерло

185

для любви... К тому же он, подруга, честен, и бла­годарность для него один из способов быть честным. Эулалия — невестка Луиса Корнелио, самого вер­ного из друзей поэта. Вот почему в тот вечер, когда она предлагает ему свои губы, он отказывается от них. И когда она убегает, чтобы выплакаться, он с трудом поднимается, берет свои костыли и идет за нею. Эта любовь его трогает, и именно чтобы по­благодарить ее за такую любовь, он отталкивает Эулалию. Но он не хочет, чтобы она обманывалась. Приди она раньше, раньше другой, возможно, все бы­ло бы иначе — прекраснее стала бы жизнь, далеко отодвинулась бы смерть. И он читает ей свои стихи:

Зачем, о ангел, ты, покинув рай,

Нашла меня в моей ночи беззвездной?

Уже достигнут мною бездны край.

Увы! Пришла ты поздно, слишком поздно! *

Слишком поздно, Эулалия, и к тому же от тебя он не хотел только плотской любви, как от Марии Кандиды. Он хотел твою душу и сердце и тебе хотел дать любовь, которой сейчас у него уже не было в сердце. И даже твоя возвышенная и святая любовь не может затмить воспоминание о той, что ушла:

Душа горит, и лишь могилы хлад Во мне остудит этот пламень грозный. Вернись же в рай, когда сойду я в ад! Прости, сеньора... Поздно! Слишком поздно!

Кастро Алвес замолкает. Подходит к ней, берет в руки ее прекрасную головку, целует в лоб. И тогда она, рыдая, хватает его руки и целует их с грустной, непримирившейся благодарностью. И они остаются стоять рядом у окна, смотря на тысячезвездную ночь. Эулалия плачет и сквозь туман, застилающий ей гла­за, видит, как ей кажется, слезы и в глазах Кастро Алвеса. Только из-за Эулалии, из благодарности за любовь, которую она ему подарила, он плакал, по­друга. И эти слезы оказались горячее всех поцелуев. Беспредельный мир опускается на сердце Эулалии.

Любовь твою навеки, отвергая. Душой твоим останусь навсегда.

Он вышел, закутавшись с ног до головы в черный плащ, как человек, собирающийся совершить пре­ступление. Коляска ожидала его у входа, и сейчас, когда костыли были у него под плащом, никто не мог сказать, что он калека.

Его бледное лицо резко выделяется на фоне чер­ных волос и черного плаща, скрывающего его от ми­ра. Эулалия наблюдает из окна за отъездом Кастро Алвеса. Он не сказал никому, куда направляется. Но любящее сердце Эулалии угадало грустную прав­ду: он едет в театр «Феникс Драматика» на премье­ру труппы комика Васкеса, где примадонной Эужения Инфанта да Камара. Уже несколько дней Эулалия следит за развитием этой драмы в душе поэта. Она началась в тот день, когда пришли друзья с замкну­тыми лицами, чтобы объявить о предстоящем начале представлений труппы. И она увидела вспышку ра­дости, сверкнувшую в его глазах и составлявшую

187



контраст с гневом, который она прочла на лицах и Мело Мораиса и Луиса Корнелио. Они возненавиде­ли Эужению за то зло, которое та причинила Кастро Алвесу. Но он не мог ее ненавидеть. И на мраморной бледности его больного лица это известие вызвало лихорадочный румянец. С той минуты лихорадка не покидала его до этого вечера, когда он, завернувшись в черный плащ, уехал в коляске в театр, чтобы уви­деть ее хотя бы издали, укрывшись в ложе. Эулалия чувствовала, как он страдал все эти дни, стремясь в театр, чтобы снова взглянуть в любимое лицо, ус­лышать этот голос, похожий на птичье щебетание, чтобы снова ощутить ее присутствие. Но Эулалия видела и охватившее поэта унижение, ведь он рвется к женщине, которая изменила своей любви и-убила в нем радость жизни. Это были дни лихорадки, тоски и страдания. С далекой сцены звала она его каждый вечер голосом песенок, шумом аплодисментов. Она, которую он так любил, узнала, что он чуть не при смерти, но ни разу не пришла навестить его, не на­несла ему даже дружеского визита.

Однако любовь, моя негритянка, когда она на самом деле велика, не требует взаимности. Обо всем этом думал Кастро Алвес, и за ним следила неж­ным взором Эулалия, которая страдала вместе с ним от его тоски.

И вот в этот вечер он, наконец, решился. Он по­едет, спрячется в ложе, услышит, как любимая поет, увидит лицо ее, будет жить часы, пока длится пред­ставление. Потом он вернется к своей грусти и к свое­му одиночеству, возможно, еще более грустный, еще более одинокий, но эти мгновения счастья, которые он испытает сегодня вечером, окупят дни и ночи его тоски. Когда он, наконец, решился, его охватила ра­дость. Поэт помнил, что он калека, не забывал, что он ковыляет на одной ноге, опираясь на костыли. Но она ведь не увидит его. Да и от других широкий черный плащ надежно его скроет, кроме лица, кото­рому бледность лишь придает красоты. Его увидят только на короткие мгновения в антрактах.

Эулалия не обманывается: он охвачен безумной

183

радостью. Он увидит любимую! Коляска несется в темноте, она везет его к Эужении.

Он приезжает первым, чтобы никто не видел его поднимающимся в ложу на костылях. И когда публи­ка заполняет зал, он уже сидит на своем месте. И никто не думает о нем как- о больном человеке, как о красавце с ампутированной ногой. Думают о поэте, об авторе жгучих стихов, о гении, поднимав­шем народные массы на восстание. Уже почти два года, как он не появлялся ни в театре, ни на балко­нах зданий, чтобы воспламенять своим словом воз­бужденные массы. Но о нем не забыли, его стихи чи­таются повсюду, они и сегодня знамя — знамя осво­бождения от рабства и борьбы за республику. Все помнят его: он великий Кастро Алвес, поэт негров, певец свободы, кондор Бразилии. И сейчас на него указывают, ему улыбаются, девушки и дамы погля­дывают на него со страхом и надеждою, они находят его прекрасным и соблазнительным. И Кастро Алвес в этот страшный, трагически горестный и трагически счастливый час своей жизни чувствует все понимание, всю ласку, всю любовь, которую испытывает к нему его народ. И он улыбается, взволнованный, и глаза его блестят снова. Этот народ там внизу — тот на­род, который всегда внимательно слушал его голос и с радостью поддерживал его благородные дела. После почти двухлетней разлуки, в этот октябрьский вечер 1869 года он встретился снова с самым дорогим в своей жизни: с народом и с Эуженией Камарой. Он чувствовал, что не сможет умереть, не завершив свою освободительную миссию и не увидев свою лю­бимую. «Умереть после того, как жизнь завершена». Если бы он мог, подруга, воспев горе рабства и праздник свободы, если бы он мог

...во сне, под гробовой покоясь сенью, Свободное услышать поколенье: И песни радости и танцев шум.

И в ложе театра он понимает: он будет продол­жать писать свои стихи, стихи, полные огня. Народ, который никогда  ему не изменял, который сейчас

189

улыбается ему с симпатией и любовью, этого заслу­живает.

Но вот поднимается занавес, и Эужения поет, Эужения танцует... Все преображается в мире, но она такая же, как в тот далекий вечер в Ресифе, в 1863 го­ду, когда он увидел ее впервые. Это сон, сердце его бьется, он задыхается, глаза устремлены на нее, поэт словно в гипнозе. Она увидела поэта, она уже знает, что он здесь, и это для него она поет грустную песню тоски по родине, песню о своей печальной женской судьбе:

Стала я рабой твоею, Давят путы все сильней. Что же медлишь? Мне на шее Затяни петлю скорей!

Его глаза теперь веселы, живы и счастливы отто­го, что видят ее, но они и печальны и скорбны от тя­желых воспоминаний. И со сцены Эужения, взор которой тоже прикован к нему, к его бледному лицу, выделяющемуся на фоне, угадывает слезы в глазах Кастро Алвеса. И она поет для него, и голос ее на­поминает ему пение птиц в далеком домике на доро­ге в Жабоатан, в Ресифе:

Что страшнее, я не знаю: Смертью ль быстрой умереть Иль, весь век изнемогая, Муки долгие терпеть? *

Ее мучает гордость — лучше умереть, чем запла­кать, но она признается себе, что очарована им и сно­ва прикована цепью его любви. Перед нею падает занавес, и видение исчезает. И народ, аплодируя ей и комику Васкесу, снова взволнованно взирает на своего поэта, певца его надежды. На него смотрят не только из партера, окутывая его дуновением симпа­тии. Смотрят и с галерки, заполненной студентами и самыми бедными людьми, отовсюду доносится шум голосов, произносящих его имя: Кастро Алвес. Тут те, кого он любил больше всего: самые бедные, наи­более нуждающиеся- в свободе, те, для кого он на­писал свои самые замечательные поэмы.  А там, за