У полковника уже не хватало духа объявлять в Ильеусе и Итабуне новые звания своего вечного студента. Вечного или хронического? Какое из двух прилагательных употребил насмешливый Фауд Каран, чтобы определить профессию Вентуриньи? Или он назвал его пожизненным студентом? В глаза полковнику высказывались неуемные похвалы той страсти, которую бакалавр испытывал к учению, а за глаза звучали пренебрежительные смешки.

Он уже отказался от борьбы за то, чтобы сын был рядом с ним, чтобы стали реальностью старые планы, давнишние тщеславные замыслы, чтобы он воплотил то блестящее предначертание, которое определил для него отец. Но он не терял надежду, что в один из этих недолгих приездов свершится чудо и вертопрах решит наконец преклонить голову, начнет работать в конторе, трудиться как ему причитается. Дона Эрнештина только и делала, что молилась почитаемым ею святым, давала обеты, чтобы они вернули ее мальчика в отчий дом. Полковник не хотел умереть, так и не увидев, как сын на судебных заседаниях добивается оправдания для обвиняемых, красноречивый и ироничный, громит в пух и прах прокуроров.

Вентуринья тоже поднял бокал с вином в честь Натариу. Он здорово растолстел, походил на мать, а жесты и повадки — отца, его фанфаронство. С бокалом в руке он взглянул на полковника и на наемника и тоже захотел вставить пару слов в этот разговор, полный язвительных намеков:

— А прицел, Натариу? Прицел все такой же?

На застывшем лице мамелуку появилась легкая, неуловимая улыбка:

— Прицел что надо, Вентуринья.

Воцарилась тишина, а затем общественный обвинитель из Итабуны, доктор Флавиу Родригеш де Соуза, взял слово и вернулся к обсуждению сарапатела, пищи богов.

4

— Не хочешь ли продать, кум? Если так, то я не прочь купить, — пошутил полковник Боавентура Андраде, проехав фазенду Боа-Вишта от края до края. Он любовался плантациями, новыми посадками, рвущимися ввысь ростками какао. Так же хорошо землю обрабатывали только на фазенде Аталайа.

Совсем недавно полковник осматривал собственные владения — огромную латифундию, первый кусок земли, который он расчистил и засеял много лет назад, когда в порыве бесшабашной юности приехал на юг Баии из Сержипи. Он был уже первым приказчиком фирмы «Лопеш Машаду и компания» — это значило, что в Эштансии дальше двигаться некуда, только на месте топтаться. Он все бросил и ушел. Две другие фазенды, прилегавшие к первой, были куплены выгодно, во время давних конфликтов за землю, когда Итабуна была еще Табокашем, а железная дорога не могла даже во сне привидеться. В той кутерьме, которая сопровождала борьбу за свободные земли на берегах Змеиной реки, он удвоил свои владения. Тамошние посадки едва зацвели, скоро будет первая жатва. Одно удовольствие на это глядеть.

Едва Вентуринья снова отправился в Рио-де-Жанейро, затянув прежнюю, надоевшую уже песенку: «После завершения курса я приеду сюда и останусь, если и задержусь там, то только ради знаний, я вовсе не потеряю время и не потрачу зря деньги, не стоит огорчаться», — как полковник решил отправиться вместе с Натариу на традиционный, неизменный осмотр владений. Кто сам не заботится о своей собственности, тот недостоин ее иметь, и жаловаться ему не на что. Долгая верховая прогулка началась еще до восхода солнца, прерываясь во время остановок на плантациях, веселя душу и утешая сердце, страдающее из-за отсутствия сына, — это был острый шип, непрестанно терзавший ему грудь. Кроме того, объезд владения еще раз доказал, какой у него умелый и исполнительный управляющий. Похвалам не было конца, Натариу заслуживал уважения и благодарности. И потому полковник, вместо того чтобы вернуться в свой особняк, заявил:

— Я и твои плантации хочу посмотреть, кум. И дом, который ты построил, чтобы жить там с кумой в том самом местечке, как там его?

— Большая Засада, полковник.

Полковник Боавентура Андраде поглядел вдаль, на посадки какао, и вспомнил те давние времена, когда ездил с Натариу совсем по другим делам:

— Я уже слышал это название. Об этом местечке то и дело упоминают погонщики. Неподходящее название для такого красивого места.

— Ваша правда, полковник. Но менять поздно.

— Для всего в жизни есть своя причина, и ни у кого нет права менять порядок вещей, Натариу. Это как прозвище — если уж прилипло, то ничего не поделаешь.

Углубившись в заросли, фазендейру, восхищенный крепкими, буйно растущими посадками какао, которые цвели под сенью гигантских деревьев, сказал:

— Нет в мире ничего прекраснее, Натариу, чем стебель какао, увешанный плодами, как этот. — Он указал на стебель, растущий рядом, — ствол и побеги украшали спелые плоды, которые расцвечивали тенистые заросли всеми оттенками желтого. — Это может сравниться только с женщиной, юной и прекрасной. Только это может порадовать такого старика, как я.

Женщина, юная и прекрасная, как дочка покойного Тибурсинью и кумы Эфижении, сразу понял капитан, следя за блуждающим взглядом полковника. Имя той, что пробуждала желание, стало явным в золотом свете и свежести зарослей:

— Раз уж о красивых женщинах заговорили, вы, полковник, уже, верно, заприметили Сакраменту, дочку покойного Тибурсинью?

Полковник вздрогнул — мамелуку читал его мысли. Он уже делал это раньше, и не раз. У кого в жилах индейская кровь — тот точно с дьяволом якшается.

— Да, Натариу, я приметил. Если ты чего не знаешь, то угадываешь точнее некуда.

5

Чтобы утешиться и забыть об отсутствии сына, полковнику нужно было нечто большее, чем объезд фазенды, осмотр плантаций и надзор за мелиорацией — корытами, сушильнями, баркасами.

Изливая душу с падре Афонсу в ризнице или с медиумом Зоравией в Палатке духа, веры и милосердия, дона Эрнештина, обливаясь слезами, рассказывала о неблагодарности сына — в него вселился некий злой дух. Полковник о неблагодарности не говорил и всегда относился к словам с осторожностью: вместо «засада» говорил «ловушка», а кровавая борьба за землю, стычки, бои и перестрелки жагунсо с множеством трупов в его устах превращались в политические неурядицы. Когда какой-нибудь близкий, пользующийся доверием друг вдруг намекал на продолжительное пребывание Вентуриньи в Рио-де-Жанейро, полковник, пожимая плечами так, будто факт этот не играл значительной роли в его жизни, объяснял: «Мальчишество. Так, мелкие шалости…» Тем самым он не давал собеседнику даже подумать о безответственности или пренебрежении. Он не жаловался, предпочитая избегать этой темы, похоронив свою горечь глубоко в груди. Натариу знал его как свои пять пальцев и понимал, чего ему стоит это молчание или такие объяснения, как «мальчишество».

Дона Эрнештина, апатичная, полностью погрузившаяся в религию, чтобы избавиться от тоски по сумасброду, поглощала сладости и шоколад и старела, тучная и стыдливая. О том разврате, которому в давние времена предавалась с мужем, она даже вспоминать не хотела. В ее представлении это был именно разврат, хотя их супружеские отношения всегда ограничивались скромной целью произведения на свет потомства. Она исполнила свой супружеский долг, зачала и родила сына. В надежде на девочку, которая сделала бы семью полной, она еще в течение нескольких лет терпела редкие визиты полковника. Она делала это только ради дочери, которую так и не родила, и только по этой причине — как и большая часть замужних сеньор, ее знакомых и подруг — никогда не знала значения слова «оргазм». Дона Эрнештина даже не слыхала о таком — не ведала, что можно стонать от наслаждения в объятиях мужчины. Некоторые бесстыдницы, конечно, вели себя на супружеском ложе будто проститутки в борделе, не уважали брачный союз и покрывали позором высокий статус матери семейства, но их было мало, этих недостойных женщин. Для низменных потребностей мужчин было достаточно шлюх, в борделях или на содержании. Дона Эрнештина знала о существовании Адрианы, которая была постоянной любовницей полковника уже более десяти лет, но это ее не трогало. Точно так же не обижало ее отсутствие интереса со стороны мужа — он давно уже не притрагивался к ней, окончательно оставив в покое. Благодарение Господу.

То, что святая сеньора придерживалась такого мнения, было истинным благом. Погрузившись в религию и чревоугодие — тут были святые и духи, поглощение шоколада и гоголя-моголя, амброзии и кокада-пуша,[76] — дона Эрнештина превратилась в жабу сапу-бой, в то время как полковник с возрастом становился все требовательнее. Теперь и Адриана не казалась ему достаточно соблазнительной — подгоревшая еда, черствый хлеб. Связь их длилась одиннадцать лет, Адриана не была уже юной и романтичной. Она маялась животом, жаловалась на газы, мучилась мигренями, часто отказывала, дни и ночи просиживала на спиритических сеансах — это была вторая жена, копия первой, только не такая толстая и помоложе. Да и какая тут молодость — ей уже перевалило за тридцать, в ней не осталось и следа того девического изящества и грации, которые некогда покорили полковника. Старому ослу — новая трава.

6

А ведь Сакраменту действительно так выделялась среди женщин, которые на плантации раскалывали ножами плоды какао, что ни один из работников, лесорубов или погонщиков не осмелился подбивать к ней клинья.

Не то чтобы она была надменной или высокомерной, нет — просто сдержанной и серьезной. Ей уже исполнилось пятнадцать лет, и все же она, казалось, не спешила покинуть глинобитный барак, в котором жила вместе с матерью, и уйти к мужчине. Кто же не поглядывал на нее с вожделением, когда она проходила мимо, скромная, но изящная и ухоженная, в ситцевом платье, не скрывавшем девичьи формы. Все: от Эшпиридау, негра с седой кучерявой порослью на голове, доверенного наемника, чьей основной задачей являлось сопровождение полковника во время поездок и сон в особняке с короткостволкой под рукой, до мальчишек — помощников погонщиков, которые имели дело с ослицами, мулами и крутобедрыми кобылицами. Ах, Сакраменту, вот это действительно кобылка что надо!

Сам Вентуринья обратил на нее внимание за те несколько дней, которые провел на фазенде. Он указал на нее Натариу, когда они, стоя рядом с баркасами, оживленно болтали о любовных приключениях молодого человека: ему нравилось рассказывать, а Натариу нравилось слушать. Сакраменту отплясывала в корыте на мягких плодах какао медовый танец, чтобы очистить косточки, — так их готовили для просушки на баркасах и сушильнях. Сок вытекал из потрескавшегося корыта. Полы платья были заткнуты за пояс, виднелись ляжки, бедра покачивались в такт легкому и быстрому шагу.



Сушеное какао —
Цвет тела моего.
Я сок
Мягких его плодов.



— Красивая кабокла! Глянь, Натариу. Она заслуживает…

— Ничего она не заслуживает. Не лезь сюда, у нее есть хозяин.

— Ты топчешь эту курочку? Поздравляю!

— Я бы, может, и хотел. — Натариу мотнул головой в сторону особняка.

— Старик?

Вентуринья рассмеялся. Стоя на веранде, полковник наблюдал за корытом, в котором работали мать и дочь — кума Эфижения и Сакраменту. Натариу сменил тему.

— Оставим это. Расскажи лучше, кому ты в результате подарил ту вещицу, которую купил тогда у Турка Фадула?

— Одной немочке, танцовщице по имени Кэт. Это был просто поезд без тормозов, эдакий горький перчик. Да еще и замужем к тому же.

Во время последнего визита Вентуринья рассказал, как, прибыв в Рио-де-Жанейро со свежекупленным ковчежцем, он обнаружил великолепную Аделу, аргентинскую танцовщицу танго, которая «с ума по мне сходила, Натариу, в постели с крупье из кабаре — неким Ариштидешем по кличке Пиф-Паф». Игрок пристроился к ней сзади. Они были так поглощены своими делишками, что даже не заметили, как он вошел в комнату. Натариу помнит тот хлыст, который он ему подарил, такую красивую плеть? Так вот, она очень пригодилась: ею он исполосовал лицо этого сукина сына и оставил кровавые следы на заднице этой шлюхи…

— Ты хочешь сказать, что у тебя сейчас немка. Все тебя на гринго тянет…

Немка тоже была уже в прошлом, с ней он крутил недолго. Она уехала в другие края, устремилась на иные подмостки, вместе с мужем. А сейчас Вентуринья путался с другой танцовщицей, на этот раз галисийкой — это самое прекрасное, что может быть в мире, Натариу.

— Ты уже слышал про танец, который называется «фламенко»? Там еще на кастаньетах играют.

Этого иностранного названия Натариу не слыхал, нет. Но он был однажды в цирке в Итабуне и видел, как там одна девица играла на кастаньетах и танцевала. На ней был узкий корсаж и широкие юбки. Она казалась цыганкой, но вполне могла быть и галисийкой. Чтобы разрешить этот вопрос, Вентуринья изобразил своим огромным тучным телом движение фанданго, губами и руками имитируя звуки кастаньет.

— Похоже, — признал Натариу.

Вентуринья прервал представление и продолжил изливать душу:

— Она невероятно ревнивая, так что даже страшно. Я даже взглянуть не могу на другую женщину — она сразу звереет, угрожает меня убить, уже не один скандал закатила. Испанка способна на все, когда ее обуревает страсть. — Веселый и удовлетворенный, довольный собой, все с той же радостной мальчишеской улыбкой, с которой он ходил по шлюхам в Такараше и Итабуне, всегда хвастаясь каким-нибудь приключением. — Знаешь, как ее зовут? Ты только представь — Ремедиос.[77]

— Ремедиос? Ну ты даешь! Ремедиос? А что, есть такое имя?

В конце концов Вентуринья уехал в Рио-де-Жанейро к своей гринго, оставив полковника в грусти и печали объезжать плантации какао, подняв голову да так и удерживая ее высоко поднятой. Но этого было недостаточно, чтобы вновь заставить его смеяться.

— Вам надо, полковник, взять в дом еще прислугу, чтобы та помогала сии Пкене убирать и готовить. Сиа Пкена уже слишком стара, чтобы работать одной. — Больше он ничего не сказал, да и не нужно было.

— Ты всегда даешь хорошие советы, Натариу.

На фазенде Боа-Вишта полковник Боавентура Андраде, шутя, спросил у него, не хочет ли он ее продать. Его не удивил уход за плантациями — все так же, как и на фазенде Аталайа. Впрочем, он удивился, приехав в Большую Засаду, — таким большим и оживленным было селение.

7

Прежде чем спешиться у столба, что был вбит неподалеку от магазина Фадула Абдалы, полковник Боавентура Андраде спросил у Натариу:

— Сколько лет с тех пор минуло?

— Семь, полковник.

— Это было пустынное место, я хорошо помню. И еще я помню, что ты мне сказал: «Когда-нибудь здесь будет город». Города еще нет, но осталось немного.

Это было, конечно, преувеличением. Для гостя — обычное дело. Просто селение, которое бурно росло после нескольких лет прозябания. Это были годы тощих коров, когда Фадул пережил столько неурядиц и столько искушений. Турок кинулся к дверям, чтобы помочь полковнику спешиться.

— Как я счастлив, сеньор, видеть вас на этом краю света.

— Здравствуй, Турок Фадул. Слушай, что я тебе скажу, — у меня просто челюсть отвисла. Я даже подумать не мог, что ваша деревня так разрослась. Я уже слыхал об этом, но все равно поразился. Ты верно сделал, когда перестал бродить туда-сюда и обосновался здесь. Правильно говорят, что у арабов хороший нюх: куда они приходят, там дела идут на лад. Ты скоро разбогатеешь и посадишь свою плантацию.

— Это Бог меня сюда привел, полковник, его длань меня вела. Но если я остался, не уехал отсюда в самом начале, когда все было трудно, то только благодаря капитану, который тут стоит. Если бы не он, то я даже не знаю.

Остановившись перед магазином, полковник оглядывал окрестности. По ту сторону реки простирались бескрайние плантации.

— Какие тут кукурузные поля! Народ все из Сержипи?

— По большей части, — ответил Натариу. — Но есть и из сертана люди.

— Вчера пришла одна семья, из Букима, — рассказал Турок. — Пять человек.

— Из Букима? А я жил неподалеку, в Эштансии — хорошем месте, чтобы дожидаться смерти. — «Сколько лет я уже не был в городе, где родился и начал работать? С тех пор как помер отец, старый Жозе Андраде, порядочный человек, который играл на тромбоне в оркестре «Лира Эштансиана»: — Народ в Эштансии хороший, порядочный и работящий. Это не то что люди с севера, с берегов Сан-Франсиску. — Шутя, он подначивал Натариу. — Там народ буйный и хвастливый, да, Натариу?

Натариу даже бровью не повел, только чуть улыбнулся:

— Разница в том, полковник, что в Эштансии — там бедность, и только. В Сан-Франсиску бедность — это счастье, там правит нищета.

Осел заревел где-то у реки. Полковник, прежде чем принять приглашение Фадула и войти в лавку, задержался и окинул взглядом несколько новых домов, построенных на Ослиной дороге. За пустырем он увидел огромное скопление хижин.

— А там что?

— Жабья отмель, вотчина проституток. Раньше их было пять или шесть, а теперь им счету нет.

Полковник постоял еще немного, наблюдая за движением. В дверях склада полковника Робуштиану де Араужу стоял большой караван — разгружали сухое какао. В загоне для скота люди в кожаных куртках обхаживали стадо быков. Свиньи, куры и индюшки, разбежавшиеся по окрестностям, ковырялись в мусоре и навозе. Мимо пронеслась испуганная стайка цесарок. Старуха переходила реку по камням.

— А твой дом, Натариу? Это вон тот? — указал полковник на дом негра Тисау Абдуима, из камня и извести.

— Нет, полковник. Мой — на вершине того холма. Его видно отсюда. Но может, вы подниметесь?

Полковник бросил взгляд на недавнюю постройку на вершине — резиденцию хозяина фазенды Боа-Вишта. Дом возвышался над селением.

— Подниматься не надо. Я и отсюда вижу. Хороший дом, это точно.

Он улыбнулся своему бывшему жагунсо, теперь — куму, желая сделать ему подарок, чтобы украсить свежепостроенное жилище.

— А мебель, Натариу, ты уже купил?

— Купил, сеньор. Большую часть я заказал прямо здесь плотнику Лупишсиниу, все остальное привез из Итабуны.

Полковник задумался, глядя на дом Натариу:

— Я заметил, что кума любит музыку. Ей нравятся песни, так ведь?

— Это точно.

— Ну тогда я подарю ей граммофон, точно такой же, как у меня. Чтобы она дома слушала музыку когда захочет. — В тоскливые часы в Аталайе полковник развлекался тем, что слушал арии на граммофоне — это была умопомрачительная новинка, сногсшибательная, такие себе все большие шишки купили.

— Спасибо, полковник. Зилда с ума сойдет от счастья.

Фадул настаивал на приглашении:

— Входите, полковник. Этот дом ваш.

Фазендейру переступил порог, положил хлыст на прилавок, обежал взглядом полки, оценивая запасы. Здесь было всего понемногу. Заведение одновременно служило рюмочной, где можно пропустить стаканчик кашасы, бакалейной лавкой, магазином готового платья и дешевых тканей — хлопка и ситца, мелочной лавкой со всякими безделушками.

— Если хотите отдохнуть, полковник, там, внутри, есть гамак. Это бедный дом, но он в вашем распоряжении.

— Да я здесь останусь, Фадул, мы ненадолго.

Снаружи послышался звук шагов, кто-то бежал. Это была растрепанная женщина — волосы развевались на ветру. Взбудораженная и запыхавшаяся, она стремглав вбежала в лавку и крикнула, не переведя дыхания:

— Капитан Натариу! Капитан Натариу!

Это была светлая мулатка, еще молодая и свежая, мокрая от пота, большие заостренные груди проглядывали из прорех кофты, глаза вытаращены, будто девушка оказалась свидетельницей чего-то невероятно важного. Она тяжело дышала от бега. Натариу сделал шаг навстречу:

— Что случилось, Рессу? — Ее звали Мария да Ресуррейсау.

— Дона Корока велела передать, что у Бернарды родился мальчик. Вот только что. — Она вздохнула и улыбнулась, показав белые зубы и гранатовые губы. — Она говорит, чтобы вы не волновались, все прошло хорошо.

Улыбка стала шире и растеклась во все лицо:

— Я видела, как он родился.

На лице Натариу не дрогнул ни один мускул. Нужно было знать его вдоль и поперек, изнутри и снаружи, чтобы заметить признак радости, волнения на лице и в сердце мамелуку. Но даже полковнику Боавентуре Андраде иногда случалось читать чужие мысли:

— Поди благослови своего сына, Натариу. — Он положил руку на плечо кума. — Но сначала мы выпьем за его здоровье.

— У меня есть бутылка арака, очень хорошей анисовки, прямо из Итабуны, братья Фархат делали. Пойду поищу, — предложил Фадул.

— Оставь на потом, Турок Фадул. Анисовка — это штучки для гринго. Не по такому случаю. Чтобы выпить за мальчишку, нужен глоток кашасы. И не забудь, что барышня тоже пить будет.

Радостные, взволнованные крики раздавались на Ослиной дороге — пришел караван. На голове и нагрудном ремне главной ослицы висели украшения, позвякивали бубенчики.

О том, как влюбленные встречаются и расстаются, а еще о мельнице и мостике

1

Турка легко узнать просто по виду, будь он сириец, араб или ливанец. Это все одно племя, все они турки — у всех крючковатый нос и курчавые волосы, а еще странный говор. Они едят сырое мясо, отбитое в каменной ступке. Так казалось Диве, пока она шла вместе со своей родней к строению из камня и извести тем вечером, когда первые пришельцы из Сержипи появись в Большой Засаде, мучимые страхом и неуверенностью.

Вместо турка они обнаружили черного-пречерного негра, бьющего молотом по наковальне, — с голым торсом, с висевшей на поясе засаленной шкурой кайтиту, прикрывавшей срам. От изумления Дива пылко рассмеялась, что заставило кузнеца засмеяться в ответ — звонко и приветливо. Смеясь, он поприветствовал их и представился чужакам:

— Меня зовут Каштор Абдуим, но все называют меня Тисау — Головешка. Я здешний кузнец.

Услыхав это, Дива замолчала и приняла серьезный вид, ощутив покой и доверие. Она повернулась в Ванже и увидела в скорбных глазах матери искорку надежды и новых чаяний. Лицо Амброзиу стало светлее. Откуда взялся этот покой, означавший конец пути и конец несправедливости, веру в будущее? Искры вспыхивали в горне, огонь полыхал. Негр, стоявший перед наковальней и радостно улыбавшийся, — вот доброе предзнаменование. Он походил на крупного горделивого зверя, на величественное дерево — символы силы и покоя, был существом веселым и ясным. Дива снова рассмеялась, но уже иначе. Это был сдержанный, почти стыдливый смех девушки.

Каштор решил угадать, сколько ей лет, и засомневался. Она была тоненькая, ножки-палочки, косички, затвердевшие от пыли, детские взрывы смеха — совсем девчонка. Но под платьем вызывающе твердели груди, взгляд был пугливый, ускользающий, улыбка — с хитринкой. И вообще вид был задумчивый — внезапно она показалась ему старше, он увидел уже созревшую девушку. Ей могло быть как тринадцать, так и все шестнадцать или семнадцать.

Негр проводил их до дома Фадула Абдалы — он там и жил, и лавку держал. Дива шла рядом с ним, опустив глаза. А Тисау смотрел вперед, открыто и приветливо. Пес, виляя хвостом, бежал вслед за караваном.

2

Ей исполнилось четырнадцать лет в дороге, и если бы не Ванже, никто бы об этом не вспомнил. Дома, в те благословенные времена, когда они жили в Мароиме, дни рождения отмечали обильной трапезой за ужином, пирогом из карима[78] или аипима,[79] а если день выдавался воскресный или совпадал с церковным праздником, то был и торжественный обед, на который приглашали соседей и кумовьев. Кто знает: может, пятнадцать лет они снова отпразднуют, поселившись в этом местечке, куда они направились, следуя совету вооруженного человека на лошади, который назвался капитаном.

В пыли и в тяготах дороги только Ванже вспомнила, потому что она, являясь матерью, беспокоилась, как растет ее меньшая дочка. Рахитичное и худенькое тело девушки не наливалось, она как будто остановилась в развитии, отказываясь расцветать. Ванже винила во всем их последние скорби и печали — испуг, потерю дома и земли. Дива видела брата Агналду связанным по рукам и ногам, видела, как его бьют, видела жестокость и равнодушие. И от этого у нее хрупкое девчоночье тельце, от этого она такая странная, то грустная, то будто не в себе. Ей уже четырнадцать, а «гости» еще не явились, крови еще не пошли — только тогда девушка готова стать женой и рожать детей. Неужто она навсегда такой останется?

Тем уже кажущимся далеким вечером, когда семья пришла в Большую Засаду, жители селения дали им кое-какие продукты, некоторые припасы Турок продал в кредит, они разожгли огонь на пустыре, чтобы приготовить пищу. Перед скромным ужином женщины все же пошли на реку искупаться — им это было ой как нужно! Негр Тисау указал им место, известное как Дамское биде — это он его так назвал, — тихую заводь посреди протока. Динора искупала ребенка, а Дива расплела косички. Когда негр увидал ее по возвращении, то пожалел, что она еще так мала.

Любезный и предупредительный, Каштор принес из кузницы к столу вяленого мяса, затем проводил женщин до хижины Эпифании, где еще не успела поселиться другая проститутка. Может быть, она пустовала именно потому, что была уж слишком добротно построена по сравнению с остальными, а может, потому, что все считали, что Эпифания вскоре вернется, буквально со дня на день, Эпифания — неистовая, задиристая колдунья. Старая Ванже предпочла остаться на пустыре вместе с мужем и сыновьями — в любом случае столько народу в хижину бы не поместилось. Так что с Каштором пошли только трое — Динора с малышом, Лия со своим тяжелым брюхом и Дива. Пошел еще Агналду, чтобы посмотреть, как устроится Лия. Гонимый Дух лаял на огромную луну, висевшую над речным протоком.

Соломенная койка, покрытая циновкой, широкая, как требовало ремесло владелицы — тут было место и для ссоры, для распрей, и для веселья, — разваливалась в запустении. Динора положила ребенка на циновку, рядом растянулась Лия. Агналду отыскал щепки, Дива развела огонь, и поднялся влажный дымок. Плотным покровом тепло окутало ребенка и беременную, вызвав переполох среди клопов.

Негр исчез, даже доброй ночи не пожелав, — Лию это удивило. Но вскоре они увидели его снова — Тисау принес из своего дома из камня и извести, в котором жил, огромный гамак, грязный от частого использования. Гамак, в котором он лежал с проститутками, предавался любовным утехам, гамак Зулейки и Эпифании, не говоря уже о других. Он сам подвесил его на подпорки, вбитые по краям хижины, и, обращаясь к Диве и Диноре, сказал:

— Вы обе сюда влезете, это двуспальная кровать.

И только тогда он пожелал доброй ночи, перед этим предложив свою помощь в случае необходимости. Если им что-нибудь понадобиться, то пусть не смущаются и в любое время зовут его — он всегда в кузнице. Он ушел вместе с Агналду, а перед ними бежал пес Гонимый Дух. В дверной проем — отверстие, едва прикрытое листом кокосовой пальмы денде, — Дива видела, как они уходят: собака, брат и кузнец. Она еще постояла немного, глядя на полную луну, сиявшую над рекой. Наконец-то их скитания закончились.

3

Динора побрезговала гамаком, предпочтя лечь на койке рядом с Лией, а ребенка положив между ними. Согретый их телами, плакса уснул, а вслед за ним провалилась в сон мать, мертвая от усталости. Беспокойная полудрема Лии тоже прошла, и она наконец смогла забыть о своем бремени, о тяжести огромного, вздутого живота.

Дива лежала в гамаке одна, скукожившись, поджав руки и ноги. Она долго не могла заснуть, внимательно прислушиваясь к звукам, доносившимся с Жабьей отмели или с пустыря. Она слышала шаги, отрывистые слова, отзвуки смеха — селение становилось все более оживленным, по мере того как ночь подходила к концу. Дива различала вдалеке стук копыт, слышала клички животных, которых звали погонщики и их помощники: Лентяй, Лесной Цветок, Коростянка, Алмаз, Маришка, проклятая кобыла! Из соседнего барака донеслись обрывки разговора:

— Сегодня не могу, у меня эти дела… — оправдывалась женщина.

— Что за черт, вот невезение, — сокрушался мужчина.

Внезапно тишину разорвал крик — кто-то звал негра:

— Тисау! Эй, Тисау!

Без сомнения, погонщик искал кузнеца, который, по всему видать, быстро нашелся, так как крик больше не повторился.

От гамака шел сильный запах — это был, конечно, запах негра. Он обволакивал ее. Здесь он потел жаркими ночами в объятиях женщин, и пот пропитал ткань своим мужским запахом, вонью самца, его ароматом. Густой опьяняющий запах сводил ее с ума. Это было точно так же как на прошлую ночь Сан-Жуау, когда Дива перебрала наливки из женипапу. Все поплыло, голова отяжелела, почти закружилась.

Дива не смогла уснуть глубоко, освободившись от недавних воспоминаний, но и не бодрствовала, убаюканная раскачивающимся гамаком, отравленная этим запахом, который она почуяла уже в кузнице, когда негр смеялся, возвышаясь над наковальней. Здесь, в гамаке, настойчивый и властный, этот запах проникал ей в ноздри, заполнял поры, обволакивал кожу, заставляя твердеть соски маленьких грудей, он закрадывался ей в бедра и лоно, обжигал девственные губы — ох, Матерь Божья! Она чувствовала его тело рядом, в гамаке, и шкура кайтиту покачивалась, то пряча, то открывая срам. Своими сильными руками он обнимал ее и прижимал к груди.

Наконец сон победил. Дива спала беспокойно. Негр был рядом с ней до самого утра. Вот только он был не черный. Не черный, но и не белый, и не мулат, и не кабоклу, и не кабо-верде[80] — он был сияющим, и язычки пламени полыхали у него между ног. Почти на все время этого долгого и бурного пути Каштор обернулся необычным кайтиту — его можно было бы назвать диким кабаном, если бы Дива знала, что это такое. Он пронес ее через долину, пролетая над холмами и рекой к полной луне. Она оказалась заперта в углу кузницы под градом сверкающих искр, и тогда он оседлал ее. Дива почувствовала, как освобождается, как растекается лавой.

Когда она проснулась от плача племянника и шума уходящих караванов, из ее лона текла кровь. Темная, обильная, она стекала по ее бедрам. Это сделал запах — он проник в нее и сделал ее женщиной.

На грязной ткани гамака осталось красное пятно — как знак того необычного дела, которое совершил здесь неф Каштор Абдуим да Ассунсау по прозвищу Тисау. А сам он, подковав два копыта осла Ласароте, спокойно проспал остаток ночи. В одиночестве, что случалось с ним крайне редко.

4

Когда Офересида — Случайная Радость — такую кличку дал Каштор новому щенку, потому что получил его в подарок и потому что сучка сызмальства была самонадеянной и бесстрашной, — подстрекала Гонимого Духа, прыгая вокруг него, кусая за лапы и бодаясь, пес включался в игру, стремглав бросался за ней, катал ее по полу, клал ей лапу на брюхо, так чтобы она и двинуться не могла. И никогда в нем не просыпались иные инстинкты, ему ничего не хотелось, кроме веселой игры и шутовских, дурашливых драк.

Случайная Радость росла и становилась со временем менее игривой. Она часами спала в жаркой кузнице рядом с Гонимым Духом, прижавшись к нему. Но все равно задирала его, заставляя бегать по пустырю, раззадоривая, провоцируя на стычки, которые всегда были не больше чем невинной шалостью. Каштора забавляла эта парочка дворняжек, катающаяся в пыли, рыча и лая, как будто они вот-вот вцепятся друг другу в горло. Потом, усталые, со свисающими языками, они ложились у ног своего друга в ожидании ласки. Гонимый Дух выказывал неудовольствие, только когда Случайная Радость, пользуясь положением щенка и маленькими размерами, прыгала на руки Тисау, чтобы он почесал ее за ухом и по животику. Почувствовав укол ревности, пес вставал на задние лапы и, опираясь на ноги кузнеца, прогонял маленькую нахалку и клал на ее место на коленях у Тисау свою большую уродливую морду.

Но однажды все изменилось. Без всякой на то причины в один прекрасный день Офересида не узнала своего товарища. Казалось, это было вчера, но все же полгода уже минуло с того первого приезда Зилды в Большую Засаду, когда жена капитана вытащила зверька из запряженной ослами повозки и поставила на землю возле домика Бернарды. Уже тогда щенок начал подстрекать Гонимого Духа, а тот принялся от души волтузить этот подарочек. Случайная Радость — так Тисау ее и назвал.

События наконец ускорились, и вдруг Офересида показала зубы, увидев пса, который приближался к ней, чтобы приступить к их обычным ежедневным шалостям. Она разъяренно залаяла и укусила его, когда он настойчиво приглашал ее побегать и покувыркаться во дворе.

На мгновение Гонимый Дух оторопел, не понимая, что происходит. Но и он тут же изменился, перестал быть дурашливым шутником. Отношения между ними претерпели решительные метаморфозы. Она начала ускользать, будто боялась его, избегать, будто выказывая презрение, и отталкивать, когда он приближался. Но если она отбегала, то недалеко, если избегала его, то недолго, если отталкивала, то сама же потом и искала, искоса погладывая и демонстрируя ему зад.

Оставив свои прежние степенные, достойные всяческих похвал привычки, Гонимый Дух уже не лаял на караваны, не прыгал вокруг ослов. Его уже не мучил голод — тот самый голод Гонимого Духа, который никакая еда не могла утолить. Он дошел даже до того, что отпустил Каштора одного на охоту на восходе солнца. Он бродил за сучкой, плененный запахом, который источала ее распухшая, кровоточащая промежность.

Несколько дней Гонимый Дух обхаживал Офересиду, перенося с терпеливым упрямством обман, пренебрежение, отказы и боль от укусов. Он хотел завоевать ее и завоевал. Пожалуй, именно этого сучка и желала. Она понемногу перестала рычать, убегать, скалить зубы, позволила ему приблизить морду и понюхать распухшую вульву, провести по ней жадным языком и слизнуть сочившуюся из нее кровь.

Однажды вечером во дворе перед кузницей на глазах у взбудораженных Нанду и Эду, которые его подзадоривали, в присутствии нефа Тисау, Фадула Абдалы и Короки, занятых пустой болтовней, Гонимый Дух сумел наконец забить свой гвоздь — «У собаки хозяйство что гвоздь», — объяснял Эду, специалист в разведении дворняжек, — в плодородное лоно Офересиды. Когда все закончилось, сучка и кобель так и остались сплетенными. Нанду хотел полить их водой, чтобы разъединить, но Каштор не разрешил: «Пусть природа обо всем позаботится».

5

Сравнение напрашивается само собой, и можно сказать, что нечто подобное, а точнее — совершенно то же самое, произошло с кузнецом Каштором Абдуимам да Ассунсау и Дивой, уроженкой Сержипи, по крайней мере в том, что касается их знакомства, и в том, как он обращался с ней в течение многих месяцев, более полугода. Да и удивление его, когда в один прекрасный день он обнаружил, как все изменилось, было точно таким же. Это даже удивлением нельзя назвать — масштаб не тот. Это было настоящее откровение.

Для остальных жителей селения этот день ничем не отличался от любого другого, но не для влюбленного кузнеца. Как и для девушки, более порывистой и дикой, чем сучка Офересида, когда у той течка и кровь сочится из распухшей вагины. Эта и другие необычные вещи, которые припасает для нас жизнь — загадки, тайны и чудеса, — природа должна объяснять и разрешать. Так считал Каштор Абдуим и учил этому торопливого Нанду. Не стоит повторять столь мудрое и благоразумное суждение.

6

Однако то, как изменилась Дива, еще раньше заметил Баштиау да Роза — популярный в Большой Засаде плотник. Это был мужчина видный, белый, с голубыми глазами, что считалось редкостью в этих краях. Он пользовался успехом у женщин, и проститутки даже спорили из-за него.

Из всех немногочисленных тогда еще строений, возведенных на Ослиной дороге из кирпича и черепицы, сделанных в гончарной мастерской Меренсии и Зе Луиша, дом Баштиау да Розы, а точнее — Жозе Себаштиау да Розы, был самым видным и удобным, что легко объяснимо: работая на себя, он позаботился о прочности фундамента и совершенстве отделки. Синие стены, розовые окна, деревянные перила, желоб для стока дождевой воды. И даже такая роскошь, как отхожее место во дворе: глубокая яма, а сверху — деревянный ящик для сидения. Как в домах Такараша и Итабуны. Это была первая уборная в Большой Засаде, и примеру плотника сразу последовали Каштор и Фадул. Впрочем, идея вырыть позади лавки колодец посетила сначала Фадула, еще до появления того большого колодца, который по приказу полковника Робуштиану де Араужу сделали для погонщиков и нужд скотного двора.

Для холостяка это был слишком большой дом. По Большой Засаде поползли слухи, будто Баштиау да Роза намерен жениться, стать семейным человеком. Поговаривали о невесте, которую он привезет из Итабуны, откуда сам был родом. Там за ним закрепилась слава неутомимого танцора и волокиты, девушкам на выданье он разбивал сердца. Когда он появился в Большой Засаде, чтобы вместе с Лупишсиниу сладить на скорую руку деревянный дом для Турка Фадула, решившего оставить сумку бродячего торговца, это было всего лишь место ночевки погонщиков. Дело пошло хорошо, место каменщику понравилось. Он частенько работал на ближних фазендах, где его нанимали для строительства сушилен, чанов и корыт, отпустил усы и бороду и при желании мог бы сойти за гринго, достаточно было помалкивать. Проститутки Большой Засады любили его так же, как и Тисау.

Но шло время, а Баштиау да Роза все еще был холостяком. Он даже не сожительствовал ни с кем, хотя в желающих недостатка не было. Среди них можно упомянуть даже Марию Беатриш Моргаду, бедную родственницу доны Кармен Моргаду де Ассиш Годинью, а значит — и ее супруга, полковника Эноша де Ассиш Годинью. Она была бедная, а все одно — благородных кровей. Баштиау задержался на фазенде Годинью, он был десятником во время ремонта особняка, и из любви к искусству соблазнил дону Марию Беатриш. Дама благородных кровей девицей уже не была — невинности ее лишил богатый кузен, тоже из любви к искусству. Если бы не это, то бедная кузина, уже тридцатилетняя, украшенная пушком над верхней губой, так и досталась бы червям нетронутой. Воспылав страстью, благородная сеньора пожелала покинуть кров и стол, который родственники предоставляли ей из жалости, а она, в свою очередь, вела дом, присматривала за служанками и занималась детьми. Она решила поселиться с Баштиау, не требуя соблюдения никаких формальностей, презрев предрассудки, высокомерие и прочий вздор семейств Моргаду и Годинью. Баштиау да Роза пошел на попятный и убрался оттуда подальше. Ему не хотелось попасть в засаду и сгнить где-нибудь на перекрестке из-за женщины.

Вместе с Гиду он перешел реку — их пригласили старый Амброзиу и Жозе душ Сантуш, чтобы поговорить о строительстве мельницы. Он не узнал Диву, увидев, как она ковыряется в земле с мотыгой в руках. Баштиау да Роза подумал, что это одна из дочерей Жозе душ Сантуша. Их было три, и каждая стоила хорошего работящего мужика. Две еще молоденькие, и одна постарше, слепая на один глаз Рикардина. Но, несмотря на это, и на нее охотники находились: все видели, как она крутила с Додо Перобой, придурковатым типом, который, неизвестно как и зачем, забрел в эти края. Не птички же его сюда занесли! Он заказал Лупишсиниу цирюльное кресло в кредит, обещая заплатить когда сможет. Он был парикмахером и брадобреем. По мнению капитана Натариу да Фонсеки, ставшего его клиентом, цирюльное кресло Додо Перобы стало еще одним очевидным доказательством отрадного факта: в Большой Засаде появлялось цивилизованное население.

Баштиау да Розу, как и других мастеров — плотников и каменщиков, часто нанимали на работы в окрестных фазендах, и потому он мало бывал в Большой Засаде и уже много месяцев не видел дочку Амброзиу. Он помнил молчаливую худую девчонку с косичками, которая играла с мальчишками в жмурки и на ярмарке стояла рядом с родителями и братьями. Не может быть, чтобы сейчас перед его глазами была она — распрямившаяся, в закатанной юбке, с мотыгой в руках, струйки пота стекали по лбу. Вот это женщина — молодая, цветущая, такая красивая, на что она была похожа? На зеленеющие ростки маниоки.

Раньше на вырубленных участках рос сухой кустарник, на земле было полно колючек и змей. С приездом народа из Сержипи здесь расцвели посадки фасоли, поля кукурузы и маниоки, зазеленела листва машише и шушу. Все изменилось, не только земля, но и люди тоже: Жаузе, Динора и сын, который едва не умер в дороге; мрачный Агналду и его жена Лия — пришла беременная, изнемогая от усталости; Аурелиу и Нанду, не говоря уже о самих стариках, подавленных и униженных. Несчастные изгнанники из Мароима возрождались настоящими грапиуна, отличными работниками. Ребенка Лии приняла Корока, он был первым, кто родился в Большой Засаде, настоящий бутуз.

Амброзиу и Жозе душ Сантуш обсуждали будущую мельницу, Лупишсиниу слушал и спорил. Баштиау да Роза иногда вставлял словечко, а сам смотрел на девушку, склоненную над землей, залитую солнцем: лицо как у святой, тело как у королевы. Вот с такой — да, с такой стоит жить.

7

С Каштором Абдуимом было по-другому, не так внезапно. И тем не менее его удивление и испуг были не меньшими. Открытие случилось через несколько дней после переезда семьи капитана Натариу да Фонсеки в дом, построенный на вершине холма, — он был самым главным в Большой Засаде и по размеру, и по комфорту, и по расположению. С корзиной на голове Дива поднималась по склону — крутому, но хорошо вымощенному галькой, чтобы животные могли пройти по нему даже в сезон дождей. К тому же чужаку здесь не проскользнуть — достаточно было поставить на одном из поворотов извилистого спуска человека с карабином. Случайно по пути на реку он увидел, как она поднимается, и замер в испуге — нет, это не Дива. Он просто отказывался верить своим глазам. Но это была именно она, Дива. Остановившись, чтобы поправить корзину, она заметила, как он подглядывает снизу, ошеломленный — из-под юбки виднелись голые бедра. Она улыбнулась и помахала ему рукой.

Народ уже окрестил холм — он теперь назывался Капитанским пригорком. Оттуда, как с вышки, капитан мог оглядеть все селение, от Жабьей отмели с хижинами проституток и домиком Бернарды до улицы, застроенной домами, которая тянулась вдоль Ослиной дороги, от пустыря, где под соломенным навесом проходила ярмарка, отдыхали погонщики, а при случае еще плясали, до склада какао и скотного двора полковника Робуштиану, от кузницы Тисау, где Эду, его старший сын, обучался мастерству, до лавочки Турка вблизи хлебного дерева. Он видел даже посадки выходцев из Сержипи и сертана, простиравшиеся на том берегу реки, видел расчищенный лес и навесы из веток, кукурузные поля, свиней и кур.

Все это, и еще всех тех, кто проезжал мимо, мог созерцать с балкона своего особняка капитан Натариу да Фонсека. Обзор был даже лучше, чем с того места, где росло дерево-мулунгу, в двух шагах отсюда. Именно там он в свое время показал эти, тогда еще пустые, земли полковнику Боавентуре Андраде и предсказал, что быть здесь когда-нибудь городу. «Осталось чуть-чуть», — согласился полковник, приехав сюда семь лет спустя. Это было в духе полковника — селение-то еще крошечное, до города ему еще очень далеко. Но когда он, Натариу, пришел мальчишкой в изобильный край какао, спасаясь от нищеты Сержипи, Такараш был всего лишь жалким местом ночевки погонщиков, не было ни станции, ни поездов, а город Итабуна, этот колосс, был всего-навсего местечком под названием Табокас.

Поэтому капитан внимательно следил за всем, что здесь творилось, и, если нужно, высказывал свое мнение или вмешивался в ход событий. Он одолжил деньги на строительство мельницы, которую Лупишсиниу и Баштиау да Роза взялись соорудить для Амброзиу и Жозе душ Сантуша. Капитан присоединился к полковнику Робуштиану де Араужу, который оплатил заготовку леса для строительства моста. В эти затеи он вложил почти всю прибыль, которую принес урожай, но ведь тот, у кого власть и авторитет, имеет еще и обязанности. Он так думал и так поступал задолго до первого урожая, еще тогда, когда только начал сажать плантации в зарослях Боа-Вишты и обнаружил здесь беглянку Бернарду, промышлявшую проституцией.

8

Это не случилось внезапно, не стало неожиданностью. В отличие от Баштиау да Розы, который подолгу не видал ее, негр постоянно встречался с Дивой и разговаривал с ней, и если он ничего не замечал, то это только его вина. Он был все время рядом с ней с того самого вечера, когда проводил семью из Сержипи до магазина Фадула и одолжил ей гамак в хижине Эпифании, — девочке Диве, заторможенной и рассеянной. И так было, пока он не увидел, как она взбирается на вершину холма, балансируя с корзиной на голове, — там были шушу, машише, киабо, жило, сладкий батат — плоды с их плантации, знаки благодарности, которые Ванже посылала на кухню Зилды. Тогда он смог разглядеть обнаженные бедра и ягодицы, едва прикрытые трусами, — это были бедра и ягодицы женщины. Чтобы снова увидеть ее лицо, которое он всегда находил красивым и полным изящества, и чтобы оценить грудь, он побродил вокруг, ожидая, пока она спустится. Он увидел ее в полный рост, и это свело его с ума — больше никогда он не называл ее маленькой Дивой. Но все равно считал девушку взбалмошной и сумасбродной, будто у нее ветер в голове гуляет.

Раньше она бегала через пустырь с Сау и Нанду, чтобы оторвать Эду от работы и пойти вчетвером в заросли охотиться на тейу, ставить силки для птичек, мастерить волчки — в свободное время Балбину развлекался изготовлением волчков, которых потом сдавал торговцу на ярмарке в Такараше. Еще они запускали бумажных змеев, которых делала Меренсия — тоже в свободное время, и с каждым разом они были все лучше и краше.

Нанду и Сау входили в кузницу, а Дива — никогда. Она стояла за порогом и наблюдала. Тисау вглядывался в ангельское лицо, откладывал в сторону молот и приглашал:

— Может, зайдешь, маленькая Дива?

Она отрицательно мотала головой и, не дожидаясь остальных, выбегала, будто бы в ужасе спасаясь от него. Чего же она боялась, прости меня, Господи? Поначалу он удивлялся, а потом просто перестал замечать: почти каждый день она тайком приходила к кузнице, пугливо прячась за стволами деревьев. Руки и ноги у нее были грязными от работы на земле.

Однажды рано утром, как обычно, Тисау пошел в заросли, чтобы собрать добычу из ловушек, и удивился, заметив, что за ним кто-то крадется. И на реке то же самое: ближе к вечеру он плавал в глубоких водах, подальше от той мелкой заводи с водопадом, где женщины стирали белье и купались, как вдруг Дива вынырнула прямо у него перед носом, почти касаясь его голого тела, — ее саму мокрые тряпки скорее обнажали, чем прикрывали. Если бы она не была тогда еще такой юной, он бы не устоял. Тисау только крикнул: «Осторожнее, маленькая Дива!» Он предостерегал ее от опасностей течения, а еще хотел разрушить чары — эта река была полна колдовства. Это длилось меньше минуты — Дива снова нырнула и исчезла, она плавала быстро, как рыба. Или как русалка.

Частенько Каштор встречал ее, и они разговаривали. Дива улыбалась, опускала голову, убегала, однако не слишком далеко. Неотесанный Тисау в слепоте своей не понимал, что значат все эти странности, эта пугливость, и не заметил изменений, превративших тоненькие ножки в округлые ноги, а крошечные груди — в пышный бюст. Для него она все еще была девочкой Дивой с косичками, бегающей по пустырю. Он не обратил внимания на то, что она оставила игру в жмурки и компанию, состоявшую из подростков, дурочки и ребятишек. Она теперь ходила одна, или с матерью, или с невестками. Одна она приходила к кузнице, чтобы подглядывать за ним. Он не заметил, как налилось ее тело, как она стала женщиной.

Тисау обнаружил и полностью осознал эти изменения, только когда увидел, как она идет по тропинке к дому капитана Натариу. Это потрясло его, сердце защемило. Он решил подождать еще, чтобы убедиться в том, что свершилось чудо. Дива, конечно же, заметила, что он стоит тут как вкопанный, но сделала вид, будто не видит его, не взглянула в его сторону и даже не замедлила шаг. Отойдя подальше, она все-таки остановилась, обернулась и расхохоталась, будто издеваясь над ним. Вот и понимай как знаешь!

Он не мог уразуметь причину, цель, мотив ее теперешнего нелепого и безрассудного поведения. Его сбивали с толку все эти взрывы хохота, очи долу, притворство, постоянная готовность к бегству, колкости и пренебрежение, сочетание смелости и замкнутости. Внешность изменилась, но манеры остались те же — странные, абсурдные. Каштор ломал голову, но так и не мог понять, что к чему. Если бы речь шла не о девчачьих глупостях, то могло показаться, будто это намеки, хитрости женщины, взрослой проститутки, что тут есть какая-то далекоидущая цель.

С тех пор как он увидел, что она обернулась и рассмеялась, с того самого момента из головы его исчезли все прочие мысли, а в сердце осталось одно лишь желание — без Дивы жить не стоило, да это была бы и не жизнь. Но он пришел в отчаяние, когда понял, — а это было очень легко понять, — что и Баштиау да Роза добивался ее. Светлая борода и усы, густая вьющаяся шевелюра, красное лицо гринго, настоящего европейского гринго, а не черномазого турка, почти такого же смуглого, как и любой метис-грапиуна. У каменщика было явное преимущество. Она не являлась француженкой, эта смуглая девчушка из Сержипи, и должна была предпочесть негру белого с голубыми глазами. Только француженки — уж он это знал и видел тому доказательства — были в состоянии по достоинству оценить черную расу. Но и это не заставило его сдаться. Покориться, отказаться от борьбы — это было не в его природе, да еще когда призом в соревновании была сама жизнь.

9

Увидав, как Дурвалину вытягивает из колодца воду для кухни, Фадул с тоской вспомнил о Зезинье ду Бутиа и вздохнул: и колодец, и приказчик напоминали ему о проститутке. Он был вполне доволен: колодец был очень полезным, да и Дурвалину, уже год служивший за прилавком магазина, показал, что толк от него есть. К тому же выяснилось, что он честный, как бы странно это ни казалось. Зезинья не могла похвастаться пышным бюстом и солидными бедрами — тем, что, как известно, Турок более всего ценил в женщинах: большие груди, зад что тот муравейник — как приятно сжимать в руках это богатство! И тем не менее ни к одной он так не привязался. Личико — просто загляденье, тело точеное как статуэтка, щелка — пропасть, сердце — золото. Он снова безутешно вздохнул.

Он заметил, что думает о ней в прошедшем времени, будто проститутка уже отошла в мир иной, умерла и похоронена на кладбище в Лагарту, что, к счастью, было неправдой. Но на самом деле разница была небольшая. Умерла ли она или же прозябала у себя дома, встретиться с ней он мог лишь во сне или в мыслях. Только так он мог услышать ее певучий и мягкий говор, зовущий к альковным наслаждениям: «Поди сюда, Турок, дай поглядеть на горлицу, покажи мне, что у тебя в штанах, а то я уж и забыла, как оно выглядит». Она называла его разными словами, брала у него деньги, обводила вокруг пальца всеми возможными способами — ангел небесный, Божье благословение. Она пела колыбельные песенки: «Горлица, горлинка, птичка любви». Ох, тоска-то какая!

С тех пор как она в расстроенных чувствах уехала в Сержипи, Фадул получил от нее только одну весточку — письмо, которое принес посыльный, ее племянник Дурвалину. Это был долговязый подросток, штаны у него едва доходили до колен, а лицо было покрыто прыщами и бородавками. Письмо представляло собой натуральные каракули вперемежку с кляксами, без знаков препинания, большие корявые буквы ползли вверх-вниз по бумаге — видно было, что вывела их неумелая рука. Фадул с трудом разобрал письмо и прочитал столько раз, что почти выучил наизусть. Он мог декламировать его, будто это были вирши или библейский стих:

«Этими с трудом нацарапанными строчками я хочу сказать тебе мой добрый Фадул что я тебя не позабыла и никогда не смогу позабыть потому что ночами мне снится будто я в твоих объятьях а когда я просыпаюсь то у меня глаза на мокром месте да и внизу сам знаешь где тоже но когда-нибудь я вернусь если Господь того пожелает».

В конце страницы под подписью «Навеки твоя Мария Жозе Батишта» она поставила некоторое количество запятых, точек, восклицательных и вопросительных знаков, чтобы он распределил их там, где нужно.

Она упомянула о своем недолгом пребывании в Большой Засаде, прямо перед отъездом: «Когда я там побывала то увидала что живешь ты плохо и работаешь хуже чем вьючный осел». Поэтому она отправила к нему в качестве приказчика своего племянника Дурвалину, сына старшей сестры, чахоточной вдовы, которая «уже больше на том свете чем на этом». Как бы мало он ему ни платил, все равно это будет истинным милосердием: «Уж куда лучше чем здесь с голоду помирать». И все же она не прекратила делать из него дурака и водить за нос, следуя давней традиции: «Я спокойна потому что знаю ты не жадина а за мальчишку я головой ручаюсь». Ангел небесный, Божье благословение!

Он уже подумывал о том, чтобы нанять приказчика, который помогал бы ему за прилавком, но где же найти порядочного человека? В годы тощих коров бывало иногда, что выдавался целый день, когда можно было поспать, по крайней мере если ему того хотелось. Погонщики и проститутки были основной клиентурой, изредка появлялись приезжие. Основная работа приходилась на время после полудня и на раннее утро, и это было самое тяжелое. А вот когда появились плантации, тут стало гораздо оживленнее. И помимо того, что надо было вставать до восхода солнца и ложиться поздно ночью, он еще должен был в течение дня держать двери заведения открытыми, потому что народ приходил в любое время. И если он действительно хотел заработать денег, то расслабляться и спать с набитым брюхом просто не мог — прежде чем набить брюхо, нужно было хорошенько поработать.

Так он взял на работу Дурвалину — с видимой благосклонностью и тайной радостью: Зезинья ду Бутиа — а в ее лице Божественное провидение — решила за него еще одну задачу. Но он не позволил мальчишке заметить свою радость, потому что не только с цыганами нужно держать ухо востро — народ из Сержипи тоже не так-то прост. Фауд Каран не уставал повторять, что жители Сержипи — это арабы Бразилии, а уж Фауд никогда зря языком не мелет.

— Честно признаться, мне никто особенно не нужен, я и сам тут с работой справляюсь. Но раз уж Зезинья просит, то так тому и быть.

Выяснилось, что мальчишка умел читать, писать и знал четыре действия арифметики. Он был готов взяться за любую работу, потому ничего хуже, чем рубить тростник от рассвета до рассвета, быть не могло.

— Что ж, поглядим. Оставь свои пожитки в кладовке, вытащи циновку, на которой будешь спать, и можешь начинать. А о жалованье мы потом поговорим. Это будет зависеть от тебя, а не от меня. Если я останусь доволен, то ты не пожалеешь.

Под конец у него вырвался вопрос, который он таил глубоко в сердце:

— А Зезинья, как она?

— Кое-как с Божьей помощью, — ответил племянник. Она жила не в Бутиа и не в Лагарту, а в Аракажу, в доме, где ее поселил доктор Панфилу Фрейре — дипломированный врач, он не практиковал, а занимался производством нерафинированного сахара маскаво и рафинада на плантации Фунил, а еще гнал кашасу и делал рападуру. У него денег куры не клюют, а самому уже за семьдесят. Значит, с богачом теперь крутит, очень хорошо. Фадул не захотел вдаваться в подробности: Зезинья такая горячая, тяжело же ей, наверное, со старым семидесятилетним пнем.

10

Фадул велел вырыть колодец за домом по совету Зезиньи ду Бутиа. Совет этот был бесплатным, и дала она его во время того счастливого и одновременно печального визита в Большую Засаду. Проститутка решила выполнить давнее, неоднократно повторенное обещание и нанесла ему тем самым глубокую кровоточащую рану. «Однажды, когда ты меньше всего будешь того ждать, я приеду», — клялась она в пансионе Шанду в Итабуне. Турок не позволял себе поддаться обману: как же, жди, приедет она в День святого Никто. Но отец Зезиньи откинул копыта в Лагарту, став жертвой то ли перемежающейся лихорадки, то ли кашасы — так ли это важно?

В Лагарту старухи, безумные, мальчишки не знали, что делать, оставшись сиротами, они нуждались в ней. Им не хватало тех деньжат, которые она неизменно высылала в конце каждого месяца. Прежде чем отправиться в путь, Зезинья решила попрощаться и прибыла в Большую Засаду, присоединившись к каравану Зе Раймунду. Она путешествовала со всеми удобствами на осле с мягкой поступью. Проститутка явилась без предупреждения. Фадул был занят в лавке, когда услышал крики погонщика, звавшего его:

— Сеу Фаду! Сеу Фаду! Поди сюда, погляди на подарок, который я тебе привез!

Веселая, смешливая Зезинья кинулась ему на шею:

— Разве я не говорила, что однажды приеду, глупый ты Турок?

Потом она рассказала о смерти отца, проливая искренние слезы, — хороший он был человек, да не везло ему. Когда был в силах, работал на чужой земле, а как одолела его малярия, то тут и кашаса подоспела. Семья работала целыми днями на чужих полях, мужчины рубили тростник на сахарной плантации. Если бы не помощь Зезиньи, они бы голодали. Из всех дочек только Зезинья сумела хорошо устроиться в жизни, благодарение Богу, который ее оберегает. Она уехала в Итабуну и стала проституткой.

Время было не самое подходящее для торжественной встречи: приходили караваны, погонщики со своими помощниками ломились в заведение Фадула, чтобы купить еды, проститутки приходили в поисках клиентов и чтобы пропустить глоток кашасы. Зезинья, втащив наверх обитый железом чемодан, пошла помогать Турку за прилавком, и таким образом потребление водки значительно возросло, все хотели чокнуться с ней и Турком-разбойником — кто ж тут не знал о его давней неизменной зазнобе?

Потом она пошла с ним на берег реки, где Фадул набрал в жестянку воды для домашних нужд, которых в тот день стало еще больше: Зезинья страсть как боялась дурной болезни и потому страдала манией чистоты. Огонь горел на пустыре, светили маленькие керосиновые фонари, и немногочисленные звезды сверкали на темном небе. Они шли, взявшись за руки: Зезинья так смущалась, что казалось, будто это юная барышня гуляет с возлюбленным тайком от родителей.

— Почему ты не прикажешь вырыть колодец, чтобы в доме была вода?

— Дорого.

— Туда-сюда ходить дороже выходит. Где такое видано?

Он наполнил жестянку и хотел вернуться, спеша улечься с ней в постель: сколько раз во сне он преследовал ее, пытаясь схватить. Жестокая и распутная, она манила его, но не отдавалась, ускользая из рук, смеясь ему в лицо. И вот настал час возмездия — он возьмет свое, да еще и с процентами.

— Пойдем.

— Не сейчас.

Она взяла его под руку, и они уселись на берегу реки, неподалеку от Дамского биде. Опустив ноги в проток, они слушали кваканье жаб. Зезинья положила голову на широкое плечо Турка и засунула руку в вырез рубашки, поглаживая его волосатую грудь.

— Я не хотела уезжать, так и не повидав моего Турка.

— И не вонзив в меня нож — разве это не одно и то же? — Он говорил шутливым тоном, без тени жалобы или упрека.

— Я пришла за помощью — не буду врать. Но не только за этим — Бог мне свидетель. Ты грубый невежественный Турок, ты думаешь, что у меня совсем нет чувств.

Фадул обхватил ее руками и посмотрел ей в глаза: она плакала, и уже не из-за отца. Это были слезы тоски и любви, слезы, пролитые в ночь встречи и прощания.

11

Зезинья ду Бутиа встала тогда же, когда и Фадул Абдала, — в этот час ржание лошадей и рев ослов уже начали будить долину, и погонщики стали собирать караваны. Это была ночь мечтаний, проведенная без сна, ночь смеха и вздохов, горестных восклицаний, сдавленный вскриков, теплых слов, сказанных и услышанных. Фадул предложил ей поспать еще, но она, уже на ногах, отказалась:

— Я помогу тебе.

Зезинья оценила размер кровати, поистине грандиозный, и сказала с легким упреком в певучем голосе:

— Это здесь ты Жуссу натягивал? Так ведь? Весь день. Экая проститутка, без стыда и совести.

Столько времени прошло, а она еще вспоминала об этом с горечью и злостью. Турок коснулся своей огромной рукой ее обнаженного тела:

— Нет женщины, равной тебе. И не будет.

Зезинья вытаскивала из чемодана платья, выбирая, какое надеть. Она оделась как на праздник, чтобы подавать кашасу за прилавком в этот ранний час. Она подготовилась так, будто ехала в Ильеус, а не в эту забытую Богом дыру.

Когда оживление спало, они, предварительно выкупавшись в реке и перекусив вяленым мясом и спелыми плодами гравиолы, вышли прогуляться по селению. Проститутки подглядывали из-за дверей своих хижин и насмешливо приветствовали их. Корока пошутила, когда они проходили мимо Жабьей отмели:

— Это твоя зазноба, сеу Фаду? Поздравляю, у тебя хороший вкус. — Она повернулась к гостье. — Вы и есть Зезинья, так ведь? А я Жасинта. Когда он уезжает, чтобы вас повидать, это я присматриваю за лавкой.

— Я приехала только попрощаться, уезжаю в Сержипи. Фадул мне всегда о вас рассказывает, говорит, вы десятерых мужчин стоите.

— Эх, добрый он человек.

Они прошли Большую Засаду от края до края. Зезинья познакомилась со старым Жерину, Меренсией и Лупишсиниу Каштора она уже знала, и не только на вид или по разговорам, а гораздо лучше. Вернувшись за прилавок, Зезинья высказала свое мнение:

— Такая же бедность, как и в Бутиа, там, где я родилась. Только Бутиа, вместо того чтобы идти вперед, пятится назад, так что даже раку не снилось. Если бы я могла, то осталась бы здесь, рядом с тобой.

Следующим утром после бессонной ночи Фадул с Зезиньей на подхвате, шутя и смеясь, отправил погонщиков в путь. Когда последний караван вышел на дорогу, Турок отдал ключ от дома и револьвер Короке, оседлал двух ослов и проводил проститутку на станцию в Такараш.

Они проехали всю дорогу молча. Грустные, будто прощались навсегда. Садясь в поезд, Зезинья напомнила, ткнув ему пальцем в грудь:

— Не забудь, прикажи вырыть колодец.

Она даже не потрудилась сдержать слезы:

— Спасибо за помощь. — Она улыбнулась через силу. — И за все остальное. — Раздались громкие и скорбные, спонтанные всхлипы.

Турок засунул руку в карман, вытащил большой узорчатый линялый платок и протянул Зезинье, которая уткнулась в него лицом, стоя на подножке вагона.

Фадул захотел что-то сказать, но не смог. Поезд загудел и тронулся, а Зезинья ду Бутиа махала на прощание линялым узорчатым платком.

12

Дурвалину оказался настоящим трудягой, неутомимым и кристально честным: конечно, он зажимал монетку-другую, чтобы удовлетворить свои потребности у проституток, но это была такая малость, что Фадул делал вид, будто ничего не замечает. Кроме того, парень был жутким сплетником, к тому же довольно высокомерным. Король прозвищ, которые он получал за свой рост и длинный язык: Столб, Удочка, Сплетник, Вы Видели и Вы Знаете? — вот именно так, с вопросительной интонацией. И это были основные прозвища, но имелись и другие, менее ходовые и более поэтичные — Турков Глист, Спец по Шлюхам и Собачья Вошь.

Никто, находясь в здравом уме, не взялся бы оспаривать у Педру Цыгана звание главного глашатая, разносившего вести обо всем, что случалось в этих диких местах — обширной и беспокойной долине Змеиной реки с бесчисленными имениями, местами ночевки, селениями, поселками и деревушками. Предлагая по сходной цене переливы своей гармошки — спутницы веселья и праздника, — Педру Цыган, будто в семимильных сапогах, бродил по дорогам и разносил от местечка к местечку последние, самые свежие новости: кто помер, а кто родил, где какой трактир закрылся или открылся, кто с кем подрался, рассорился или сдружился, чем хвастают жагунсо, где захватили землю, поубивали индейцев, продали плантацию или фазенду, где останавливаются проститутки, такие же бродяжки, как и сам гармонист. Он заслуживал доверия, да ему и придумывать нужды не было, просто слушателям надо было делать скидку на масштаб события — рассказывая, он все преувеличивал, раздувал, и из мухи запросто получался слон.

Но в пределах Большой Засады никто не мог одержать верх над Дурвалину, который был в курсе малейшего происшествия, любой перебранки между проститутками или ссоры погонщиков за партией в ронду, каждой любовной истории. Ничего не происходило в Большой Засаде, без того чтобы Дурвалину об этом не узнал и это не обсудил. Сплетник — так его называли, но мальчишка не просто сплетничал и раздувал — в этом он походил на Педру Цыгана, — но еще и обладал способностью предугадывать развитие событий, предсказывая, чем дело кончится. Помимо «Сплетник», его еще называли «Дурвалину — Вот Увидите».

Он был своим на Жабьей отмели, и из-за своих россказней, слухов, сплетен, а более всего из-за домыслов и предсказаний, постоянно попадал в какой-нибудь переплет. Ему случалось ввязываться в драки, а порой и убегать от какой-нибудь разозленной шлюхи, которой показалось, что Удочка ее оскорбил или оклеветал, хотя обычно его принимали с радостью и любопытством, когда он появлялся в месте, где собирались проститутки, с загадочным видом и вечным вопросом: «Слышали новость?» или «Вы уже знаете?» Его сразу приветствовали, когда он подходил — верзила с ногами как циркуль и вытаращенными глазами.

Благодаря Дурвалину Фадулу жилось очень даже неплохо: ему уже не нужно было вставать засветло, чтобы обслужить уходящие караваны, это была теперь не его обязанность. Он приходил за прилавок, уже облегчившись, искупавшись в реке, выпив кофе и перекусив вяленым мясом с мукой и рападурой. Он был готов услышать «Доброе утро, хозяин», а заодно и новости, пересуды и домыслы своего помощника, который не шел в отхожее место, на реку или к очагу, предварительно не выговорившись:

— Вы уже знаете, что творится у Тисау и Баштиау да Розы из-за Дивы? Все знают…

Фадул тоже знал. Дурвалину сам намекал ему на тот интерес, который два упомянутых выше кавалера проявляли к дочке Амброзиу и Ванже — они буквально волочились за ней на глазах у всего честного народа. Все жители Большой Засады — и постоянные, и временные — были людьми азартными и уже делали ставки, кто же победит в этой борьбе за девственную красотку из Сержипи. Что Дива девственница — так это не вызывало сомнений ни у кого, даже сам «Вы Уже Знаете?» с его длинным змеиным языком ни разу ничего не сказал по этому поводу. Девственница, пока Каштор или Баштиау — один из двух — не разберутся с этим. Что касается результата соперничества, то тут общественное мнение разделилось ровно пополам, но у самого Дурвалину была вполне определенная категоричная точка зрения — возражений он не принимал:

— Вам не кажется, что сеу Баштиау выигрывает с большим отрывом? Это редкая самонадеянность со стороны сеу Тисау — думать, что Дива предпочтет уродливого негра, эдакую образину — ну, это между нами, — белому, который, кажись, даже немецких кровей? Сеу Тисау останется с носом, вот увидите.

— Тебе кажется, что Тисау — урод, потому что он негр, а ведь сам-то ты не намного светлее его. — Дурвалину был еще более смуглым, чем его тетка, мулатка цвета сушеного какао. — Цвет не имеет никакого отношения ни к красоте, ни к уродству. Можно быть красивым негром и красивым белым. — И Турок прибавил шепотом, будто разговаривая сам с собой: — Зезинья, будь она белой, не была бы такой красивой…

На одно мимолетное мгновение он снова увидел ее за стойкой, подающую кашасу погонщикам. А затем добавил, приведя болтуна в еще большее замешательство:

— Ставлю те деньги, которые ты у меня таскаешь, что победа останется за Тисау…

Дурвалину сдержал плевок:

— Я таскаю? Даже в шутку такого не говорите! Заклинаю! — После этого он снова вернулся к волнующей его теме: — Ну если вы считаете, что Тисау победит, то я и слова попрек не скажу. И Рессу так думает, она с ума по нему сходит. Все заодно… Но вы еще увидите: эта заваруха плохо кончится, то ли еще будет! Вот увидите!

13

Перебранки, беспорядки, драки — как же без них в Большой Засаде, и почти всегда причиной ссоры были карты или женщины. Чаще всего потасовки бывали незначительными, никого не пугали и толков не пробуждали. Случалось, поспорят двое из-за ставок во время партии в ронду или из-за проститутки. Противники осыпали друг друга проклятиями или подстрекали друг друга к драке, но почти никогда дальше дело не шло, спорщиков всегда мирили. И все же бывали иногда щекотливые ситуации, серьезные происшествия.

Самое ужасное произошло в тот самый, навеки памятный, праздник Святого Антонио, когда Котинья схлопотала пулю в голову и тут же померла. Со временем смертей стало больше, выросли кресты на кладбище, но только двое отошли к праотцам из-за заварухи в селении. Два лесоруба схватились не на шутку из-за проститутки Себы, ничтожной водоросли, которая того не стоила. Так вот, из-за этой паршивой девицы один из них оказался в могиле — похоронили его поспешно, без лишних церемоний, — а другой исчез в зарослях, и больше о нем не слышали. И точно так же безнаказанно — нужно ли повторять? — один жагунсо убил помощника погонщика, который попытался опередить его, вытаскивая карту из колоды. Игра и женщины — это были единственные причины. В остальном, кроме этих двух случаев, кладбище росло благодаря змеям и лихорадке, которая свирепствовала по всему краю какао.

Один больной откинул копыта по дороге в Итабуну, недалеко отсюда: он мучился водянкой, и все его домашние по очереди тащили гамак. Его похоронили в селении после трогательных поминок под соломенным навесом, сопровождавшихся обильными возлияниями. Бдение продлилось всю ночь и прошло довольно бурно благодаря сочувствующим — проституткам и погонщикам. Священника не было, и поэтому Фадул Абдала, на все руки мастер, благочестиво совершил обряд отпевания и миропомазания, монотонно бормоча по-арабски. Он сделал это бесплатно, потому что не брал деньги за такие вещи, — милосердный Господь зачтет их в день Страшного суда.

Случались и другие довольно серьезные стычки, которые едва не кончались несчастьем. Так, например, однажды Валериу Кашоррау, помощник погонщика — падкий на выпивку хвастун, — будучи навеселе, позволил себе вольности с женой Шику Эшпинейры, семья которого по дороге в Такараш заночевала на пустыре. Это был Шику Эшпинейра собственной персоной, тот самый, что находился под судом в Ильеусе под конец войн за землю и обвинялся в убийстве полковника Жуштину Мисиэла и двух его капанга. Турок и погонщик Манинью вмешались вовремя и помешали случиться худшему: Шику Эшпинейра одной рукой держал Валериу Кашоррау за грудки, а другой медленно водил кинжалом. Валериу умылся кровью, но хотя бы остался жив.

На заре существования Большой Засады два лесоруба, которые пришли вместе, чтобы удовлетворить свою природную нужду, подрались на ножах и ранили друг друга, поспорив, кто из них проведет ночь с Бернардой. Они увидели ее в магазине, но даже парой слов с ней не перемолвились. Если бы они с ней заранее договорились, не было бы ни драки, ни поножовщины, потому что у нее были крови, она в тот день не работала. Рискуя тоже нарваться, Фадул сумел разнять взбешенных соперников — собственно, за что они соперничали, ведь Бернарда не проявила ни малейшего интереса ни к одному из них? Кончилось все мировой, когда они поняли, что девушка не достанется никому. Корока промыла им раны спиртом и утешила одного из них, а другой пошел с Далилой, которую тоже очень ценили за солидную корму.

Бернарда, едва придя в Большую Засаду, стала причиной множества споров, которые решались в драке или в лотерею — кто вытянет из колоды карту большего достоинства. Но как только ей стал покровительствовать капитан Натариу да Фонсека, красотка перестала вызывать споры и драки. Она могла пользоваться этим как угодно и обслуживать только тех, кого хотела, в те свободные дни, которые оставались у нее, чтобы зарабатывать на жизнь. Для крестного она оставляла три дня, как только становилось известно о его приезде: день накануне, чтобы приготовиться заранее и спокойно, сам счастливый день и следующий. Последний — чтобы хорошенько запомнить все, что было, со всеми подробностями: каждое слово, каждый жест, каждую мимолетную улыбку, властное объятие, дыхание и счастливое беспамятство. Ее жизнь сводилась к этим благословенным часам, проведенным в суровых и нежных объятиях.

Вот, собственно, весь отчет о самых серьезных стычках, самых жестоких драках, об убитых и раненых — их было не много. Больше ругани, чем крови. Что касается более мелких потасовок и свар, то Фадул уже утомился разбираться с ними, пользуясь своей властью торговца и кредитора, а порой и тяжелой рукой, как в последнем случае. И если в жестоком мире какао за Большой Засадой и тянулась дурная слава, то незаслуженно. Мирное место для спокойной ночевки: чудный вид, кое-какие деньжата, много веселья.

14

Дурвалину не удовлетворился предсказаниями неминуемой потасовки, причиной которой станет та настойчивость, с которой Баштиау да Роза и Каштор Абдуим старались завоевать расположение барышни Дивы. Он даже указал место и время будущей перестрелки. Она точно случится в воскресенье, во время пирушки в честь приезда в Большую Засаду жены почетного гражданина Лупишсиниу. Супруга Лупишсиниу, дона Эстер, наглая и нудная старая вешалка, была не очень расположена к праздникам и даже не танцевала. Ее самое любимое развлечение состояло в пересудах с соседками и в обсуждении болезней, разных нелепых народных средств и особо действенных молитв.

Долгие годы дона Эстер отказывалась переехать в Большую Засаду, оставаясь в Такараше, в то время как муж и сын работали в этой дыре. Наконец, заметив, что Лупишсиниу приезжает на станцию все реже, присылая ей по доброте своей через погонщиков средства на жизнь, она решила провести с этим неблагодарным несколько дней, а заодно и мальчишку почтить материнским благословением. Он был совсем зеленым, когда отправился с отцом обучаться мастерству плотника. Умелый и упорный, Зинью хотел стать столяром, чтобы поправлять всех, как это делал мастер Гиду:

— Какой еще плотник! Прикуси язык — я столярных дел мастер.

Дона Эстер танцевать не любила, но это не могло помешать жителям селенья отпраздновать ее приезд. Идея пирушки исходила от негра Тисау, и кончилось тем, что решили праздновать в любом случае, каким бы ни был повод и цель затеи. Особенно теперь — тут еще можно было выяснить то, что до сих пор оставалось неясным: кому из двух претендентов отдаст предпочтение Дива, если, конечно, у нее были какие-то предпочтения. Это было сложно узнать, особенно если речь шла о таком изменчивом и капризном создании, как она: то хохочет, то хмурит брови, лицо мрачное, будто злится. Тисау принял решение насчет праздника сам, ни с кем не посоветовавшись, увидев на Ослиной дороге для всех долгожданную фигуру Педру Цыгана. Если уж речь идет о пирушке, то кто же откажется?

Давно уже Педру Цыган не был единственным и всеми обожаемым гармонистом на праздниках в селении. По воскресеньям появлялись другие вместе с гитаристами. Играли также на кавакинью и на дудке. Но он все еще бесспорно считался лучшим. Кроме того, ему довольно было любого вознаграждения, он не требовал луны с неба.

Цыган потому что бродяга: сегодня здесь, завтра там, с гармошкой на плече, куда только не заносило его, — и все же перекати-поле, казалось, питал к Большой Засаде особую слабость. Красивое место, услада для глаз — он его узнал еще раньше, задолго до прихода Турка Фадула. Тогда еще только Корока принимала погонщиков в хижине из четырех сухих пальмовых листьев. Караваны еще только начали прокладывать тропинку в зарослях, чтобы срезать путь.

Приходя и уходя, Педру Цыган своими глазами видел, как росло местечко, как появились хибары на Жабьей отмели, вереница домов на Ослиной дороге, склад какао, заведение Турка, соломенный навес, загон для скота и кузница. И все же он и подумать не мог, что увидит на другом берегу реки возделанные поля, гончарную и кирпичную мастерскую, мельницу, растущее поголовье скота, пасущееся на пустыре. Если верить слухам, распространявшимся шепотом, украдкой — никто в здравом уме не будет говорить о таких вещах вслух, — самым первым сюда пришел капитан. Был он тогда еще без роду без племени и даже без патента, простым жагунсо во главе шайки таких же головорезов явился он сюда, и смерть была ему спутницей и подругой.

В те времена, болтая с Корокой, Бернарда поставила Педру Цыгана в ряд самых видных мужчин Большой Засады — его, Фадула, Баштиау да Розу и самого капитана. В этом списке не было имени Каштора Абдуима, потому что о кузнеце здесь еще никто слыхом не слыхивал. Слава красавчика окружала Педру Цыгана не только в памяти Бернарды, другие проститутки придерживались то же мнения. Донжуанский список у гармониста был обширный, его зазнобы были разбросаны по просторам долины Змеиной реки, повсюду, где только стояло полдюжины домишек, где были проститутки, страдавшие от одиночества, скучавшие по ласке.

15

В заведении Турка Педру Цыган незамедлительно узнал от приказчика Дурвалину о напряженной борьбе, которую вели негр Тисау и белокурый Баштиау да Роза — помнится, Баштиау да Роза фигурировал в списке Бернарды, — и о возможной трагической развязке, которую предвещал сплетник по прозвищу Вот Увидите.

Педру Цыган давненько уже не забредал в Большую Засаду, развлекая народ на праздниках во время святой миссии в Лагоа-Секе, Корта-May и Итапире. Был там монах-немец — так складно толковал об адских муках и о жадности, а сам ел да наесться не мог, с ним только падре Афонсу сравнится, помните его? Он показал на почти готовое строение на другом берегу реки:

— А там что?

— Мельница Амброизиу и Жозе душ Сантуша, — пояснил Фадул. — Скоро у нас муки будет вдоволь.

— А строит ее сеу Баштиау, — добавил Дурвалину — Он там целыми днями торчит рядом с… рядом с Дивой. По мне, так у сеу Тисау никаких шансов, спета его песенка…

Педру Цыган ничью сторону принимать не стал, а во все глаза смотрел, как выросло селение:

— Да уж, кто бы мог подумать… — Он протянул пустой стакан в ожидании новой порции — в конце концов, уже давненько не болтал с другом Фадулом.

— Вот уже какао пошло… — сказал Турок, отмеряя скрепя сердце новую дозу дармовой выпивки и рассказывая то, что оба и так уже отлично знали:

— Слава господу! — поднял рюмку бродяга.