Веселье между тем росло, дочери святого танцевали все более темпераментно, оркестр играл, все громче, Агрипина кружилась легко и красиво. Мать Донинья по-прежнему нервничала. По договоренности с Огуном все должно было проходить тихо, почти что в тайне, а не с этими безумными плясками в бараке, переполненном народом. Святой в данном, случае был против суматохи, скопления верующих, шума. Но почему он так долго не появляется? Если он еще задержится, то начнут прибывать другие святые, и когда их окажется слишком много, Донинья не сможет уследить за ними и отослать их обратно.

– Один «манхаттан».

Артур да Гима танцевал в центре хоровода., возраст не позволял ему слишком порывистых движений, поэтому его танец был преисполнен достоинства. Донинья решилась: покинула свое кресло и вышла танцевать в паре с Артуром. Все присутствующие встали и аплодисментами приветствовали мать святого.

Он нащупал в кармане никелевую монету, посмотрел на свое отражение в зеркальной поверхности задней стенки полки, где стояли стаканы. Собственное лицо ему показалось настолько смешным, что он испытал потребность послать самому себе саркастическую улыбку.

Донинья держала в руках орудия Огуна и легонько касалась ими затылка Артура. Ремесленник дрожал всем целом. А когда она дотронулась до его темени, Артура да Гиму словно потряс сильный порыв ветра.

– Что ты сегодня делаешь после ланча?

– Я должен вернуться.

Кружась вокруг Артура, Донинья отстегнула пояс, обвила им Артура, и теперь он танцевал рядом с ней, подчиняясь ее ритму. Вот Артур вздрогнул, точно по его телу пробежал электрический ток, вырвался из рук матери Дониньи и бросился вприпрыжку в большой барак. Наконец-то в него вселилось божество, оно оказалось свирепым, буйным и скакало, как конь. Артур стонал, хохотал, бился о стены, катался, по земле — никогда еще Огун не был столь грозным. Мать Донинья помогла Артуру подняться на ноги.

– Должен вернуться, куда? Я бы тебя сводил на репетицию.

Это слово вызвало в памяти Комба репетиции, которые у него были в Нью-Йорке в маленьком зале, на двадцатом или двадцать первом этаже на Бродвее. Зал снимался обычно на строго ограниченное время, на час или два, он уже не помнил. И случалось, что в самый разгар работы приходили актеры из другой труппы и толпились в дверях, ожидая своей очереди.

Под, громкий смех присутствующих божество швырнуло ботинки Артура в заросли и стало танцевать. Танец, его был прекрасен, воинственный и торжественный, хотя и несколько плутоватый. Словно освободившись от бремени лет и бессонных ночей, проведенных за игрой в кости, Артур да Гима снова стал юношей в расцвете сил и быстро кружился в виртуозной пляске. Он даже обнял мать Донинью, горячо прижав ее к своей груди. Она высвободилась, немало удивленная пылом Огуна, явно воодушевленного ролью крестного отца. Затем Огун обнял Массу и станцевал перед ним, что служило доказательством его дружбы, обнял также Жезуино Бешеного Петуха, Тиберию и кое-кого еще. А потом, снова вошел в хоровод и, потанцевав перед Агрипиной, притянул ее к себе и ущипнул. Агрипина нервно засмеялась, Донинья была поражена: никогда ей не доводилось видеть божество, щиплющее девушку!

Видно было, что каждый, зная только свои реплики, своего персонажа, не знал остальных частей пьесы или не хотел знать. И уж совсем не интересовался другими актерами. Они не здоровались и не прощались друг с другом.

Когда оркестр замолк, Огун, побродив немного по бараку, остановился перед матерью святого и потребовал свое праздничное одеяние — самое богатое и красивое, а также своё оружие. Праздничное одеяние? Оружие? Уж не сошел ли он с ума? — недоумевала мать Донинья. Неужели он не знает, что нельзя входить в церковь в праздничном одеянии, потрясая оружием?

И даже те, с кем он непосредственно играл, вряд ли знали его имя! Режиссер делал ему знак, он осуществлял свой выход, произносил свои реплики. Единственным проявлением человеческого интереса, которого ему удавалось добиться, был смех статисток из-за его акцента.

Вдруг его охватил страх, ужасный страх вновь оказаться в том невыносимом одиночестве, которое он испытывал, находясь там между двух раскрашенных кулис. Так остро и болезненно он его не ощущал нигде, даже в своей комнате, когда за тонкой перегородкой Винни X... и Ж. К. С предавались любви по пятницам.

Святой упрямо топнул ногой, недовольно скривился и повторил свое требование. Терпеливо, но твердо жрица напомнила ему о причине его появления в это утро: ведь он сам решил стать крестным отцом сына Массу. Зачем же тогда ему понадобились праздничные одежды и оружие? Пора идти в церковь, и пусть он постарается вести себя так, чтобы ни падре, ни ризничий, ни присутствующие на мессе не догадались об их хитрости и не узнали Артура да Гиму. Он должен держать себя скромнее, не шуметь, ничем не выдавая своего присутствия. Только так им удастся крестить ребенка. Пусть он представит себе, какую физиономию скорчит падре, если узнает крестного. Крестины сорвутся, мальчик останется некрещеным, и не будет никакого крестного.

Почти бессознательно Комб направился к музыкальному автомату, нашел нужное название, нажал никелевую кнопку и опустил в щель пятицентовую монету.

Едва раздались звуки музыки, как Ложье, который делал знак бармену, чтобы тот наполнил стаканы, принялся объяснять:

Огун вроде согласился с этим. Он заявил, что в церкви будет вести себя так, что никому и в голову не придет, кто он на самом деле. Но здесь, в бараке, он хотел поозорничать со своими сыновьями и дочерьми, с друзьями и кумом. Пусть Донинья прикажет, чтобы пели кантиги и играл оркестр, он желает еще немного потанцевать.

– Ты знаешь, какой доход принесла эта песня только в США? Сто тысяч долларов, старина, включая, конечно, гонорар и за музыку, и за слова. А сейчас она обходит весь земной шар. В данный момент по меньшей мере две тысячи музыкальных автоматов вроде этого исполняют ее, не говоря уж об оркестрах, о радио, о ресторанах. Я иногда себе говорю, что надо было бы мне писать песни, а не пьесы. Слушай, дорогой! А что если нам вместе пообедать?

Но Донинья не разрешила этого. Они и так опаздывают, пора идти, хватит петь и плясать. Времени уже много, а им еще предстоит изрядный путь — и пешком, и в трамвае. Огун, однако, продолжал топать ногами и грозить.

– Ты не будешь сердиться, если я тебя сейчас покину?

Донинья рассердилась: пусть делает что угодно, только потом никого не винит в том, что из этого получится. Пусть, сколько хочет, танцует, надевает праздничные одежды, но на нее пусть больше не рассчитывает. Он один пойдет в церковь и сам все устроит.

Это было сказано так серьезно, что Ложье посмотрел на него не только с изумлением, но и, вопреки обычной ироничности, с некоторым уважением.

Услышав эти угрозы, Огун неохотно подчинился, и все же лишь с трудом удалось заставить его обуться. Он ни за что не желал надевать ботинки. Обутое божество — да где это видано? Наконец удалось достичь соглашения: он обуется, когда дойдет до трамвая.

– Так, значит, в самом деле дела идут неважно?

– Извини меня.

По дороге к трамвайной остановке он трижды сбегал, и его подолгу искали в зарослях. Мать Донинья, которая уже не на шутку тревожилась, давала обеты святому Бонфиму, прося его, чтобы все обошлось. Еще никогда не доводилось ей иметь дело со столь капризным и строптивым Огуном. Даже если учесть то обстоятельство, что языческое божество впервые направлялось в христианский храм крестить ребенка, вело себя оно очень странно.

– Да, конечно, старик... Скажи-ка...

8

Нет. Больше невозможно. Нервы у него на пределе. Его раздражала даже улица с ее шумом, который обычно он как-то не слышал, с ее бессмысленной суетой. Он постоял какое-то время на стоянке автобуса, потом, когда поблизости остановилось такси, бросился бежать, чтобы не упустить его, ворвался в машину и поспешно назвал шоферу адрес.

И никогда еще по рельсам города Салвадоро-да-Баия-де-Тодос-ос-Санто не бегал такой веселый трамвай, как тот, что появился в то утро в начале седьмого со стороны Кабулы. Он направлялся в Байша-до-Сапатейро и был набит женщинами в цветастых юбках, надетых поверх накрахмаленных нижних, в пестрых тюрбанах, ожерельях и браслетах.

Он не знал, чего опасался больше – застать Кэй дома или не застать. Он злился на себя, злился на нее, не зная толком, в чем ее упрекает. Он чувствовал себя униженным, чудовищно униженным.

Среди них без устали крутился какой-то беспокойный субъект, как будто бы пьяный; он все время порывался танцевать, забравшись на скамейку. Неугомонного гуляку пыталась утихомирить толстая тетка, в которой многие узнавали мать святого Донинью.

Мелькали улицы. Он не смотрел на них и не узнавал. И говорил себе: «Она воспользовалась случаем, чтобы улизнуть, стерва!» И тут же подумал: «Я или другой... Любой другой... Или же тот проходимец из Канна».

Через стекло дверцы такси он вглядывался в свою улицу, будто ожидал увидеть какие-то изменения. Он был бледен и понимал это. Руки похолодели, на лбу выступил пот.

Вагоновожатый, сильный молодой негр, почти не управлял трамваем, но это его мало беспокоило. Трамвай то тащился, как улитка, будто для него не существовало расписания, то мчался с бешеной скоростью, нарушая правила уличного движения. Кондуктор, косоглазый мулат с жесткими волосами, безмятежно названивал ритуальные мелодии, отказываясь получать за проезд. Кто-то из веселых пассажиров хотел было заплатить за всех, но кондуктор вернул ему деньги. «Проезд бесплатный, за счет Компании», говорил он смеясь, будто сегодня на трамвайных линиях распоряжались вагоновожатые и кондукторы, подчиняясь положению о всеобщей радости и повсеместном дружелюбии.

Он не видел ее у окна. Не осталось ничего от той утренней сцены, когда солнце было такое мягкое, день еще только начинался, а по стеклу медленно скользила ее рука, посылающая ему приветствие.

Город был окутан голубой дымкой. Люди на тротуарах улыбались, глядя на этот странный трамвай.

По лестнице Комб поднимался, перепрыгивая через две ступени, и остановился только на предпоследнем этаже. Его душила ярость, он от этого испытывал и стыд, и жалость к себе до такой степени, что еще немного – и он, казалось, нашел бы в себе силы посмеяться над всем этим.

…Они вышли на Байша-до-Сапатейро и направились к площади Позорного Столба. К небольшой группе прибывших сразу присоединилось много любопытных. Трамвай опустел и остался стоять на рельсах, так как и кондуктор, и вагоновожатый покинули его и примкнули к процессии. Вскоре образовалась пробка, вызвавшая большое смятение, ибо в этом районе было много торговых и промышленных предприятий. В тот же час некоторые шоферы неожиданно побросали свои грузовики и поспешили в церковь Розарио дос Негрос. Многие рабочие после короткого совещания тоже решили не выходить в этот день на работу и отправились смотреть крестины.

Вот здесь, около этих немного липких перил, стояла она еще сегодня утром, каких-нибудь два часа тому назад.

Огун между тем в величайшем возбуждении двигался по площади Позорного Столба, пытаясь вырваться из рук Дониньи и выделывая различные коленца. Время от времени он раскатисто хохотал, и все смеялись вместе с ним. «Где же твои обещания?» — спрашивала его Донинья, но Огун уже не обращал на нее внимания, чувствуя себя хозяином города.

Ждать было невозможно. Ему нужно скорее узнать, ушла она или нет. Он толкался в дверь, засовывая ключ поперек замочной скважины, но дверь открылась изнутри, прервав его неловкое царапанье по железу.

На площади встретились две процессии: сопровождавшая Огуна и сопровождавшая ребенка. В первой группе, кроме матерей и дочерей святого, были вагоновожатый, кондуктор, несколько шоферов, двое полицейских и один солдат, Жезуино Бешеный Петух, скульптор Мирабо Сампайо и его жена, дона Норма, которой очень хотелось сплясать перед святым. Было еще много любопытных, не говоря уже о мальчишках.

Перед ним стояла Кэй, и Кэй улыбалась.

Впереди второй группы ехала повозка со старой Вевевой, ребенком и Оталией. За повозкой шли Мартин, Курио, Ветрогон, Ипсилон, соседи негра Массу, приятели с рынка Модело, Диди и Камафеу, Марио Краво с рулевым Траирой, рыбаки и проститутки, музыканты с кавакиньо и гармошками и знаменитая гадалка мадам Беатрис, недавно прибывшая в город и кем-то рекомендованная Курио.

– Пошли... – произнес он, не глядя ей в лицо.

Процессии встретились как раз против школы, где обучали капоэйре. Рулевой Пастинья и Карибэ помогли Вевеве сойти с повозки. Тиберия, вся в шелках, обшитых километрами сержипских кружев, взяла мальчика на руки. Мартин протянул руку Оталии, и девушка грациозно соскочила с повозки, сорвав аплодисменты некоторых мальчишек. Огун довольно смеялся.

– Что с тобой?

– Со мной ничего. Пошли.

Он вышел вперед, приветствуя всех медленным торжественным танцем. Танцуя, он подошел к старой Вевеве, намереваясь ее обнять, однако она опустилась к ногам святого и стала бить поклоны в знак глубокого к нему уважения. Тогда Огун поднял ее и трижды прижал к груди. Донинья облегченно вздохнула: Огун был ласков и почтителен со старой негритянкой. Пока все шло хорошо. Но как он будет держать себя в церкви? Она ни за что не могла поручиться и чувствовала себя обманутой.

Она была в черном шелковом платье. Ясно, что она и не могла бы надеть какое-то другое. И тем не менее Кэй явно купила белый воротничок с вышивкой, которого он у нее не видел, и это почему-то, без всяких оснований, разозлило его.

Огун, продолжая танцевать, остановился около Тиберии, испустил хриплый возглас и, вытащив спрятанное под рубашкой оружие, коснулся им головы мальчика. Процессия направилась к церковной паперти. Сомнения снова одолели Донинью — зачем Огун щипал Тиберию за зад, почему проявил такое неуважение к ней? Мать святого шла с трудом, готовая в любую минуту предотвратить скандал. Жезуино шагал рядом и вполне разделял ее дурные предчувствия.

– Пошли.

Оказавшись на паперти, среди людей, приветствовавших его вытянутыми вперед ладонями, божество расхохоталось столь насмешливо и по-мальчишески легкомысленно, что не только Донинья, но и многие другие перепугались не на шутку. Лишь ребенок в сильных руках Тиберии мирно улыбался буйному Огуну.

– Но ведь ланч готов, понимаешь...

Он это понимал и прекрасно видел комнату, впервые за долгое время хорошо прибранную. Он догадывался и о присутствии за окном старого еврея-портного, но ничто его не радовало.

9

Ничто! В том числе и Кэй, которая была сбита с толку, не хуже, чем недавно Ложье, и в ее глазах он видел ту же уважительную готовность уступить, которую, должно быть, испытывают люди при столкновении с человеком в припадке.

Он был на пределе. Понимают это или нет? Если не понимают, пусть ему немедленно об этом сообщат, и он отправится сдыхать в своем углу.

Когда божество со своей свитой переступило порог церкви Розарио дос Негрос, месса уже кончилась, и падре Гомес, переодеваясь в ризнице, спросил Иносенсио, пришли ли люди, заказавшие крестины. Он хотел начать как можно скорее, поскольку у него была язва желудка и он не мог оставаться долгое время без пищи.

Вот так!

Иносенсио, несколько обеспокоенный необычным оживлением в церкви и шумом толпы на площади, отправился выяснить, в чем дело, и, если надо, принять меры. Как раз в этот момент орган испустил хриплый звук, несмотря на то, что был заперт и на хорах никого не было.

Но пусть не заставляют его чего-то ожидать и не задают вопросов. Ему это надоело. Что именно? Вопросы! Во всяком случае, те, которые он сам себе задает. Он от них просто заболевает, да, именно, становится нервнобольным.

Падре Гомес подошел к двери и взглянул на пустые хоры и запертый орган. Будто бы все как обычно, только в церкви, хоть месса и кончилась, слишком много народу. Наверно, от старости, подумал падре Гомес, начались слуховые галлюцинации. Он грустно покачал головой, однако толпа в церкви привлекла его внимание. Баиянки в праздничных пестрых одеждах оживляли мрачное помещение; мужчины были в синих костюмах или с синими ленточками в петлицах. Да, народу очень много; пожалуй, дружба дороже богатства и выше общественного положения, решил священник. Ведь сегодня крестили сына бедного негра, а людей собралось, как на крестины сына банкира или государственного деятеля, даже больше. Только бескорыстные чувства могли заставить всех их явиться сюда.

– Ну и как?

– Я пойду, Франсуа. Я думала, что...

Вокруг купели уже стояли Огун, Тиберия, Массу, Вевева, Донинья, Оталия, Жезуино Бешеный Петух, Капрал Мартин, Ветрогон, Курио и еще кое-кто.

Ничего не выйдет! Она думала приготовить для него приятный маленький обед. Он это знал и видел, он не был слепым. Ну что с того? Разве такую он ее полюбил, с эдаким блаженным видом молодоженки? Разве они были уже способны остановиться оба?

Он, во всяком случае, нет.

Люди вытягивали шеи, чтобы видеть происходящее, а те, кто не сумел попасть в церковь, теснились на площади, куда каждую минуту подходили новые любопытные, многие с музыкальными инструментами, явно настроенные повеселиться. А Огун тем временем все пританцовывал, насмешливо улыбаясь и порываясь выйти на середину церкви. Донинья дрожала от страха. Только теперь она, Бешеный Петух и еще немногие, наконец, ясно поняли, что их ждет.

– Мне кажется, что плитка...

Падре Гомес подошел к купели, Иносенсио подал крестному отцу свечку. Священник помазал миром лоб младенца, не сводившего с крестного глаз и улыбавшегося ему, затем взглянул на стоявшую перед ним группу.

Тем хуже для плитки, пусть она горит, пока придет время о ней подумать. Горела же лампочка двое суток подряд. Разве он об этом беспокоился?

– Пошли.

— Кто отец?

Так чего же именно он боялся? Ее? Самого себя? Судьбы?

Одно было очевидно: он испытывал потребность вновь вместе с ней окунуться в толпу, опять тронуться в путь и бродить, заходя в маленькие бары, толкаясь среди незнакомых людей, перед которыми можно не извиняться, когда их задеваешь или наступаешь на ноги, потребность снова нервничать, видя, как Кэй неторопливо оставляет круглые отпечатки губ на якобы последней сигарете.

— Я, отец мой…

Надо ли было верить в то, что она это поняла?

— А мать?

Они оказались на тротуаре. Он не знал, куда идти, а она не осмеливалась проявить любопытство и спросить его.

— Господь взял ее к себе…

Тогда глухо, как если бы раз и навсегда покорился судьбе, он повторил, когда она его брала под руку:

— Ах да… Простите… А крестная мать?

– Пошли.

Он посмотрел на Тиберию, она как будто ему знакома… Но откуда? Эту женщину с добрым и благородным лицом он мог видеть талька в церкви. Гомес ободряюще улыбнулся ей и тут вдруг вспомнил, кто она, однако улыбаться не перестал, настолько просветленной и набожной выглядела сейчас Тиберия.

Это были изнурительные часы. Казалось, он упрямо, с неким садизмом, водил ее по тем местам, где они бывали вместе.

В кафетерии Рокфеллеровского центра, например, где он заказал точно такое же меню, что и в первый раз, Комб долго и яростно следил за ней. Потом спросил неожиданно:

— А крестный отец кто?

– С кем ты уже приходила сюда?

– Что ты хочешь этим сказать?

Он явно пьян, подумал падре. Глаза крестного блестели, он покачивался и смеялся коротким, нервным смешком. Это значит, и есть тот ремесленник с Ладейра-до-Табуана, у которого такое странное имя. Священник не раз видел его в дверях мастерской, но не предполагал, что его зовут так необычно. Но как? Какое-то негритянское имя. Посмотрев на крестного строгим, осуждающим взглядом, он спросил:

– Не задавай вопросов. Отвечай. Когда женщина отвечает на вопрос вопросом, это значит, что она будет лгать.

— Как тебя зовут?

– Я тебя не понимаю, Франсуа.

Тот словно только этого и ждал. Озорной, насмешливый хохот разнесся по всей церкви, эхом прокатился по площади, и, казалось, по всему городу, от него задребезжали стекла, поднялся ветер, животные испугались.

– Ты ведь приходила сюда, ты сама мне об этом говорила. Признайся, было бы странно, если бы ты приходила сюда одна.

Огун сделал три прыжка и громогласно заявил:

– Мне случалось тут бывать с Джесси.

— Эшу, и я буду крестным. Я — Эшу!

– А еще?

В церкви, на площади и соседних улицах воцарилась мертвая тишина. Даже город будто замер. Только Огун блуждал по онемевшей церкви.

– Не помню.

И вот тут произошло неожиданное: падре Гомес вздрогнул, встрепенулся, потоптался на месте и закрыл глаза. Жезуино Бешеный Петух заметил состояние священника; как и Донинья, и те, кто стоял поближе, он понял, в чем дело.

– С каким-нибудь мужчиной?

Падре что-то пробормотал, мать Донинья почтительно приблизилась к нему и обратилась на своем наречии.

– Может быть. Да. Давным-давно с одним другом Джесси.

– Другом Джесси, который был твоим любовником.

Оказалось, Огун опоздал в это утро, задержался на шумном празднике в Сантьяго на Кубе, а когда прибыл в барак, то его коня Артура уже оседлал его легкомысленный брат Эшу. Эшу посмеялся над Огуном, передразнивая его, и пожаловался, что ему не преподнесли обещанной курицы. Поэтому он решил устроить скандал и сорвать крестины.

– Но...

Огун, как сумасшедший, понесся по Баии в поисках кого-нибудь из сыновей, в которого он мог бы воплотиться и поставить все на свое место: прогнать Эшу и крестить мальчика. Дочери, правда, ему попадались, но ему был нужен мужчина. В отчаянии бродил он по городу, в то время как Эшу бесчинствовал в трамвае. И только что на площади Огун наблюдал нелепые выходки Эшу. Он видел, как тот обманул всех, усыпил бдительность Дониньи, почтительно подняв Вевеву с земли.

– Признайся.

С величайшим волнением он вошел в церковь вслед за Эшу, хотел разоблачить его, поскорее выставить, но как это было сделать, если здесь не было ни одного из его коней, ни одного молодца, на котором он мог бы скакать?

– Ну, как сказать... Да, кажется... Один раз в такси...

Огун кружил по храму, когда падре начал задавать свои вопросы. И, поглядев на священника, вдруг узнал его: это был его сын Антонио, родившийся от Жозефы, дочери Омолу, внук Ожуаруа, жреца Шанго. В него он может воплотиться, он и станет его конем. Святой отец в сутане — его сын. К тому же не было иного выхода, и Огун проник в голову падре Гомеса.

Он представил внутренность такси, спину шофера, лица в темноте, белеющие молочными пятнами, и ощутил на губах вкус этих вороватых поцелуев, сделанных наспех, как будто прямо в толпе.

Твердой рукой он дал Эшу пару пощечин, чтобы тот научился вести себя. Лицо Артура да Гимы покраснело от оплеух, а Эшу понял, что явился его брат и его проделкам настал конец. Хватит, он и так поозорничал, отомстил за то, что ему не дали курицы. Торопливо покинув Артура, он в последний раз расхохотался, а затем спрятался за алтарем святого Бенедикта.

Он закричал:

– Шлюха!

Огун так же стремительно покинул падре и воплотился в своего знакомого коня, то есть в Артура да Гиму, на котором и должен был прибыть в церковь, если бы не впутался Эшу. Все произошло так быстро, что заметили это только самые осведомленные люди. Этнограф Баррейрос, например, видел лишь, как падре награждает Артура да Гиму пощечинами, решив, видимо, что тот пьян. «Крестины не состоятся, — подумал он. — Падре сейчас выгонит крестного…»

– Но это для меня так мало значило, Фрэнк!

Однако падре быстро пришел в себя. Как ни в чем не бывало, он открыл глаза и заявил:

Почему она вдруг назвала его Фрэнк?

— У меня что-то закружилась голова…

Он или кто другой, не так ли?.. Одним больше, одним меньше.

— Стакан воды? — предложил обеспокоенный Иносенсио.

Почему она не возмущается? Он рассердился на нее за ее пассивность и приниженность, вывел наружу и потащил дальше, не останавливаясь, как будто его тянула вперед какая-то темная сила.

— Не надо. Уже прошло.

– А по этой улице ты уже ходила с мужчиной?

– Нет. Не помню.

И, повернувшись к крестному, еще раз спросил:

– Нью-Йорк так велик, не правда ли? Тем не менее ты тут живешь уже немало лет. Никогда не поверю, что ты не посещала баров, таких, как наш, с другими мужчинами и там слушала бесконечное множество других пластинок, из которых каждая была в тот момент вашей пластинкой.

— Как, стало быть, твое имя?

– Я никогда не любила, Фрэнк.

Неужели этот человек был только что пьян? Сейчас он твердо стоял на ногах, держался совершенно прямо и даже браво.

– Ты лжешь.

— Антонио де Огун, — ответил он с улыбкой.

– Думай что хочешь, но я никогда не любила. Так, как люблю тебя.

Падре взял в руки священный елей.

– И вы ходили в кино! Я уверен, что тебе случалось посещать кинотеатр с мужчиной, и в темноте вы занимались непристойными делами. Признайся!

Позднее в ризнице, когда падре по окончании крестин подписывал метрику, он поздравил отца, крестную мать и старую прабабушку. А когда дошла очередь до крестного, Огун приблизился пританцовывая и трижды обнял падре Гомеса. Неважно, что падре не знает того, что он сын воинственного Огуна, бога железа, стали и заряженного оружия. Огун привлек его к своей груди и прижался щекой к щеке падре — своего любимого и достойного сына.

– Не помню.

10

– Припомни, где это было. На Бродвее? Покажи мне кинотеатр.

Так прошли крестины сына Массу. Много возникло трудностей, но все они были преодолены, прежде всего с помощью Жезуино Бешеного Петуха, затем матери Дониньи и, наконец, самого Огуна.

– Может быть, в «Капитоле» один раз.

В доме негра и повсюду в Баии событие это было отмечено с большой пышностью, танцы продолжались до утра. Только на площади Позорного Столба Бешеный Петух насчитал более пятидесяти танцующих огунов, которые явились, чтобы отпраздновать крестины сына Массу и Бенедиты.

Они были от кинотеатра примерно в ста метрах и видели, как зажигались и гасли красные и желтые буквы.

Укрывшись в алтаре святого Бенедикта, Эшу еще некоторое время хихикал, вспоминая свои проказы. Потом заснул, и спящий очень напоминал мальчика, ничем не отличающегося от других: если бы вы видели его таким, никогда бы не подумали, что это божество дорог и путников, настолько строптивое и коварное, что его отождествляют с дьяволом.

– Это был один молодой офицер-моряк. Француз.

Вот как Массу стал кумом Огуна, и это сделало его еще более авторитетным и достойным уважения. Однако он продолжал оставаться все тем же добрым негром, который жил со своей столетней бабкой и с сынишкой.

– И долго вы были любовниками?

– Одну неделю. Его судно стояло в Бостоне. Он приехал в Нью-Йорк с другом.

Многие потом приглашали разных богов быть крестными их детей. Особенно большим спросом пользовались Ошала, Шанго, Ошосси и Омолу, а также Йеманжа, Ошума[51], Янсан и Эуа. Ошумарэ же, который одновременно и мужчина и женщина, приглашали быть сразу крестным и крестной. Однако ни одно божество не дало своего согласия, возможно опасаясь проделок Эшу. Поэтому и по сей день только негру Массу удалось стать кумом бога Огуна.

– И ты, конечно, с ними с обоими...

Часть 3

– Когда друг понял, он нас покинул.

– Держу пари, вы встретились прямо на улице.

Захват холма

– Да, так и было. Я их узнала по форме и слышала, как они говорили по-французски. Они не знали, что я понимаю, а я позволила себе улыбнуться. Они тогда заговорили со мной.

Мата-Гато,

– В какой отель он тебя привел? Где вы с ним спали?

или

Отвечай.

друзья народа

Она молчала.

1

– Отвечай.

Мы не станем подразделять их на подлецов и героев — да разве можем мы, подозрительные бродяги с рыночного холма, судить о делах, выходящих за пределы нашего разумения? Захват земель Мата-Гато вызвал шумиху в газетах, правительственная партия и оппозиционеры поносили друг друга, восхваляя лишь себя и стремясь извлечь, наибольшую выгоду из этой истории. С самого начала, еще до того, как произошло вторжение, никто, казалось, не противостоял захватчикам, никто не выступал против, них, а у некоторых, например у депутата от оппозиционной партии Рамоса да Куньи и журналиста Галуба, взявших их сторону, были серьезные неприятности.

– Зачем тебе так нужно это знать? Ты сам себе причиняешь боль из-за ерунды, уверяю тебя. Это все было совершенно несерьезно, пойми ты.

– В каком отеле?

Мы не суд, и никого не обвиняем, но никто не пытался установить виновного или виновных в смерти Жезуино Бешеного Петуха — слишком все были заняты тем, чтобы достойно почтить его память, Однако мы не примем участия в хоре похвал губернатору и оппозиционерам, владельцу этих участков — старому испанцу Пепе Два Фунта, он же Хосе Перес, владелец нескольких пекарен, скотоводческих ферм и крупных земельных участков, а также доходных домов. Его превозносил в своих стихах Куика как человека великодушного и благородного, способного пожертвовать своими интересами ради блага народа. Можете себе представить?! Изрядную сумму, должно быть, получил поэт, в общем неплохой парень, ничего против него не скажешь, только всегда он готов расхвалить или изругать кого угодно, если ему кинут монетку. А ему, бедняге, обремененному огромной семьей, нужно зарабатывать на жизнь. И мог он это делать, исключительно прибегая к помощи своего интеллекта. Он писал истории в стихах, некоторые из них получались удачными, сам набирал и печатал свои творения, рисовал обложки и торговал книжками на рынке и в порту, выкрикивая названия и расхваливая их достоинства.

Тогда, покорившись судьбе, Кэй ответила:

Итак, он превозносил испанца Пепе Два Фунта, забыв упомянуть, почему тот получил свое прозвище, а получил он его благодаря килограммовым гирям в своих магазинах и булочных, в которых на самом деле было всего восемьсот граммов и которые положили начало его богатству. Еще Куика превозносил губернатора, вице-губернатора, депутатов и муниципальных советников, всю прессу, и в частности бесстрашного репортера Галуба:

– В «Лотосе».

Он разразился смехом и бросил ее руку.

Герою Мата-Гато,Редактору Жако,Они грозят расплатой…И это лишь за то,Что драться он готовВ любое время годаЗа кров для бедняков…Галуб — он друг народа!

– Это уж чересчур. Дальше некуда! Признайся, что бывают все-таки роковые совпадения... Итак, когда в первый вечер, вернее, в первое утро, поскольку уже почти светало, я тебя привел в тот самый отель...

Куика восхвалял всех или почти всех, кто ему платил, а с Пепе Два Фунта, наверно, сорвал солидный куш. И все же он был единственным из всей огромной армии журналистов, кто упомянул о Бешеном Петухе и его выдающейся роли в этой истории. Газеты и радио ни слова не сказали о нем. Они рассыпались в похвалах губернатору, депутату Рамосу да Кунье, отважным полицейским, начальнику полиции, осторожному и в то же время мужественному и т.д. и т.п. О Жезуино же ни слова! Только Куика в своей брошюре «Захват земельных участков Мата-Гато, где народ за двое суток построил целый квартал» посвятил ему волнующие строки, ибо Куика, хотя и исказил истину, все же знал, как в действительности разворачивались те или иные события, если отбросить хвалебную болтовню и последующие попытки приукрасить происходившее. Бедняга Куика нуждался в деньгах, и ему приходилось поступаться правдой.

– Франсуа!

– Да, ты права. Я глуп, не так ли? Как ты верно сказала, это не имеет никакого значения.

К чему осуждать его? Он был популярным на рынке поэтом, сам торговал своими нескладными виршами с убогими, подчас ужасающими рифмами, среди которых иногда сверкала жемчужина подлинной поэзии. Его убеждения менялись в зависимости от того, кто ему платил. Но разве не поступают так же многие крупные популярные поэты, которым даже ставят памятники? Разве не приспосабливаются они к сильным мира сего, не продают им свое перо? Такова истина и пусть она будет сказана здесь в полный голос. Разве не отказываются они от своей литературной школы, своих тенденций, убеждений, мировоззрения за те самые деньги, за которые менял свои взгляды Куика? За деньги или власть, роскошь или солидное положение, за премии, рекламу, хвалебные отзывы, не все ли равно?

Потом, сделав еще несколько шагов, он сказал:

Мы никого не обвиняем, мы здесь не для этого, а для того, чтобы рассказать историю, разыгравшуюся на холме Мата-Гаю, ибо в ней, как во всякой история, есть забавное и печальное и об этом все должны знать. Мы не станем лить воду на чью-либо мельницу, просто мы были там и знаем правду.

– Держу пари, он был женат. Твой офицер, что он говорил тебе о своей жене?

– И показывал мне фотографии своих детей.

На фоне этих важных событий началась связь (впрочем, началась ли?) Капрала Мартина и Оталии, а также страсть чувствительного Курио к знаменитой индийской факирше мадам Беатрис (родившейся, кстати, в Нитерои[52]). Мы намерены рассказать и об этих любовных историях и постараемся связать романтические увлечения Капрала и Курио с захватом земельных участков, принадлежавших ранее командору Хосе Пересу, видному столпу испанской колонии, достопочтенному сыну церкви, пользующемуся влиянием в различных сферах баиянской жизни, и выдающемуся гражданину, простите, если здесь вперемешку будут упоминаться губернатор и Тиберия — хозяйка дешевого публичного дома, депутаты и бродяги, солидные политики и озорные мальчишки, депутат Рамос да Кунья и Ветрогон, журналист Галуб и Капрал Мартин, впрочем произведенный тогда в сержанта Порсиункулу. Иначе поступить мы не можем, события перемешали их всех — бедных и богатых, беззаботных и серьезных, людей из народа и людей, которых в газетах называют друзьями народа. Повторяем, однако: мы никого не хотим обвинить.

Посмотрев прямо перед собой, он мысленно увидел фотографии своих детей на стене и повлек ее дальше. Они дошли до их маленького бара. Он грубо втолкнул ее туда.

– ТЫ уверена, абсолютно уверена, что не приходила сюда ни с кем другим? Будет лучше, если ты признаешься сразу же.

Хотя бы потому, что никто не поинтересовался, кто повинен в смерти Жезуино Бешеного Петуха, чтобы можно было наказать виновного… Оказалось, что все очень заняты тем, чтобы достойно почтить его память. Говорят, будто губернатор, у которого глаза на мокром месте, расчувствовался и всплакнул, обнимая депутата Рамоса да Кунью, своего политического противника, автора законопроекта об отчуждении земель. Однако просиял, когда показался на балконе, чтобы поблагодарить за аплодисменты собравшуюся на площади толпу.

– Я ни с кем, кроме тебя, сюда не входила.

– Вполне возможно, в конце концов, что хотя бы один раз ты сказала правду.

2

Она на него не сердилась, пыталась оставаться естественной, протянула руку, чтобы получить никелевую монету, и, покорная, пошла так, как будто совершала какой-то ритуал, ставить их пластинку в музыкальном ящике.

– Два скотча.

Куика допустил поэтическое преувеличение, когда в длинном названии своей книжки упомянул, будто квартал был построен за двое суток. На самом деле потребовалась неделя, чтобы холм, захваченный первым в Баии, приобрел вид городского квартала. Ныне же Мата-Гато ничем не отличается от других кварталов, там, в частности, высится нарядный фасад пекарни «Мадрид», принадлежащей Пене Два Фунта — как раз напротив домика негра Массу. Впоследствии были успешно осуществлены захваты других земельных участков, выросли новые кварталы в районе Дороги Свободы, на северо-восток от Амаралины, был захвачен также холм Шимбо у Красной Реки, где вырос поселок. Надо же и беднякам где-то жить, нельзя вечно оставаться под открытым небом; всем нужна крыша, но не все могут платить за аренду.

Он выпил их три или четыре. Он мысленно представлял себе, как она ходила по барам с другими мужчинами, как ее очередной спутник выклянчивал еще один, последний стакан, закуривал сигарету, также последнюю. И он видел, как она поджидала мужчину у дверей бара, на тротуаре. Стоять ей было немного трудно из-за высоких каблуков...

– Ты не хочешь вернуться?

Ведь и мы, гуляки-полуночники, время от времени должны отдохнуть у себя дома. Нельзя жить без собственного угла, и даже Ветрогон, человек легкомысленный, без определенных занятий, зарабатывающий на продаже лягушек, мышей, змей, зеленых ящериц и прочего зверья, привыкший к ветру и дождю и к ночевкам на песчаных пляжах вместе с мулатками, по которым сходит с ума, даже Ветрогон, который и сам, как животное, быстро ко всему приспосабливается, почувствовал необходимость иметь какую-нибудь нору, чтобы укрываться в ней. Он явился, если можно так выразиться, предтечей вторжения.

– Нет.

Он не слушал музыку. Казалось, он вглядывается в самого себя. Неожиданно он заплатил и повторил то, что говорил уже несколько часов подряд:

На холме Мата-Гато из листьев растущих там кокосовых пальм, реек, досок, ящиков и других бросовых материалов он соорудил себе подобие хижины и бродил по окрестностям в поисках добычи. В ближайшем овражке не было недостатка в лягушках и жабах, надо было только пройти немного к устью реки. Мышей всех сортов и размеров водилось неподалеку тоже вполне достаточно, в особенности в лачугах вдоль дорог. А в зарослях кустарника на окрестных холмах он мог найти ящериц, ядовитых и неядовитых змей, гусениц, тейю, иногда даже зайцев и лисиц. Кроме того, он ловил для себя вручную и морскую рыбу, раков и креветок.

– Пошли.

– Куда мы идем?

Долгое время Ветрогона никто не тревожил. Здесь, вдали от города, у него мало кто бывал, разве что он иногда приводил приятеля полакомиться рыбой или девушку полюбоваться луной. Ни разу Ветрогон не попытался узнать, принадлежат ли кому-нибудь эти заброшенные земли и не совершил ли он незаконного акта, воздвигнув там свою жалкую лачугу.

– Поискать еще воспоминаний. А это значит, что нам есть куда пойти, не так ли?

Именно так он и сказал Массу, когда тот пришел однажды по приглашению Ветрогона отведать ухи. Ветрогон отлично стряпал, особенно ему удавалась мокека из морского окуня, красной рыбы, карапебы и гароупы, которых он сам ловил. Он не раз носил в подарок Тиберии и рулевому Мануэлу большие рыбины весом в четыре-пять кило или связки сардин, спрутов и скатов и готовил, мокеку на паруснике Мануэла, перебрасываясь шуточками с Марией Кларой, либо в окружении девушек на кухне заведения Тиберии. Уха, сваренная Ветрогоном, всегда получалась такой, что пальчики оближешь!

При виде дансинга он спросил:

– Ты танцуешь?

Иногда он готовил ее у себя в лачуге на Мата-Гато и приглашал полакомиться приятеля. Обычно же он ел кусок вяленого мяса, немножко муки и рападуры[53]. Ветрогон довольствовался малым, а ведь был в его жизни период, когда у него не было даже вяленого мяса — одна рападура да мука. В те времена он бродил по провинции и занимался благочестивой профессией — помогал помирать.

Она неверно поняла его и сказала:

Знаете, как бывает: иные упрямцы, готовящиеся перейти в лучший мир, долго тянут со смертью, отравляя существование родственникам и друзьям. Возможно, это объясняется тем, что они должны расплатиться за грехи и нуждаются в молитвах. И Ветрогон помогал этим медлительным людям переступить через порог иного мира, оставив в покое семью, погруженную в подобающую случаю скорбь и приготовления к похоронам, а также закуски и выпивки для ночных бдений у гроба. Усопших, как правило, поминали на широкую ногу — наедались и напивались до отвала.

– Тебе хочется потанцевать?

– Я тебя спрашиваю, танцуешь ли ты?

Те, у кого оказывался такой приговоренный к смерти упрямец, не желающий умирать и цепляющийся за светильник жизни, знали, что делать: посылали за Ветрогоном, который прежде всего договаривался об условиях оплаты, — он не был рвачом и добросовестно относился к делу. Ветрогон садился у постели больного и начинал читать молитвы, воодушевляя умирающего.

– Ну конечно, Франсуа.

— Давай-давай, ведь тебя сам бог ожидает. Бог и вся его небесная свита, — а потом своим низким голосом он запевал: — ora pro nobis…[54]

– Куда ты ходила в те вечера, когда тебе хотелось танцевать? Ты должна показать мне... Ты не понимаешь, что я хочу сказать? Так вот... Если нам доведется встретить мужчину... Понимаешь?.. Мужчину, который с тобой спал... Ведь это случится в один прекрасный день... А может, уже и довелось встретить... Я хочу, чтобы ты оказала мне честь сообщить, что вот этот, мол!

Были, конечно, и другие молельщики и молельщицы, но никто из них не добивался столь быстрых и надежных результатов, как Ветрогон. Через полчаса, максимум через час умирающий отдавал концы и отправлялся наслаждаться прелестями рая, обещанными Ветрогоном. Обычно тот выдвигал семье, которой предстояло надеть траур единственное, но непременное условие: оставить его на время с умирающим и не мешать своим присутствием. Все выходили, и из комнаты, где был Ветрогон, некоторое время до них доносились молитвы и наставления.

Он невольно повернулся к ней и заметил, что ее лицо покраснело, глаза блестят, но ему не было ее жалко. Он слишком страдал сам, чтобы испытывать к ней жалость.

— Умирай в мире, брат, да будут с тобой Иисус и Мария…

– Скажи, а может быть, мы уже встречали хоть одного?

– Да нет же.

Однажды какой-то любопытный родственник заглянул в двери и воочию убедился, насколько серьезна помощь Ветрогона, которая отнюдь не ограничивалась молитвами. Он помогал умирающему также локтем, давил ему на живот, отчего бедняга совсем переставал дышать.

Она плакала. Она плакала беззвучно, как случается плакать детям на улице, когда матери волочат их за руку сквозь толпу.

– Такси!

Родственник, разумеется, не стал молчать, и карьера Ветрогона кончилась. Угроза мести заставила его переехать в столицу штата. Тут он построил свою лачугу на Мата-Гато и познакомился с Жезуино Бешеным Петухом, предложив свои услуги его куме, муж которой никак не хотел покидать бренной земли. В то время Ветрогон еще не посвятил себя науке и не сотрудничал в лабораториях.

И, открывая для нее дверцу, он сказал:

Однако интересное и богатое событиями прошлое Ветрогона не имеет никакого отношения к захвату холма Мата-Гато. Мы упомянули о нем лишь потому, что Ветрогон в то время, еще задолго до появления там Массу, был единственным жителем этого района.

– У тебя это вызовет приятные воспоминания. Кто он был, этот мужчина в такси? Если вообще он был только один. Сейчас ведь в Нью-Йорке в моде любовь в такси, не так ли? Так кто же он был?

Негр Массу, растянувшись на песке, попивал кашасу и, вдыхая аппетитный запах мокеки, любовался пейзажем: голубым морем, белым берегом, кокосовыми пальмами; он спрашивал себя, почему до сих пор не поселился здесь, в этом прекрасном уголке, лучше которого, пожалуй, и не сыщешь.

– Один друг Джесси, я тебе уже говорила. Или, скорее, друг ее мужа, Роналда. Мы его случайно встретили.

– Где?

Положение негра Массу в тот момент было весьма серьезным. Хозяину барака, где он обитал уже несколько лет вместе со своей столетней бабкой и маленьким сыном, наконец надоело требовать плату за жилье. Четыре года и семь месяцев — ровно столько, сколько негр проживал в этом бараке, — он не платил ни гроша. И не потому, что был мошенником, наоборот, мало нашлось бы еще столь серьезных и обязательных людей, как он. Не платил Массу лишь потому, что к концу месяца у него никогда не оставалось денег. Иногда Массу удавалось скопить несколько монет, которые он планировал отдать хозяину, но обязательно возникали какие-нибудь непредвиденные обстоятельства или надвигался праздник, поглощавший все его скудные сбережения.

Он ощущал мучительную потребность представить себе полную картину.

Однажды хозяин барака, он же владелец находившейся по соседству мясной лавки, сам пришел за деньгами. Он застал только старую Вевеву, которую у него не хватило духа выгнать, и оставил Массу записку. В другой раз он застал Массу, который чинил дырявую крышу барака; негр разбушевался — крыша ни к черту; барак — дерьмо, а плату требуют большую, этот мясник еще смеет орать, думает, ему сейчас же выложат денежки. Задыхаясь от ярости, негр спустился с крыши, его мускулистое тело блестело на солнце. Массу совсем разошелся, и хозяин, отказавшись от дальнейших переговоров, пообещал прислать рабочего заделать дыры.

– В маленьком французском ресторанчике на Сорок второй улице.

И вот недавно мясник относительно дешево продал и участок и барак какой-то компании, так как не мог ни получить с Массу за аренду, ни выселить его.

– И он угостил вас шампанским! А Джесси скромно удалилась, как друг твоего морячка! Удивительно, до чего люди могут быть скромными! Они сразу все понимают. Выходим...

Эта компания собиралась строить фабрику, приобрела много земли, стала сносить дома и бараки, дав всего месяц на выселение и предложив желающим работу сначала на стройке, а потом на фабрике. Негр Массу понял, что должен подыскать себе новое жилье, иного выхода у него не было.

Впервые они снова увидели тот самый перекресток и ту сосисочную, где встретились.

Развалившись на песке и поедая превосходно приготовленную рыбу, он спросил Ветрогона:

– Что ты хочешь сделать?

— А кому принадлежит этот участок?

– Да ничего. Паломничество, понимаешь! Ну а здесь?

Ветрогон задумчиво ответил:

– Что ты хочешь сказать?

— Не знаю… Здесь нет хозяина…

– Ты прекрасно поняла... Ты наверняка пришла в это место в ту ночь не в первый раз. Это совсем рядом с домом, где ты жила с Джесси. Насколько я теперь начинаю понимать вас обеих, было бы удивительно, если бы вы не завязывали здесь новых знакомств. Ибо вступать в беседу с мужчинами тебе кажется особым шиком. Не так ли, Кэй?

— Ну, это положим!.. Ты когда-нибудь видел землю без хозяина? Все в мире имеет хозяина…

Он пристально посмотрел на нее. Лицо его побледнело, осунулось, взгляд казался настолько застывшим, что у нее не хватало мужества протестовать. Он больно сжал ей руку своими жесткими, как клешни, пальцами.

— По-моему, она принадлежит правительству…

– Пошли.

— Ну что ж, отлично, если правительству, значит и нам…

Стемнело. Они проходили мимо дома Джесси, и Кэй застыла от изумления, заметив в окне свет.

— А разве это одно и то же?

– Посмотри, Франсуа.

— Конечно! Ведь правительство это и есть народ!

– Ну что там? Вернулась твоя подруга? А может быть, это ваш Энрико! Ты хотела бы подняться? Скажи...

Его голос становился угрожающим:

— И ты этому веришь? Правительство заодно с полицией, это я знаю точно.

– Ну чего ты ждешь? Ты боишься, что я поднимусь вместе с тобой и обнаружу все эти ваши мелкие пакости там, наверху?

— Ничего ты не знаешь. А я это слышал на митинге. Ты вот не ходишь на митинги, поэтому ничего не понимаешь…

На этот раз она сама, взяв его за руку, с трудом, будто ей мешали слезы, произнесла:

— А зачем мне понимать? Какой в этом толк?

– Пошли.

И они еще ходили какое-то время. Прошлись в очередной раз вдоль 5-й авеню. Шли они, опустив голову, молча, не замечая ничего, погруженные в свои горькие размышления.

У негра Массу жир тек по подбородку… Какая вкусная, уха! И какой чудесный уголок нашел Ветрогон.