— Я говорю, монсеньер, что для венчания не хватает только одного — жениха.

— Гастон?!

— Убежал из Бастилии полчаса тому назад.

— Ты лжешь, аббат, из Бастилии не убегают.

— Прошу прощения, монсеньер, приговоренный к смерти откуда хочешь сбежит.

— Он бежал, зная, что завтра должен обвенчаться с той, кого любит!

— Послушайте, монсеньер, жизнь — штука соблазнительная, и ею обычно дорожат. А потом, у вашего зятя очень приятная голова, и он желает сохранить ее на плечах, что совершенно естественно.

— И где он?

— Где он? Может быть, завтра вечером я и отвечу на ваш вопрос, а сейчас я могу вам только сказать, что он далеко и, ручаюсь, не вернется.

Регент глубоко задумался.

— Монсеньер, — продолжал Дюбуа, — ваша наивность и вправду меня бесконечно удивляет; нужно уж совсем не знать сердца человеческого, чтобы полагать, что человек, приговоренный к смерти, останется в тюрьме, если может бежать.

— О! Господин де Шанле! — воскликнул регент.

— О Господи! Да, этот рыцарь, этот герой поступил как последний негодяй, и, говоря по правде, правильно сделал.

— Дюбуа, а моя дочь?

— Что ваша дочь, монсеньер?

— Она же умрет, — сказал регент.

— Ну нет, монсеньер, узнав такое о своем герое, она перестанет по нем страдать, и вы выдадите ее замуж за какого-нибудь немецкого или итальянского князька, ну, например, за герцога Модены, от которого отказалась мадемуазель де Валуа.

— Дюбуа, а я еще хотел его помиловать!

— Он сам себя помиловал, ему это показалось более надежным, и, признаюсь, я бы на его месте поступил точно так же.

— Верно, но когда мы будем спускаться вниз по дороге, он завалит нас камнями. И чего мы добьемся? Терпение, говорю я вам, Бог милостив.

— О, но ты не дворянин, и ты не давал клятвы.

— Хорошо! Раз ты не хочешь брать Мотриля, то хотя бы не отказывайся от случая, который дарит нам дона Педро. Он едет один, а нас двое, захватим его и, если он будет сопротивляться, убьем, или же, если он не будет защищаться, отвезем его к дону Энрике де Трастамаре, чтобы показать, что мы нашли его врага.

— Ошибаетесь, монсеньер, я поклялся помешать вашему высочеству совершить глупость, и мне это удалось.

— Превосходная мысль! Я принимаю ее и следую за вами, — ответил Мюзарон.

— Ну что же, хорошо, оставим это, и ни слова при Элен. Я сам ей все сообщу.

Они подождали, пока Мотриль поднялся на площадку замка, и лишь тогда осмелились выбраться из своей норы.

— А я вам поймаю зятя.

Но, устремив свои взгляды на равнину, они увидели дона Педро во главе отряда из нескольких десятков вооруженных всадников. Он спокойно ехал в сторону Толедо.

— Ни в коем случае! Раз сбежал, пусть так и будет!

— Эх, черт возьми, какими же мы оказались глупыми! Простите, сударь, доверчивыми, — сказал Мюзарон. — Ведь Мотриль не позволил королю ехать одному, навстречу ему из городка выслали охрану.

В то мгновение, когда регент произносил эти слова, в соседней комнате раздался какой-то странный шум, затем поспешно вошел швейцар и доложил:

— Кто им сообщил?

— Шевалье Гастон де Шанле.

— Как кто? Вчерашние мавры, или же подали сигнал из замка.

На присутствующих эти слова произвели различное, прямо противоположное впечатление. Дюбуа стал бледным как смерть, и на лице его появилось выражение гнева и угрозы. Регент же в порыве радости весь покраснел и вскочил с кресла. На лице его расцвела улыбка, и оно сделалось величественно-прекрасным, потому что доверие его оправдалось, хитрая же и тонкая мордочка Дюбуа, напротив, отражала еле сдерживаемую ярость.

— Верно, теперь мы должны думать лишь о том, как увидеть Аиссу, если это возможно, или возвратиться к дону Энрике!

— Пригласите войти, — произнес регент.

XVII. ХАФИЗ

— Подождите хоть, пока я выйду, — сказал Дюбуа.

За целый день не представилось возможности узнать, что происходит в замке.

Дюбуа медленно удалился, глухо рыча, как гиена, которую побеспокоили во время трапезы или любовных игр. Он вошел в соседнюю комнату и упал в кресло, стоявшее перед столом, на котором стояли две зажженные свечи и письменный прибор. Эти предметы, по всей видимости, навели его на новое ужасное решение, потому что лицо его прояснилось, и он улыбнулся.

Из него, кроме поставщиков припасов, никто не выходил.

Он позвонил. Вошел лакей.

— Принесите мне портфель из кареты, — распорядился он.

Правда, прибыл гонец. О его приезде возвестил рог, в который протрубил комендант замка. Аженор и Мюзарон не сочли благоразумным задерживать гонца.

Приказ был немедленно исполнен. Дюбуа схватил какие-то бумаги, поспешно их заполнил, причем на лице его блуждала зловещая улыбка, положил их обратно в портфель, потом приказал подать к крыльцу карету и велел трогать в Пале-Рояль.

Ближе к вечеру, когда все смолкло, когда даже доносившийся с реки плеск волн стал мягче, приглушеннее, когда небо на горизонте побледнело, а в горах потемнело, наши друзья услышали оживленный разговор, который велся двумя знакомыми им голосами.

В это время распоряжение регента было выполнено, и перед шевалье открыли двери. Гастон стремительно вошел в комнату и направился прямо к герцогу. Тот протянул ему Руку.

Спускаясь с площадки замка по дорожке, ведущей к воротам, спорили Мотриль и Хафиз.

— Как, сударь, это вы? — произнес герцог, стараясь изобразить удивление.

— Хозяин, ты запер меня, когда король был здесь, а обещал представить меня королю, — говорил Хафиз. — Ты также обещал мне много денег. Мне скучно с этой девушкой, которую ты заставляешь меня охранять, я хочу воевать вместе с моими земляками, что приехали с родины, и сейчас плывут вверх по Тахо на кораблях под белыми парусами. Поэтому, заплати мне скорее, мой господин, и я поеду воевать к королю.

— Да, монсеньер, — сказал Гастон, — со мной случилось чудо, орудием которого стал храбрый капитан Ла Жонкьер: он подготовил все к побегу, попросил свидания со мной под предлогом того, что нам нужно договориться о показаниях, а когда мы остались одни, он все мне рассказал: мы бежали вместе, и, как видите, удачно.

— Ты хочешь покинуть меня, сын мой? — спросил Мотриль. — Разве для тебя я плохой господин?

— И вместо того чтобы бежать, сударь, вместо того чтобы направиться к границе и оказаться в безопасности, вы вернулись сюда, рискуя головой!

— Нет, но я больше не хочу подчиняться никакому господину.

— Монсеньер, — ответил, покраснев, Гастон, — должен признаться, что сначала свобода показалась мне самой драгоценной вещью на земле. Первый глоток свежего воздуха опьянил меня, но почти сразу же я задумался.

— Я могу не отпустить тебя, ведь я тебя люблю, — сказал Мотриль.

— Об одной вещи, не правда ли?

— А я не люблю тебя. Ты заставил меня совершать черные дела, которые терзают меня по ночам жуткими видениями. Я слишком молод, чтобы решиться вести такую жизнь. Заплати мне и отпусти меня, а не то я найду того, кому расскажу обо всем.

— О двух, монсеньер.

— Что ж, ты прав, — ответил Мотриль. — Поднимайся в замок, я немедленно расплачусь с тобой.

— Об Элен, которую вы покидаете?

Когда они спускались вниз, Хафиз шел сзади, а Мотриль — впереди. Дорожка была такой узкой, что, поднимаясь вверх, Хафиз теперь должен был идти впереди.

— И о товарищах, которых я оставляю, когда им угрожает топор.

В каменной впадине заухала сова, алые отблески вечерней зари на скалах сменились темно-фиолетовыми.

— И тогда вы решили, что…

— Что я связан с нашим делом, пока наши планы не осуществятся.

Вдруг страшный крик и какое-то жуткое проклятие послышались в воздухе, а затем что-то тяжелое, бесформенное, окровавленное распласталось перед входом в пещеру, где Аженор и его верный Мюзарон внимательно прислушивались к горячему спору тех двоих.

— Наши планы?

На смертельный крик они ответили воплем ужаса.

— Как, разве же они не столь же ваши, как и мои?!

Ночные птицы в испуге вспорхнули из расселин; даже насекомые растеряно разбежались из своих щелей.

— Послушайте, сударь, — сказал регент, — я думаю, что человек может сделать только то, что в силах человеческих. Есть вещи, которые сам Господь, кажется, запрещает, посылая человеку знамения, указующие ему отказаться от некоторых действий. Так вот, я полагаю, что не считаться с этими знамениями и не слышать гласа предостерегающего — значит совершать святотатство. Наши планы провалились, так оставим же их.

Вскоре кровь окрасила воду в водосборе.

— Напротив, монсеньер, — возразил Гастон, мрачно качая головой, — напротив, мы должны сейчас стремиться осуществить их более, чем когда-либо.

Бледный и дрожащий Аженор высунул голову из укрытия; рядом появилось белое как мел лицо Мюзарона.

— Но вы просто бешеный, сударь, — сказал, улыбаясь, регент. — Что вы собираетесь осуществить в этом трудном предприятии теперь, когда оно стало почти бессмысленным?

— Хафиз! — вскричали они, увидев в трех шагах от себя неподвижное, изуродованное тело спутника Жильдаза.

— Я думаю, монсеньер, — сказал Гастон, — я думаю о наших друзьях, — их арестовали, судили и приговорили! Мне это сказал господин д\'Аржансон. Я думаю о наших друзьях, которых ждет эшафот и спасти которых может только смерть регента; о наших друзьях, которые, если я покину Францию, смогут сказать, что я купил себе спасение ценою их гибели, открыв себе признаниями двери Бастилии.

— Бедное дитя! — пробормотал Мюзарон, который выбрался из пещеры, чтобы оказать ему помощь, если таковая еще требовалась.

— Итак, сударь, вы ради своей чести готовы пожертвовать всем, даже Элен?

— Монсеньер, если они живы, я должен их спасти.

Но тени смерти уже распростерлись над этим смуглым лицом; вытаращенные глаза тускнели, хриплое, смешанное с кровью дыхание с трудом вырывалось из разбитой груди юного мавра.

— А если они уже мертвы? — спросил регент.

— Тогда другое дело, — ответил Гастон, — тогда я должен отомстить за них.

Он признал и Мюзарона, и Аженора, на лице его отразился суеверный ужас.

— Какого черта! — прервал его регент. — Сударь, мне кажется, что у вас несколько преувеличенное понятие о героизме. Мне кажется также, что вы уже достаточно заплатили за все. Поверьте мне, а я человек, которого признают справедливым судьей в вопросах чести: вы оправданы в глазах всего мира, дорогой мой Брут.

Несчастному, видимо, почудилось, что перед ним предстали тени мстителей. Мюзарон приподнял Хафизу голову, Аженор принес воды, чтобы освежить ему лоб и промыть раны.

— Но не в своих, монсеньер.

— Француз! Француз! — повторял Хафиз жадно глотая воду. — О Аллах! Прости меня…

— Итак, вы настаиваете?

— Мы возьмем тебя с собой, бедный малыш, и вылечим, — сказал Аженор.

— Более, чем когда-либо. Регент должен умереть, — добавил глухо Гастон, — и он умрет!

— Нет, я умираю, гибну, как Жильдаз, — прошептал сарацин. — Я заслужил такую смерть, меня убили. Мотриль сбросил меня со стены замка.

— Но вы не хотите сперва повидать мадемуазель де Шаверни?

Умирающий заметил, что Молеон вздрогнул от ужаса.

— Да, монсеньер. Но, прежде всего, вы должны дать мне слово, что поможете мне осуществить мой замысел. Подумайте, монсеньер, мы не можем терять ни секунды, там мои друзья, они осуждены и приговорены к смерти, как и я. Монсеньер, пообещайте мне сейчас, прежде чем я увижу Элен, что вы не оставите меня. Позвольте мне заключить с вами новое соглашение. Я человек, я влюблен, и, следовательно, я слаб, мне придется бороться и со своей собственной слабостью, и со слезами моей возлюбленной. Монсеньер, я увижусь с Элен только при том условии, что вы устроите мне встречу с регентом.

— Француз, — шептал он, — я ненавидел тебя, но сейчас перестал ненавидеть, потому что ты можешь отомстить за меня… Донья Аисса по-прежнему любит тебя… Донья Мария тоже защищала тебя. Это Мотриль отравил Марию, это он воспользовался обмороком Аиссы, чтобы ранить ее кинжалом. Расскажи об этом королю дону Педро, сообщи ему скорее… но спасай Аиссу, если ты ее любишь. Ведь через две недели, когда дон Педро вернется в замок, Мотриль должен отдать ему Аиссу, усыпленную волшебным напитком… Я принес тебе зло, но хочу сделать добро, прости меня и отомсти за меня… Аллах…

— А если я откажусь?

Он в изнеможении уронил голову, в мучительном напряжении повернул глаза в сторону замка, как бы проклиная его, и испустил дух.

— Тогда, монсеньер, я не увижусь с Элен. Я умер для нее, стоит ли ей обретать надежду, чтобы снова ее потерять? Достаточно с нее слез.

Почти полчаса друзьям никак не удавалось собраться с мыслями и вновь обрести хладнокровие.

— Так вы настаиваете?

Это гнусное убийство, разоблачения Хафиза, будущие опасности сковали их невыразимым страхом.

— Да, только шансов у меня теперь меньше.

Аженор поднялся первым.

— Так что же вы собираетесь делать?

— Две недели мы можем не волноваться, — сказал он. — А через две недели кто-то из нас, дон Педро, Мотриль или я, погибнет. Вставай, Мюзарон, поедем в лагерь Энрике, чтобы отчитаться перед ним в задании, которое я получил. Но давай поторапливаться… Поищи лошадей на равнине.

— Я буду подстерегать регента повсюду, где он бывает, и нанесу удар, как только его встречу.

Мюзарону, пораженному случившимся, действительно удалось найти лошадей, которые, впрочем, сами пришли на его голос.

— Подумайте еще раз, — сказал герцог.

Он заседлал их, нагрузил поклажей и, легко вскочив в седло, двинулся следом за хозяином, который поехал по дороге на Толедо.

— Честью своей заклинаю вас, — ответил Гастон, — окажите мне поддержку, или я обойдусь и без нее.

Когда они выбрались на равнину, черный силуэт зловещего замка четко вырисовывался на серо-голубом небе.

— Хорошо, сударь, ступайте к Элен, и по возвращении вы получите мой ответ.

— Держись, Мотриль! — звонким голосом прокричал Аженор, грозя кулаком окнам замка. — Мы еще встретимся, Мотриль! До скорого свидания, Аисса, любовь моя!

— Где?

— В этой самой комнате.

— И это будет ответ, который мне желателен? — Да.

XVIII. ВОЕННЫЕ ПРИГОТОВЛЕНИЯ

Гастон прошел в комнату Элен. Девушка стояла на коленях перед распятием и молилась, чтобы Господь вернул ей возлюбленного. Услышав скрип двери, которую отворил Гастон, она обернулась.

Порох не загорается с такой быстротой, с какой в провинциях дона Педро вспыхнул мятеж.

Она решила, что Бог сотворил чудо, громко вскрикнула и простерла к нему руки, не имея сил подняться.

Не боясь вторжения со стороны соседних королевств, наибольшая часть жителей городов выступила в защиту Энрике сразу же, как только выпущенный им манифест возвестил Испании, что он вернулся с армией, которой командует коннетабль Бертран Дюгеклен.

— О Боже мой, — прошептала она, — это он, или его тень?

Через несколько дней дороги оказались забиты наемниками, преданными Энрике гражданами, монахами всех орденов и бретонцами, что направлялись в Толедо.

— Это я, Элен, это действительно я! — воскликнул шевалье, бросаясь к Элен и сжимая ее руки.

Но город, сохранивший, как и предсказывал Бертран, верность дону Педро, закрыл ворота, укрепил свои стены и стал ждать осады.

— Но как же это? Ты… ты еще утром был в заключении, а вечером… вечером ты на свободе…

Энрике времени даром не терял. Окружив город, он начал осаду. Это объявление военных действий было ему очень выгодно, ибо давало время союзникам собраться под его знаменами.

— Я совершил побег.

— И ты сразу подумал обо мне, бросился ко мне, не захотел бежать без меня… О, узнаю своего Гастона! О, я готова, я готова, мой друг, вези меня куда хочешь, я последую за тобой, я твоя…

Дон Педро тоже действовал активно. Он слал гонца за гонцом своим старым друзьям — королям Гранады, Португалии, Арагона и Наварры.

— Элен, — произнес Гастон, — ты нареченная не обычного человека. Если бы я был таким, как остальные люди, ты бы меня не любила.

— О, конечно, нет!

Он вел переговоры с больным принцем Уэльским; тот лежал в Бордо и, казалось, несколько утратил свой воинственный пыл и, отдыхая, словно готовился к той жестокой смерти, которая молодым отняла его у славного будущего.

— Так вот, Элен, избранные души больше должны Богу и, следовательно, на их долю приходятся и большие испытания. Прежде чем я навеки останусь с тобой, я должен исполнить то, ради чего я приехал в Париж. Нам обоим предстоит последнее роковое испытание… Чего бы мы ни хотели, Элен, но дело обстоит именно так: наша жизнь и смерть зависят только от одного события, и оно должно свершиться сегодня же ночью.

— Что вы говорите? — воскликнула Элен.

Сарацины, как обещал Мотриль, высадились в Португалии. Передохнув несколько дней, они, погрузившись на суда, предоставленные им королем Португалии, поплыли вверх по Тахо; впереди по берегу гнали три тысячи лошадей, посланных дону Педро его португальским союзником.

— Послушайте, Элен, — ответил Гастон, — если через четыре часа, то есть на рассвете, вы не получите от меня никаких известий, Элен, больше не ждите меня. Считайте, что все происшедшее между нами было сном. И, если вам удастся получить разрешение, приходите снова повидать меня в Бастилию.

Элен побледнела и уронила бессильно руки. Гастон взял ее за руку и подвел к скамеечке для молитвы, где она и преклонила колени.

На стороне Энрике были города Галисии и Леона; он располагал армией, чье крепкое ядро составляли пять тысяч бретонцев под командованием Оливье Дюгеклена.

Потом, по-братски поцеловав ее в лоб, он сказал:

— Молитесь, молитесь за меня, Элен, ибо молясь за меня, вы молитесь за Бретань и за Францию.

Энрике лишь ждал надежных вестей от Молеона, когда тот появился в лагере вместе с оруженосцем и рассказал обо всем, что делал и видел.

И он бросился вон из комнаты.

Король и Бертран выслушали его в глубоком молчании.

— Как! — воскликнул коннетабль. — Разве Мотриль не уехал с доном Педро?

— Увы! — прошептала Элен. — О мой Господь, спаси его — что мне до всего остального мира!

Войдя в гостиную, Гастон увидел там слугу, который сообщил ему, что герцог уже уехал и оставил ему записку. Записка гласила следующее:

— Мотриль ждал, когда подойдут сарацины, чтобы встать во главе их.

«Этой ночью в замке Монсо состоится костюмированный бал, регент будет на нем присутствовать. У него есть привычка около часу ночи удаляться одному в одну из оранжерей, которую он очень любит и которая расположена в конце Золотой галереи. Туда обычно, кроме него, никто не входит, потому что эта его привычка всем известна и ее уважают. Регент будет одет в черное бархатное домино, на левом рукаве которого вышита золотая пчела. Когда он хочет остаться неузнанным, он прячет вышивку в складках. Карточка, которую я Вам оставляю вместе с запиской, — посольская, она откроет Вам доступ не только на бал, но и в эту оранжерею. Вы сделаете вид, что идете туда на тайное свидание. Воспользуйтесь ею для встречи с регентом. Моя карета внизу, Вы найдете в ней свое собственное домино, кучер в Вашем распоряжении».

— Можно послать сотню солдат, чтобы прежде всего захватить в Монтель мавра, — посоветовал Бертран. — Отряд поведет Аженор, а поскольку, как я предполагаю, у него нет особых причин любить этого Мотриля, то он построит на берегу Тахо высокую виселицу и повесит на ней сарацина, этого убийцу и предателя…

Когда Гастон прочел эту записку, открывавшую ему все двери и дававшую ему возможность встретиться, так сказать, лицом к лицу с тем, кого он должен был убить, на лбу его выступил холодный пот, и он вынужден был опереться на стул, затем, словно приняв какое-то внезапное решение, он бросился вон из гостиной, сбежал по лестнице, вскочил в карету и крикнул кучеру:

— В Монсо!

— О сеньор, вы были так добры, обещая мне вашу дружбу и поддержку, — сказал Аженор. — Не отказывайте мне в них сегодня, умоляю вас, разрешите, чтобы сарацин Мотриль спокойно, ничего не подозревая, жил в замке Монтель.

Как только шевалье вышел из гостиной, отворилась дверь, замаскированная в деревянной панели, и показался герцог, он медленно приблизился к противоположной двери, что вела в комнату Элен. Увидев его, она радостно вскрикнула.

— Ну что, — спросил регент с грустной улыбкой, — вы довольны, Элен?

— Почему же? Это гнездо надо разрушить.

— О, это вы, монсеньер! — воскликнула Элен.

— Видите, дитя мое, — продолжал регент, — мои предсказания исполнились. Поверьте же мне и надейтесь!..

— Сеньор коннетабль, я знаю это логово, которое в будущем будет нам полезно. Вам известно, что, если хотят взять лиса, то делают вид, будто не замечают его норы, и проходят мимо, не глядя в ее сторону. Иначе он покинет ее и больше туда не вернется.

— Ах, монсеньер, вы, наверное, ангел, спустившийся на землю, чтобы заменить мне отца, которого я потеряла?

— Ну и что же дальше, шевалье?

— Увы, — ответил, улыбаясь, регент, — я не ангел, дорогая Элен, но, каков бы я ни был, я буду вам отцом, и отцом нежным.

— Сеньоры, пусть Мотриль и дон Педро думают, что о них никто не знает и что они неприступны в замке Монтель, где позднее — как знать? — мы можем поймать их обоих в одну сеть.

И с этими словами регент хотел взять руку Элен и почтительно ее поцеловать, но девушка подставила ему лоб, и он коснулся его губами.

— Аженор, я надеюсь, что это не единственный твой довод? — спросил король.

— Я вижу, вы его очень любите, — сказал он.

— Да, сир, — я ведь никогда на лгал, — да, это не единственный мой довод. Истинная причина в том, что в этом замке заточен мой друг, которого Мотриль убьет, если мы окружим крепость.

— Будьте благословенны, монсеньер.

— Так прямо и говори, — воскликнул Бертран, — и никогда не думай, что мы решимся отказать тебе в твоей просьбе!

— Да принесет мне счастье ваше благословение! — сказал регент.

После этой беседы, которая успокоила Молеона насчет судьбы Аиссы, командиры армии еще больше ужесточили осаду Толедо.

И по-прежнему улыбаясь, он вышел от нее и сел в карету.

Жители оборонялись так упорно, что город стал ареной множества боевых схваток, и немало знаменитых осаждающих, причем самых опытных воинов, было убито или ранено в стычках и вылазках.

— Трогай в Пале-Рояль, — приказал он кучеру, — но учти, что через четверть часа ты должен быть в Монсо.

Но эти бои были лишь прологом к большому сражению, подобно тому, как молнии и гром в облаках являются предвестием бури.

Кучер погнал лошадей. В тот момент, когда карета галопом подъехала к парадному входу, от дворца во весь опор отъехал курьер. Дюбуа проводил его взглядом, закрыл окно и вернулся в свои покои.

Дон Педро приехал в Толедо — город был хорошо укреплен и имел солидные запасы съестного, — чтобы уладить свои дела с подданными и союзниками.

В бесконечной череде гражданских войн толедцы склонялись то на одну, то на другую сторону; надо было вдохнуть в них боевой дух, который навеки связал бы горожан с делом победителя при Наваррете.

XXXIV. МОНСО

Этой победой дон Педро гордился больше всего. Если толедцы не поддержали бы на этот раз своего государя и он не выиграл бы первого сражения, как победил при Наваррете, то с Толедо было бы покончено навсегда: дои Педро не простил бы этого городу.

В это время карета, увозившая Гастона, катилась к Монсо.

Ему, человеку коварному, хорошо было известно, что на самом деле воздействовать на жителей большого города могут лишь голод и алчность.

Как и сообщил ему герцог, он нашел в карете маску и домино; маска была черная бархатная, а домино фиолетовое шелковое. Надев и то и другое, он вспомнил, что у него нет оружия.

Мотриль твердил ему об этом каждый день. Поэтому надлежало кормить толедцев и внушать им надежду на богатые трофеи.

И в самом деле, из Бастилии он прискакал прямо на Паромную улицу: в свое прежнее жилище — «Бочку Амура» — он вернуться не осмеливался, боясь, что его узнают и арестуют. Остановиться у ножовщика и купить кинжал он не решался, чтобы не возбудить подозрений.

Дону Педро не удалось достичь этих двух целей. Он многое обещал в будущем, но ничего не давал в настоящем.

Он подумал, что, доехав до замка, сумеет там раздобыть какое-нибудь оружие.

Увидев, что на рынке не хватает съестного, а закрома пусты, толедцы начали роптать.

Но чем ближе становилась цель его путешествия, тем больше ему не хватало не оружия, а мужества. В нем боролись гордость и человечность, и ему все время приходилось представлять себе своих друзей в тюрьме, приговоренных к жестокой и постыдной смерти, чтобы вернуться к своему решению и продолжать путь. Экипаж въехал во двор дворца Монсо и остановился перед ярко освещенным зданием. Было холодно, и снег припорошил сирени, такие печальные в эту пору и такие прекрасные и благоухающие весной, но Гастон почувствовал, что у него на лице под маской выступил холодный пот. Он прошептал одно-единственное слово:

Группа из двадцати богатых горожан, преданных графу де Трастамаре или движимых только несогласием с доном Педро, подстрекала недовольных и создавала в городе смуту.

— Уже!

Дон Педро посоветовался с Мотрилем.

Тем временем дверца кареты открылась; нужно было выходить. Впрочем, собственного кучера герцога уже узнали, равно как и карету, которой его высочество пользовался для своих тайных поездок, и все молча бросились к ней, готовые выполнить любой приказ.

— Эти люди сыграют с вами злую шутку, открыв, пока вы спите, городские ворота вашему сопернику, — сказал мавр. — В крепость войдут десять тысяч солдат, возьмут вас в плен, и война на этом закончится.

Но Гастон ничего не заметил. Он твердым шагом поднялся по лестнице, хотя глаза его застилала пелена, и показал свою карточку.

— Что же надо сделать?

Лакеи почтительно расступились перед ним, как бы показывая, что это пустая формальность.

— Одну очень простую вещь. В Испании вас называют доном Педро Жестоким.

Тогда носить маски было в обычае и у мужчин, и у женщин, а на подобные сборища женщины, в противоположность тому, что принято нынче, являлись с открытыми лицами чаще, чем мужчины. Женщины в то время не только имели привычку говорить свободно, но и умели говорить. Маска не служила для того, чтобы прикрыть глупость: в XVIII веке женщины были умны. Не служила она и для того, чтобы скрыть социальную принадлежность: в XVIII веке, если женщина была хороша собой, то она быстро получала титул, и примером тому могут служить герцогиня де Шатору и графиня Дюбарри.

— Мне это известно… Но заслужил я это звание всего лишь чуть более решительным исполнением приговоров.

Гастон никого не знал, но инстинктивно догадывался, что перед ним цвет общества того времени. Тут были мужские представители таких семей, как Ноайли, Бранка, де Брольи, Сен-Симоны, Носе, Канильяки, Бироны. Что касается женщин, то тут общество было более смешанным, но, безусловно, не менее остроумным и не менее элегантным, кроме нескольких знатнейших фамилий, которые недовольство объединило в Со и в Сен-Сире вокруг госпожи дю Мен и госпожи де Ментенон; вся аристократия собралась у самого храброго и самого популярного принца крови. И в этом блестящем собрании знати недавно окончившегося великого царствования не хватало только бастардов Людовика XIV и короля.

— Я не спорю… Но если вы заслужили это имя, не надо бояться заслужить его еще раз. Если вы не заслужили его, то поспешите оправдать свое имя какой-нибудь славной расправой, которая убедит толедцев, что рука у вас тяжелая.

И в самом деле, ни один человек на всем белом свете, и это признавали даже его враги, не умел давать таких праздников, как регент. Роскошь, отменный вкус, обилие благоухающих цветов в гостиных, тысячи огней, отраженных зеркалами, принцы, посланники, прелестные женщины в изящнейших туалетах, среди которых оказался юный провинциал, — все это произвело на него огромное впечатление. До этого, издали, он видел в регенте всего лишь человека, а теперь понял, что это повелитель, и повелитель могущественный, умный, веселый, любезный и любимый своим народом.

— Да будет так, — сказал король. — Я начну действовать сегодня ночью. Дон Педро, действительно, приказал назвать ему имена недовольных, о которых мы уже упоминали; разузнал, где они живут и каковы их привычки.

Потом, ночью, взяв сотню солдат, которыми командовал сам, врывался в дома к мятежникам и приканчивал их.

Гастон чувствовал, как аромат этой роскоши пьянит его, туманит ему голову. Взгляды из прорезей масок вонзались в него, как раскаленное железо. Когда среди всех этих людей, одного из которых он должен был убить, он замечал черное домино, сердце его начинало биться так, как будто собиралось выскочить из груди. Его толкали, сам он натыкался на людей и, как лодка без руля и ветрил, плыл по волнам этого человеческого моря, влекомый то восторгом, то ужасом, ежесекундно переходя из рая в ад.

Тела их сбросили в Тахо. Немного ночного шума и много старательно смытой крови — вот и все, что поведало толедцам, каким образом король намеревался вершить правосудие и управлять городом.

Если бы маска не скрывала от людей искаженные черты его лица, то он и двух шагов не сумел бы ступить, чтобы кто-нибудь из них не указал на него пальцем и не произнес: «Это — убийца!»

Поэтому горожане перестали роптать и принялись прежде всего с большим восторгом поедать своих лошадей, с чем король их и поздравил.

Было что-то трусливое и постыдное прийти гостем в дом этого принца и превратить пылающие огнями люстры в погребальные факелы, испачкать кровью роскошные ковры, поразить ужасом присутствующих на празднестве, и Гастон прекрасно это сознавал; эта мысль совсем лишила его мужества, и он сделал несколько шагов к двери.

— Лошади в городе вам не нужны, — объяснил им дон Педро. — Ездить далеко здесь некуда, ну а вылазки на осаждающих мы сможем делать и пешком.

«Я убью его за стенами дома, но не здесь», — сказал он себе.

Прикончив лошадей, толедцы были вынуждены поедать своих мулов. Для испанца это жестокая необходимость. Мул — животное национальное, каждый испанец считает его почти своим другом. Конечно, лошадей убивают и во время корриды; но именно на мулах вывозят с арены убитых лошадей и быков.

Но тут он вспомнил указания герцога, карточку, которая должна была открыть ему дверь уединенной оранжереи, и прошептал сквозь зубы:

Итак, толедцы, горестно вздыхая, съели и своих мулов.

— Значит, он предвидел, что я испугаюсь людей, он догадался, что я трус!

Энрике де Трастамаре не мешал им в этом.

Дверь, к которой он подошел, привела его к галерее, в которой был устроен буфет. Люди подходили, что-то пили и ели.

Это заклание мулов придало решимости осажденным, которые вышли из крепости на поиски съестного; но Виллан Заика и Оливье де Мони, которые не съели своих бретонских лошадей, жестоко их побили, вновь загнав в крепость.

Гастон подошел к буфету, как другие. Есть и пить он не хотел, но, как мы уже говорили, у него не было оружия.

Дон Педро подал горожанам новую мысль. Он предложил им кормиться фуражом, который остался после съеденных лошадей и мулов.

Он выбрал длинный и острый нож и, быстро оглядевшись по сторонам, чтобы увериться, что его никто не видел, с мрачной улыбкой спрятал его под домино.

Фураж был изничтожен за неделю, после чего горожанам пришлось искать другое пропитание.

— Нож, — прошептал он, — нож! Ну, теперь сходство с Равальяком полное! Правда и то, что герцог — правнук Генриха IV!

Однако обстоятельства складывались никак не в пользу Толедо.

Едва он успел подумать об этом, как, обернувшись, увидел, что к нему приближается некто в маске и голубом бархатном домино. За этим человеком шли дама и мужчина, оба тоже в масках. Человек в голубом домино заметил, что за ним идут, сделал шага два им навстречу и что-то повелительно сказал мужчине; тот почтительно склонил голову, а голубое домино приблизилось к Шанле, и хорошо знакомый голос произнес:

Принц Уэльский, раздосадованный тем, что не получает денег, которые ему был должен дон Педро, прислал в Толедо трех послов, чтобы предъявить счет за военные расходы.

— Вы колеблетесь?!

Дон Педро спросил Мотриля, как быть с эти новым затруднением.

Гастон раскрыл одной рукой домино и показал, что в другой он держит нож.

— Христиане очень любят пышные церемонии и праздники, — ответил Мотриль. — Если бы у нас были быки, я посоветовал бы устроить великолепные бои, но, поскольку их больше не осталось, надо придумать что-нибудь другое.

— Я вижу, что в руке блестит нож, но вижу также, что рука дрожит.

— Что именно? Говорите.

— Увы, да, монсеньер, это правда, — сказал Гастон, — я колебался, я дрожал, я готов был бежать, но, благодарение Богу, появились вы.

— Эти послы едут требовать от вас денег. Все Толедо ждет вашего ответа. Если вы откажетесь платить — это значит, что казна ваша пуста и вы больше не сможете рассчитывать на толедцев.

— Прекрасно, а где же ваше свирепое мужество? — спросил герцог своим обычным насмешливым тоном.

— Но я не могу расплатиться, у нас не осталось ни флорина.

— О, не подумайте, что я его потерял, монсеньер!

— Мне прекрасно это известно, ваша светлость, ибо я ведаю финансами. Однако недостаток денег можно возместить, если пораскинуть умом.

— Чудесно! Так что же с ним сталось?

— Монсеньер, я у регента в гостях!

Вы пригласите послов торжественно явиться в собор. Там, в присутствии всего народа, который будет зачарован, увидев ваши царственные одежды, золото и драгоценные камни церковного убранства, богатые доспехи, а также полторы сотни лошадей, что в городе покажутся невиданными животными вымершей породы, вы спросите их:

— Да, но вы же не в оранжерее.

«Господа послы, располагаете ли вы всеми полномочиями, чтобы вести со мной переговоры?»

— Не могли бы вы показать мне его заранее, чтобы я привык к его присутствию, чтобы моя ненависть к нему придала мне сил, я ведь даже не знаю, как найти его в этой толпе!

«Да, — ответят они, — мы представляем его светлость принца Уэльского, милостивого нашего повелителя».

— Он только что стоял рядом с вами.

«Превосходно! — скажете вы. — Значит, его светлость требует ту сумму, которую, как мы условились, я должен буду ему выплатить?»

Гастон вздрогнул.

«Да», — ответят они.

— Рядом со мной?! — воскликнул он.

«Я признаю долг, — скажете вы, мой государь. — Но мы с его светлостью договорились, что взамен суммы, каковую я должен, я получу покровительство, союз и сотрудничество англичан».

— Совершенно рядом, как я сейчас, — торжественно произнес герцог.

— Но я же получил их! — вскричал дон Педро.

— О, я пойду в оранжерею, монсеньер, пойду!

— Да, но вы больше не располагаете ими и рискуете получить совсем обратное… Поэтому прежде всего от англичан надлежит добиться нейтралитета: ведь если вам, наряду с армией Энрике де Трастамаре и бретонцами под водительством коннетабля, придется еще сражаться с вашим кузеном, принцем Уэльским, то вы, государь мой, пропали, и англичане сами заплатят себе, содрав с вас три шкуры.

— Так ступайте, сударь.

— Еще секунда, монсеньер, я соберусь с духом.

— Они откажутся помогать мне, Мотриль, потому что я не смогу заплатить.

— Хорошо, посмотрите, оранжерея там, в конце этой галереи, за теми запертыми дверьми.

— Если бы они хотели отказаться, то уже отказались бы. Но христиане слишком самолюбивы, чтобы признаваться друг другу в своих ошибках. Принц Уэльский предпочел бы потерять все деньги, которые вы ему должны, но делать вид, что с ним расплатились, нежели получить долг тайком от всех… Позвольте мне договорить… Поэтому, когда послы будут требовать от вас долг, вы ответите им:

— Вы же сказали, монсеньер, что лакеи отопрут двери, если я предъявлю им эту карточку?

«Мне грозят военными действиями со стороны принца Уэльского… Если это произойдет, я лучше предпочту потерять все мое королевство, чем сохранять хотя бы намек на союз с таким вероломным государем. Поклянитесь же мне, что его светлость принц Уэльский, начиная с этого дня, два месяца держит свое слово (до того как он обещал оказывать мне помощь, принц собирался сохранять нейтралитет), и через два месяца, клянусь вам на Евангелии, я расплачусь с вами, деньги для этого уже собраны».

— Да, но лучше вам это сделать самому: если вас впустят лакеи, они могут остаться, пока вы не выйдете. Если вы так волнуетесь перед тем как нанести удар, то что же будет после? Потом, ведь регент, быть может, будет защищаться, закричит, они прибегут на крик, вас арестуют, и прощай ваши надежды на будущее. Подумайте, ведь Элен ждет вас!

Послы заплатят вам, чтобы получить разрешение быстрее вернуться к себе; и народ ваш будет рад, вздохнет с облегчением, убедившись, что ему больше не угрожают новые враги, а съев своих лошадей и мулов, он сожрет всех крыс и ящериц Толедо, благо их предостаточно из-за близости гор и реки.

Невозможно описать, что творилось с Гастоном, пока он слушал герцога, а тот, казалось, внимательно следил за ним, не пропуская ни смены выражений на его лице, ни частоты биения его сердца.

— Ну а что будет через два месяца, Мотриль?