— Я хочу рассказать тебе о Рее Харрисе, — сказал Джимми. Говорил он так тихо, что Дейву приходилось наклоняться к нему. — Рей Харрис был моим приятелем, Дейв. Он навещал меня в тюрьме, заходил к Марите и Кейти и моей матери узнать, не надо ли чего. Он делал все это, и я считал его своим другом. Но на самом деле поступал он так, чувствуя себя виноватым. А виноват он был в том, что, когда его сцапали и поприжали, он настучал на меня полиции. Он очень мучился своей виной. Но вот когда он стал ходить ко мне в тюрьму, то через несколько месяцев произошла странная штука. — Джимми заглянул в лицо Дейва и помолчал, чуть склонив голову к плечу. — Я полюбил с ним беседовать, полюбил — и все тут. О чем только мы с ним не говорили — о спорте и о Боге, о книгах, о женах и детях, обсуждали политические новости тех лет — все на свете. Рей был из тех парней, с которым обо всем переговорить можно. Ему все было интересно и по плечу. А это редкость. Потом у меня умерла жена. Понимаешь? Умерла, и они послали охранника ко мне в камеру, чтобы тот сказал: «Заключенный такой-то, простите, но жена ваша вчера в восемь пятнадцать утра скончалась. Умерла она». И знаешь что, Дейв? Знаешь, что особенно угнетало меня в ее смерти? То, что ей пришлось пройти через все это совершенно одной. Понимаю, о чем ты думаешь, что все мы умираем одни-одинешеньки. Верно. В последние минуты, когда ты испускаешь дух, ты всегда один. Но у моей жены был рак кожи. И умирала она медленно, месяцев шесть. И я мог бы быть с ней рядом. Помочь ей. Не умереть помочь, а умирать. А Рей, с которым мне так нравилось беседовать, отнял у меня эту возможность.

Дейв увидел иссиня-черный лоскут реки — освещенный отблесками с моста, лоскут этот отражался в зрачках Джимми.

— Зачем ты все это мне теперь рассказываешь, Джимми?

Джимми ткнул пальцем Дейву через плечо:

— Я заставил его встать на колени на этом самом месте и выстрелил в него дважды: один раз в грудь, а второй — в горло.

Отделившись от стены возле двери, Вэл подошел к Дейву слева. Он двигался медленно, и за спиной его маячили сорняки. Горло Дейва сжалось, внутри все пересохло.

Дейв сказал:

— Послушай, Джимми, не знаю, чего ты…

Джимми сказал:

— Рей молил меня. Во имя нашей дружбы. Он сказал, что у него сын. Жена. Что жена его беременна. Что он скроется. Что я больше никогда не увижу его. Он умолял меня пощадить его жизнь, чтоб он смог увидеть будущего ребенка. Сказал, что он знает меня, что я хороший человек, что это против моей природы. — Джимми взглянул вверх на мост. — А мне хотелось сказать ему в ответ, что я тоже любил свою жену, а она умерла, и виноватым я считаю его, а потом существует закон: если хочешь жить долго, не выдавай друзей. Но я ничего не сказал ему, Дейв, слишком сильно текли у меня слезы. Вот ведь какая жалостливая картина. Он хлюпал носом. Я хлюпал носом. Глаза бы мои не глядели.

— Так зачем же ты убил его? — спросил Дейв, и в голосе его ясно прозвучало отчаяние.

— Я ведь сказал только что, — произнес Джимми, словно объясняя что-то несмышленышу. — Существует закон. Два последних года жизни моей жены прошли без меня. А этот чертов Рей отлично знал, что правило номер один в нашем деле — не выдавать друзей.

Дейв сказал:

— Да что, ты думаешь, я такого сделал, Джимми? Скажи мне.

— А когда я убил Рея, — сказал Джимми, — чувство было такое, словно меня нет. А Господь смотрит сверху, как я раскачиваю тело и кидаю его в воду. И только головой качает. Не очень сердито. Ему неприятно, но он ничуть не удивлен. Так смотришь на щенка, который наделал на ковер. Я стоял на этом самом месте, чуть дальше воды, чем ты сейчас, и я видел, как Рей тонет, понимаешь? Наконец голова его исчезла, в последний раз, и мне вспомнилось, как мальчишкой я думал, что если нырнуть поглубже в очень глубоком водоеме, то можно вынырнуть с другой стороны земли. Так я себе представлял земной шар, понимаешь? Что голова моя выскочит с той стороны, и я увижу звезды и черное небо, и я полечу туда, упаду в пространство и буду парить в нем, летать миллионы лет в ледяном мраке. И когда Рей исчез, мне так и подумалось, что он будет тонуть, тонуть, пока не провалится в эту дыру, не станет плыть в пространстве миллионы лет…

Дейв сказал:

— Я знаю, что ты думаешь, Джимми, но ты ошибаешься. Ты думаешь, что я убил Кейти, ведь правда? Ты это думаешь?

Джимми сказал:

— Молчи, Дейв.

— Нет, нет, нет! — воскликнул Дейв, внезапно увидев пистолет в руке Вэла. — К гибели Кейти я совершенно непричастен.

Они хотят меня убить, понял Дейв. О господи, нет! Ведь к этому же надо как-то подготовить. Нельзя же выйти из бара, чтобы сблевать, и вдруг узнать, что это, оказывается, все, крышка. Нет. Мне надо домой. Надо все выяснить с Селестой. Поесть, в конце-то концов!

Джимми сунул руку в куртку и вытащил нож. Когда он обнажил лезвие, рука его немного дрожала, и верхняя губа тоже, и край подбородка, Дейв видел это. И это была надежда. Не дать его сознанию закоснеть. Единственная надежда.

— В ту ночь, когда убили Кейти, ты вернулся домой весь в крови, Дейв. Как ты повредил руку, ты объяснил дважды, и каждый раз по-разному, а твою машину видели возле «Последней капли», именно когда Кейти оттуда вышла. Ты соврал копам, ты врешь всем вокруг.

— Взгляни на меня, Джимми. Пожалуйста, взгляни, а?

Джимми стоял не поднимая глаз.

— Джимми, я действительно измазал одежду кровью. Это правда. Я избил одного типа, Джимми. Сильно избил.

— Ах, так это будет история о грабителе! — воскликнул Джимми.

— Нет. Это был растлитель малолетних. Он трахал мальчишку в машине. Настоящий вампир! Он портил мальчика!

— Так это не был грабитель. Это был, как я понял, какой-то парень, совращавший мальчика. Конечно, Дейв. Все ясно. Ты убил его?

— Да. Я и этот… Мальчишка.

Дейв понятия не имел, как это вырвалось у него. О Мальчишке он никому не говорил. О таком говорить нельзя. Люди не поймут. Может быть, сейчас он сказал это из страха. Или из желания, чтобы Джимми заглянул к нему в душу и понял: да, действительно, в голове у него сумятица, но он не из тех, кто станет убивать невинного.

— Значит, ты и этот мальчик, которого трахали, вместе…

— Нет, — сказал Дейв.

— Как «нет»? Ты же сказал: я и мальчишка.

— Нет, нет. Забудь про это. Просто иногда у меня мысли путаются. На самом-то деле…

— Не пори чушь, — сказал Джимми. — Ты уверяешь, что убил этого растлителя, но жене ты этого не рассказал, так? По-моему, ей бы ты это рассказал первым делом. Особенно в тот вечер, когда она сказала, что не верит истории про грабителя. Я что хочу сказать — почему не открыться ей? Убить растлителя малолетних — люди поняли бы это, не осудили… Твоя жена считала, что ты убил мою дочь, и ты хочешь заставить меня поверить, что предпочел, чтобы она думала это, что ты убил Кейти, а не педофила? Я жду объяснения, Дейв!

Дейв хотел сказать: я убил его, потому что боялся, что сам превращусь в него. Съев его сердце, впитаю в себя его душу. Нет, невозможно сказать это вслух. Невозможно сказать такую правду. Я помню, что сегодня поклялся не иметь больше тайн. Но нет, эта тайна, единственная, должна остаться со мной, и не важно, сколько лжи придется нагромоздить, чтобы она не вылезла на поверхность!

— Брось, Дейв! Скажи только мне, почему, почему ты не сказал этого своей жене, если это правда?

И лучшее, что смог придумать Дейв в ответ, было:

— Не знаю.

— Не знаешь! Итак, в этой твоей сказке ты и этот парнишка, как бы ты в детстве, ведь так? Ты с ним вместе берешь и…

— Я был один, — сказал Дейв. — Я убил этого типа без лица…

— Кого-кого? — вскричал Вэл.

— Ну, парня этого. Растлителя. Я его убил. Один. И больше никто. На парковочной площадке «Последней капли».

— Не слыхал я, чтобы возле «Последней капли» находили труп, — сказал Джимми и перевел взгляд на Вэла.

Тот сказал:

— Да чего ты слушаешь это дерьмо? Смеешься, что ли, ей-богу?

— Нет, это правда, — сказал Дейв. — Сыном клянусь. Я засунул труп в багажник его машины. Что там с ней потом сталось — не знаю, но я это сделал. Клянусь всем святым. Я хочу увидеть жену, Джимми! Хочу жить! — Дейв кинул взгляд наверх, на изнанку моста — там шуршали шины, струились желтые огни. — Джимми, пожалуйста, не отнимай у меня этого!

Джимми взглянул Дейву в лицо, и Дейв увидел свою смерть. Она читалась в фигуре Джимми, как в силуэтах Волков. Он не мог вынести этого зрелища. Вот он стоит — сейчас, в это мгновение, ногами на брусчатке, сердце гонит кровь, адреналиновые железы работают вовсю, мозг шлет команды нервам и мускулам, всем органам его тела. И в любую секунду, даже следующую, лезвие вонзится в его грудь. И вместе с болью придет осознание того, что жизнь — его жизнь, и все его мысли и чувства, и то, что он ходит, и ест, и любит, и смеется, чего-то касается, вдыхает запах — окончится. Принять это с храбрым спокойствием невозможно. Он станет просить, умолять. Он сделает все, что они захотят, только пусть не убивают его.

— Я вот что думаю, Дейв. Тогда, двадцать пять лет назад, ты влез в ту машину. И вместо тебя теперь другой. Я думаю, что мозги у тебя тогда, похоже, скособочились, — сказал Джимми. — Ей было девятнадцать. Понимаешь? Девятнадцать лет, и она не сделала тебе ничего дурного. Ты ей даже нравился. А ты взял и убил? Почему? Потому что твоя жизнь пошла наперекосяк и видеть красоту тебе невыносимо? Потому что я не влез тогда в машину? Почему? Скажи мне, Дейв. Только это. Скажи, — проговорил Джимми, — и я отпущу тебя.

— Какого черта! — вскричал Вэл. — Джимми, ты что? А ну перестань! Ты что, пожалел этого подонка? Послушай…

— Заткнись, Вэл! — И Джимми упер в него палец. — Когда я загремел, я передал тебе машину, а ты запорол мотор. И так все — что бы я ни давал… Ты умеешь только играть мускулами и торговать паршивой травкой, понятно? И не учи меня, Вэл. Не смей меня учить!

Вэл отвернулся и стал ковырять носком землю, что-то тихонько бормоча себе под нос.

— Скажи же мне, Дейв. Только брось пороть всю эту чушь про растлителя, Дейв, потому что сегодня нам не до чуши. Хорошо? Расскажи мне правду, а если опять соврешь, я тебя прикончу.

Джимми перевел дух. Он подержал нож возле лица Дейва и вдруг опустил его, сунул за пояс, туда, где правое бедро, и развел руки, показывая, что в них ничего нет.

— Я подарю тебе жизнь, Дейв. Только скажи, почему ты ее убил. Тебя арестуют. Это уж точно. Но ты останешься жив. Цел и невредим.

Дейв чуть было не возблагодарил Бога вслух — такой радостью он преисполнился. Ему хотелось обнять Джимми. Еще полминуты назад он был в черной яме отчаяния. Готовый пасть на колени и умолять, кричать, что не хочет умирать: я не готов еще, мне рано уходить. Я не знаю, что там, за гранью. Не думаю, что там рай. Что там хорошо и светло. Я думаю, что там лишь ледяной мрак, бесконечный туннель пустоты. Как та дыра в земной коре, о которой ты сейчас говорил, Джим. И я не хочу остаться один, в пустоте на годы, столетия в одиночестве — и только сердце парит в пустоте, и пусто, пусто, пусто.

Теперь он может остаться в живых. Если солжет. Если стиснет зубы и скажет Джимми то, что тот хочет услышать. Его станут проклинать. Может быть, изобьют. Но он будет жить. Он понимает это по глазам Джимми. Джимми не лжец. Волки исчезли, и перед ним теперь человек с ножом, тоже желающий избавления, погибающий под невыносимой ношей неведения, горюющий о дочери, к которой ему не суждено больше прикоснуться.

Я вернусь домой, Селеста. Мы станем жить очень, очень хорошо. Правда. И отныне, обещаю, лжи больше не будет. Не будет тайн. Но мне придется сказать эту последнюю ложь, худшую из всей моей лживой жизни. Пусть лучше думает, что я убил его дочь, чем ему узнать, почему я убил того педофила. Это полезная ложь, Селеста. Ею я выкуплю назад нашу жизнь.

— Скажи же, — попросил Джимми.

Дейв постарался как можно ближе придерживаться правды.

— Я увидел ее в баре Макджилса в тот вечер и вспомнил свою мечту.

— О чем? — спросил Джимми, лицо его сморщилось, голос стал хриплым.

— О юности, — сказал Дейв.

Джимми понуро опустил голову.

— По-моему, юности у меня никогда не было, — сказал Дейв, — а Кейти была как сама юность, и я не выдержал. Наверное, так.

Было мучительно говорить это Джимми, слова разрывали душу, но Дейву так хотелось вернуться домой, опомниться, привести в порядок мысли, увидеть свою семью, и если за это надо заплатить такой ценой, то пусть. Он все наладит. А потом, когда будет найден и осужден судом настоящий убийца, Джимми поймет, какая это была жертва.

— Похоже, весь я целиком, — сказал он, — так никогда и не вылез из той машины, Джим. Ты правильно сказал. Вернулся другой Дейв, в одежде того, прежнего, но это был не я, не Дейв. Дейв остался в подвале. Понимаешь?

Джимми кивнул, и когда он поднял голову, Дейв увидел, что глаза его влажны, что в них поблескивает сострадание или, может быть, даже любовь.

— Так, значит, это была мечта, да? — прошептал Джимми.

— Да, мечта, да, — сказал Дейв и почувствовал, как холодная эта ложь ползет вниз, к животу, становясь такой невыносимо холодной, что он даже подумал, не от голода ли это — ведь желудок его пуст, особенно после того, как пять минут назад его вырвало в Мистик-ривер. Но это был другой холод, незнакомый, не похожий на тот, что доводилось испытывать Дейву. Ледяной холод такой силы, что даже обжигал. Нет, это не холод, а обжигающее пламя, оно лижет его тело до самого низа живота и поднимается вверх, в грудь, перекрывая воздух.

Краем глаза он увидел, как подпрыгнул Вэл с громким криком:

— Так! Вот это по-нашему!

Он смотрел в лицо Джимми, и губы Джимми, шевелясь не то очень медленно, не то слишком быстро, проговорили:

— Мы похороним наши грехи здесь, Дейв. Мы отмоемся от них. Начисто…

Дейв осел на землю. Он чувствовал, как из него течет кровь, как она льется на штаны. Она лилась ручьем, и когда он приложил руку к диафрагме, пальцы его коснулись расщелины, протянувшейся через весь живот.

Он сказал:

— Ты соврал.

Джимми наклонился над ним:

— Что?

— Соврал.

— Видишь, что губы шевелятся? — сказал Вэл. — Он шевелит губами!

— Я не слепой, Вэл.

И Дейв понял, всем телом понял одну вещь — вещь ужасную, безобразную, невиданную. Злую, жестокую. Это было просто и грубо: я умираю.

Мне не выжить. Не ускользнуть, не перехитрить. Не вымолить пути назад, не спрятаться за моими тайнами. И щадить из сочувствия никто не будет. Кто станет сочувствовать? Всем все равно. Всем, кроме меня. Одному мне не все равно, и даже очень. И это несправедливо. Мне одному этого туннеля не одолеть. Пожалуйста, не отправляйте меня туда. Разбудите, разбудите меня, пожалуйста. Я хочу проснуться. Я хочу, чтоб ты была рядом, Селеста. Хочу чувствовать твои руки. Я не готов еще.

Заставив глаза смотреть, он увидел, как Вэл передал Джимми какой-то предмет, и Джимми, опустив его, прижал ко лбу Дейва. Предмет был прохладным. Кружок прохлады, благодатное освобождение от жгучего огня, снедавшего тело.

Подожди! Нет, нет, Джимми! Я знаю, что это такое. Я вижу курок. Не надо, не надо. Погляди на меня. Увидь! Не делай этого. Пожалуйста! Ведь ты бы мог отвезти меня в больницу, я бы поправился. Меня бы вылечили. О господи, Джимми, не делай этого движения, не нажимай пальцем, не надо! Я солгал солгал ну пожалуйста не прогоняй меня отсюда пожалуйста не надо я не могу приготовиться к пуле в голову. Никто не может. Никто. Пожалуйста, не надо.

Джимми опустил пистолет.

Спасибо, сказал Дейв. Спасибо, спасибо.

Дейв упал на спину и увидел лучи света, струившегося по мосту. Свет прорезал черноту ночи, блестя и сияя. Спасибо, Джимми. Теперь я стану хорошим человеком. Ты преподал мне урок. Правда. И я скажу тебе кое-что, как только смогу сделать вдох. Я стану хорошим. Стану хорошим мужем. Обещаю. Клянусь…

— Ну, все. Дело сделано, — сказал Вэл.

Джимми бросил взгляд вниз, на тело Дейва, на глубокую расщелину в диафрагме, прорезанную его ножом, на дыру во лбу, оставленную его выстрелом. Он разулся, снял свою куртку. Потом он снял свитер с высоким воротом и брюки цвета хаки, запачканные кровью Дейва. Он стянул с себя нейлоновый тренировочный костюм, который был внизу, и бросил его в кучу одежды возле Дейва. Он слышал, как Вэл укладывает шлакобетонные блоки и несколько метров цепи в лодку Хьюи, а потом Вэл вернулся, таща зеленый мешок для мусора. Под тренировочным костюмом на Джимми была футболка и джинсы. Вэл вынул из мешка башмаки и кинул их Джимми. Тот надел башмаки, проверил, нет ли пятен крови на футболке и джинсах, не протекло ли насквозь. Но крови не было. Даже и тренировочный костюм почти не запачкался.

Наклонившись, он взял снятую одежду и сунул ее в мешок. Потом подошел с ножом и пистолетом к самому краю причала и швырнул их, оба разом, на самую середину Мистик-ривер. Он мог бы и их положить в мешок вместе с одеждой и сбросить с лодки позже, когда сбросит тело Дейва, но почему-то ему требовалось сделать это немедленно, требовалось это размашистое движение руки, когда оружие, взметнувшись, закрутилось в воздухе, а потом с мягким плеском упало в воду и пошло ко дну.

Он склонился к воде. Рвоту Дейва давно унесло, и Джимми опустил руки в реку с ее маслянистой, нечистой водой, смывая с них кровь Дейва. Время от времени во сне он делает именно это — моется в Мистик-ривер, и из воды опять появляется голова Простого Рея Харриса.

Простой Рей всегда говорит одно и то же:

«Ты не можешь бежать впереди паровоза».

Джимми слушает эти слова и говорит:

«Никто не может, Рей».

Простой Рей улыбается, уже начиная погружаться в глубину:

«А ты особенно не можешь».

Тринадцать лет этому сну, тринадцать лет, как голова Рея появляется из воды, а Джимми все никак не может понять, про что это он толкует.

27

Кого ты любишь?

Когда Брендан вернулся домой, матери дома не было — ушла на розыгрыш лотереи «Бинго». Она оставила записку: «Курица в холодильнике. Рада, что у тебя все в порядке. Но больше не надо».

Брендан заглянул к себе и в комнату Рея, но и того дома не было, и Брендан принес из кухни стул и поставил его возле двери в кладовку. Он встал на стул, и стул накренился влево, в ту сторону, где в ножке не хватало болта. Он поглядел на потолок, различил там следы смазавших пыль пальцев и почувствовал, как перед глазами у него качнулся воздух и все поплыло черными точками. Правую руку он сунул в щель за карнизом и осторожно расширил ее. Потом опустил руку, вытер о штаны и несколько раз глубоко вздохнул.

Есть вещи, ответов на которые ты предпочитаешь не знать. Так, Брендан после того, как вырос, не хотел случайной встречи с отцом, не хотел, взглянув в его лицо, понять, как легко тот перенес разлуку с ним. Так, он никогда не расспрашивал Кейти о прошлых ее дружках и даже о Бобби О\'Доннеле, потому что не хотел представлять, как она лежит в объятиях другого, целуя его так же, как его, Брендана.

А что до правды, тут Брендан знал одно: по большей части надо лишь решить, хочешь ли ты взглянуть ей в лицо или же тебе лучше жить в удобном неведении и лжи. А с неведением и ложью люди мирятся легко. В окружении Брендана многие и дня не могли прожить без целого вороха лжи, сдобренной неведением.

Но это, эту правду надо встретить лицом к лицу. Потому что, сидя в камере предварительного заключения, он уже увидел ее, она прошибла его, как пуля, и застряла в животе. И не покидала его, а это значит, что спрятаться от нее он не мог, не мог сказать себе, что ее нет. И возможности неведения тоже не было. Ложь стала неделимым остатком.

— Черт! — сказал Брендан и, еще больше оттянув карниз, стал шарить пальцами в щели.

Пальцы нащупывали пыль, какие-то щепки, но пистолета там не было. Он шарил так целую минуту, хотя и знал, что не найдет того, что ищет. Отцовского пистолета там, где он должен был быть, теперь не было. Он исчез, скрылся и убил Кейти.

Брендан поставил карниз на место. Потом достал совок и подмел хлопья пыли, насыпавшиеся с потолка. Отнес в кухню стул. Ему надо было сохранять точность движений. Он понимал, как важно теперь спокойствие. Он налил себе стакан апельсинового сока, поставил стакан на стол. Сел на шаткий стул с подламывающейся ножкой так, чтобы видеть дверь. Он пил сок и ждал Рея.

* * *

— Погляди-ка, — сказал Шон, доставая из коробки латентные изображения и показывая их Уайти. — Вот самый четкий. Они сняли его с двери. А маленький он потому, что это детская рука.

— Старая леди Прайор слышала, как на улице непосредственно перед тем, как там встала машина Кейти, играли двое мальчишек. Играли с хоккейными клюшками, так она сказала.

— А еще она сказала, что расслышала, как Кейти сказала «Привет». Но может быть, это была не Кейти. Мальчишеский голос иной раз можно принять за женский. Нет следов от ног? Конечно нет — да что они весят, каких-нибудь сто фунтов!

— А голос мальчишки ты узнал?

— Похоже на Джонни О\'Ши.

Уайти кивнул.

— А второй молчал.

— Потому что он вообще ни черта сказать не может — он немой, — сказал Шон.

* * *

— Привет, Рей, — сказал Брендан, когда оба мальчика вошли в дом.

Рей кивнул. Джонни О\'Ши помахал рукой. Они направлялись в спальню.

— Подойди сюда на секунду, Рей.

Рей посмотрел на Джонни.

— На одну секунду, Рей. Я хочу кое о чем спросить тебя.

Рей повернулся, а Джонни О\'Ши сбросил спортивную сумку, которую тащил на плече, и присел на краешек кровати миссис Харрис. Пройдя из маленькой прихожей в кухню, Рей развел руками и посмотрел на брата, словно говоря: «Ну, что?»

Обвив ногой ножку стула, Брендан вытянул стул из-под стола и, указав на него Рею, кивнул, приглашая сесть.

Голова Рея дернулась, словно в воздухе он вдруг почувствовал некий не совсем приятный ему запах. Он смотрел на стул. Смотрел на Брендана.

Он просигналил:

«Что я такого сделал?»

— Это ты мне расскажешь, — сказал Брендан.

«Я ничего не сделал».

— Так садись.

«Не хочу».

— Почему?

Рей пожал плечами.

— Кого ты ненавидишь, Рей? — спросил Брендан.

Рей поглядел на него как на умалишенного.

— Ну, давай, признавайся, — сказал Брендан. — Говори, кого ты ненавидишь?

Ответ Рея был краток:

«Никого».

Брендан кивнул:

— Хорошо. А кого ты любишь?

Рей опять поглядел на него тем же взглядом. Брендан подался вперед, уперев ладони в колени.

— Кого ты любишь?

Рей уставился в пол на свои ботинки, потом взглянул на Брендана. Подняв руку, он указал на Брендана.

— Ты меня любишь?

Рей кивнул и поежился.

— Ну а маму?

Рей покачал головой.

— Маму ты не любишь?

«И да и нет», — просигналил Рей.

— Значит, я единственный, кого ты любишь?

Худенькое личико сморщилось в недовольной гримасе. Руки взметнулись, жестикулируя:

«Да. А теперь можно мне идти?»

— Нет, — сказал Брендан. — Присядь-ка.

Рей, красный и сердитый, поглядел вниз на стул, потом вверх на Брендана. Он поднял руку, вытянув средний палец, и повернулся, чтобы выйти из кухни.

Брендан даже не понял, что сделал движение к нему, пока рука его не ухватила Рея за волосы и не кинула на пол. Он с силой тащил его назад — так тащат за шнур старую заржавевшую газонокосилку, — а потом разжал пальцы, и Рей, упав на кухонный стол, вместе со всем столом грохнулся на пол.

— Так ты меня любишь? — прошипел Брендан, даже не взглянув на брата. — Так любишь, черт тебя дери, что убил мою девушку, да, Рей?

Слова эти всполошили Джонни О\'Ши, как это и должно было быть. Схватив свою спортивную сумку, он ринулся к двери, но Брендан коршуном налетел на него. Он ухватил мерзавца за горло и двинул об дверь.

— Мой брат ничего не делает без тебя, О\'Ши. Никогда.

Он замахнулся кулаком, и Джонни вскрикнул:

— Нет, Брен! Не надо!

Брендан ударил его в лицо с такой яростью, что услышал, как хрустнул сломанный нос. И опять ударил. Упав на пол, Джонни сжался в комок, плюя кровью на половицы, и Брендан сказал:

— Я сейчас еще тебя достану, я из тебя кишки вытяну, дерьмо собачье!

Когда Брендан вернулся в кухню, Рей стоял пошатываясь, его тенниски скользили на осколках разбитых тарелок. Брендан закатил ему такую пощечину, что тот грохнулся об раковину. Брендан ухватил его за рубашку, и Рей уставился на брата. Из глаз его, полных ненависти, струились слезы, рот был весь в крови, и Брендан, швырнув его на пол, придавил своей тяжестью.

— Говори, — приказал Брендан. — Я знаю, что ты можешь. Говори, проклятый ублюдок, не то, Богом клянусь, я тебя убью. Говори! — Так вопил Брендан, молотя кулаками по ушам брата. — Говори! Назови ее имя! Назови! Скажи: «Кейти», Рей, «Кейти»!

Взгляд Рея был мутным и туманным, лицо испачкано его собственной кровью.

— Говори! — вскричал Брендан. — Я и правда убью тебя, если будешь молчать!

Он схватил брата за волосы, оторвал его голову от пола и принялся мотать ее из стороны в сторону, пока взгляд Рея не прояснился, но Брендан все не отпускал его голову. Вглядевшись в самую глубину серых глаз, он увидел в них столько ненависти и одновременно любви, что первым его побуждением было оторвать эту голову и вышвырнуть за окошко.

Но он лишь повторил:

— Говори! — На этот раз хрипло, натужным шепотом: — Говори!

Он услышал за спиной громкий кашель и, обернувшись, увидел Джонни О\'Ши, который, поднявшись на ноги и плюя кровью, целил в него из пистолета.

* * *

Взбегая по лестнице, Шон и Уайти услышали шум драки. Из квартиры доносились крики и характерный звук ударов. Они различили вопль: «Я тебе голову проломлю!», и Шон, ощупав свой «глок», потянулся к дверной ручке.

Уайти сказал: «Стой», но Шон уже входил в дверь, видя, что в грудь ему дюймов с шести целят из пистолета.

— Ни с места! Сними руку с крючка, малыш!

Шон взглянул в окровавленное лицо Джонни О\'Ши и обмер от ужаса. Потому что лицо это было совершенно пустым, теперь, а может быть, и раньше. Мальчишка этот сейчас нажмет на курок — не из ненависти и не от испуга, а лишь потому, что Шон для него только движущаяся мишень, фигура полицейского в видеоигре, а пистолет — его джойстик.

— Опусти оружие, Джонни!

От порога до Шона доносилось тяжелое дыхание Уайти.

— Джонни!

Тот сказал:

— Он ударил меня. Два раза. Нос мне сломал.

— Кто?

— Брендан.

Переведя взгляд влево, Шон увидел в кухонной двери Брендана — тот стоял застыв, руки по швам. Джонни О\'Ши, как это понял Шон, чуть было не застрелил Брендана, и лишь появление Шона помешало ему. Он слышал, как дышит Брендан — короткими, мелкими вдохами.

— Если потребуешь, мы арестуем его.

— На черта мне его арест! Я хочу, чтоб он сдох!

— Ты страшные слова говоришь, Джонни. Смерть — это ведь навечно, назад не вернешь. Понятно?

— Знаю, — сказал мальчишка. — Я все об этом знаю. Вы его в ход пустите? — Лицо мальчишки было кровавым месивом. Кровь из сломанного носа стекала с подбородка.

— Что? — не понял Шон.

Джонни О\'Ши кивнул, указав на бедро Шона:

— Эту пушку? Это «глок», да?

— Да, «глок».

— Хорошая штука. Я такую себе раздобуду. Так вы его в ход пустите?

— Сейчас?

— Ага. На мне испробуете?

Шон улыбнулся:

— Нет, Джонни.

— Чего это вы смеетесь? — сказал Джонни. — А то давайте посмотрим, кто кого. Здорово будет. — Он вытянул руку с пистолетом, который был теперь чуть ли не в дюйме от груди Шона.

— По-моему, это ты хочешь на мне пистолет испробовать, приятель. И знаешь, что это значит? — сказал Шон.

— Слышь, Рей, — сказал Джонни, — это я напал. На копа, первым! Я! Примечай.

— Давай на этом и прекратим, — сказал Шон.

— Вы кино такое видели? Как коп преследует черномазого на крыше? Черномазый этот как бросится на него! Коп как заорет: «А-а!» — и кувырком с крыши! Черномазый так разъярился, что плевать ему было, что у того жена дома и мелюзга мал мала меньше… Черномазый этот молоток! Да!

Шону и раньше приходилось видеть подобное. Когда его послали для подкрепления брать грабителя в банке, тогда охранник тоже за два часа совершенно переменился, почувствовав в руке оружие и ощутив свою силу. Шон наблюдал, как тот себя ведет, на камере слежения. Поначалу парень был в панике, но потом оправился. Оружие в руке сделало свое дело.

И на мгновение перед ним возникло лицо Лорен на подушке: она лежит, рука под головой. Он увидел свою дочь, такую, какой она являлась ему во сне, ощутил ее запах и подумал: какая мерзость умереть, так и не увидев ее, не увидев Лорен.

Он в упор посмотрел на пустое лицо перед собой и сказал:

— Видишь того человека слева, Джонни? Того, что в дверях?

Взгляд Джонни метнулся влево.

— Ну?

— Он не желает стрелять в тебя. Не желает.

— А мне плевать, если и желает, — сказал Джонни, но Шон понял, что слова его проникли в сознание мальчишки: глаза его забегали туда-сюда.

— Но если ты выстрелишь в меня, у него выбора не будет.

— Я смерти не боюсь.

— Знаю. Но ведь штука-то в чем? Он не станет стрелять тебе в голову, ничего подобного. Мы детей не убиваем, учти. Но если выстрелит с того места, где стоит, знаешь, куда угодит пуля?

Шон старался не сводить глаз с лица Джонни, хотя взгляд его притягивал пистолет в руке мальчика, хотелось взглянуть на него, взглянуть, как там курок, не нажимает ли его Джонни. Я не хочу, чтоб меня пристрелили, думал Шон, тем более чтобы пристрелил мальчишка. Жалкая это будет смерть. Он чувствовал, что и Брендан, стоявший в десяти футах левее и приросший к полу, думает примерно то же самое.

Джонни облизнул губы.

— Она пройдет через подмышку тебе в позвоночник, старина. Ты станешь паралитиком. Видел рекламу про приют, где их держат? Ну, наверное, видел — их катают в коляске, а они все на сторону валятся, и голова у них трясется. Вот и ты станешь таким, Джонни. У тебя изо рта будет течь слюна, и ты не сможешь есть с тарелки, тебя станут кормить через зонд.

И Джонни принял решение. Шон заметил это, заметил, как что-то словно щелкнуло в темном его мозгу, погасив некий огонек, и Шона охватил безумный страх. Он понял, что мальчишка сейчас нажмет на курок, просто так, из одного желания услышать выстрел.

— Нос сломал, сволочь… — сказал Джонни, чуть-чуть поворачиваясь в сторону Брендана.

Шон сам услышал, как от удивления он коротко вздохнул, заметив, как пистолет тоже повело чуть-чуть в сторону от его тела. Он повернулся, как на треноге. Потянувшись так быстро, словно рукой его управляла неведомая сила, Шон сомкнул пальцы на пистолете, и в ту же секунду в комнату шагнул Уайти с «глоком», наставленным на грудь мальчишки. У того вырвался звук — удивленное и разочарованное «ах». Такой звук может издать ребенок, который, раскрыв рождественский подарок, находит там лишь грязный носок. И Шон, уперев ему в лоб пистолет и прижав к стенке, разоружил его.

— Вот мерзавец, — сказал Шон, покосившись на Уайти и смаргивая лившийся ручьем пот.

Джонни заплакал навзрыд, так, как может плакать только тринадцатилетний мальчишка, уверившийся, что весь мир ополчился против него.

Шон повернул его лицом к стене, заломил ему руки за спину и увидел, что Брендан только тогда смог перевести дух и что губы и руки у него дрожат. Рей Харрис стоял позади брата в глубине кухни, выглядевшей как после урагана.

Уайти шагнул к Шону, положил руку ему на плечо:

— Ну, как ты?

— Мальчишка был готов это сделать, — ответил Шон, чувствуя, что вся одежда его и даже носки мокрые от пота.

— Нет, — прохныкал Джонни, — я пошутил.

— Черт тебя дери! — Уайти приблизил свое лицо к лицу мальчика. — Запомни, сучонок, что слезы твои могут разжалобить разве что твою мать. А мы еще и не такое видели.

Шон, щелкнув, замкнул наручники на запястьях Джонни О\'Ши и, ухватив его за рубашку, втолкнул в кухню и заставил сесть на стул.

— Рей, у тебя сейчас такой вид, словно тебя из грузовика выбросили, — сказал Уайти.

Брендан стоял, прислонившись к плите, тело его обмякло, и он еле держался на ногах. Шон подумал, что эдак он упадет даже от легкого ветерка.

— Мы знаем, — сказал Шон.

— Что вы знаете? — прошептал Брендан.

Шон посмотрел на мальчишку, хлюпавшего на своем стуле, перевел взгляд на другого, немого, казалось, только и ждавшего, когда они уйдут, чтобы вернуться к своим видеоиграм. Шон был совершенно уверен, что, и освоив азбуку глухонемых и получив подспорье в лице социального работника, он, хорошенько допросив их, выяснит лишь одно: что сделали они это «просто так». Просто потому, что в руках у них был пистолет. Просто потому, что очутились на улице, по которой ехала она, и в тот самый момент. Может быть, и потому, что Рей ее недолюбливал. Потому, что их захватила сама идея. Потому, что им не доводилось еще никого убивать. Потому, что если палец лег на спусковой крючок, то надо сделать выстрел, иначе палец этот будет свербить еще долго-долго.

— Что вы знаете? — хрипло, с усилием повторил Брендан.

Шон пожал плечами. Хотел бы он иметь ответ для Брендана, но, глядя на этих двух мальчишек, он понимал, что ответить ему нечего и в мыслях его пустота. Полнейшая пустота.

* * *

На Гэннон-стрит Джимми прихватил бутылку. В конце улицы помещался дом социальной помощи престарелым, сколок с архитектуры 60-х годов из известняка и гранита, двухэтажный и длинный, протянувшийся на полквартала до самой Хеллер-Корт, улицы, заменившей пришедшую в упадок Гэннон-стрит. Джимми сел на белые ступени и стал наблюдать за жизнью улицы. Он слышал, что стариков отсюда скоро вышвырнут — Стрелка стала таким популярным местом, что хозяин собирался продать дом одному парню, специализировавшемуся на сооружении кондоминиумов для молодоженов. Пропала Стрелка. Если раньше она казалась состоятельной и чванной сестрой Плешки, то теперь даже трудно признать их за родственниц. Очень скоро здесь, наверное, все распланируют и перепланируют и, сменив само название, отрежут этот район от Ист-Бакинхема.

Джимми вытащил из кармана литровую бутылку и, посасывая бурбон, стал глядеть на то место, где он в последний раз видел Дейва в тот день, когда его увозили в машине, видел его голову в заднем стекле, и как он оглядывается, и как темнеет, размывается его силуэт, а машина отъезжает все дальше.

Жаль, что это случилось с тобой, Дейв. И вправду жаль.

Он поднял бутылку — за Кейти. Папа поймал его, детка. И уничтожил.

— Сам с собой разговариваешь?

Джимми поднял глаза и увидел Шона, вылезающего из машины. В руках у него была банка с пивом, и он улыбнулся, глядя на бутылищу Джимми:

— По какому случаю?

— Плохо ночь спал.

Шон кивнул:

— Я тоже. Меня тут чуть на тот свет не отправили.

Джимми потеснился, и Шон присел рядом.

— Как это тебе в голову пришло искать меня здесь?

— Твоя жена сказала, что, может быть, ты здесь.

— Моя жена? — Джимми никогда не делился с Аннабет тем, что ездит сюда. Господи, да она просто сыщик.

— Да, Джимми, сегодня мы их сцапали.

Джимми сделал огромный глоток, чувствуя, как трепыхается сердце.

— Сцапали?

— Да. Мы нашли убийц твоей дочери. Взяли их тепленькими.

— Убийц? — переспросил Джимми. — Во множественном числе?

Шон кивнул:

— Мальчишек, чтобы быть точнее. Тринадцатилетних мальчишек. Сына Рея Харриса, Рея-младшего, и парнишку по имени Джонни О\'Ши. Полчаса назад они сделали признание.

Джимми чувствовал, как в мозг его сквозь ухо проник нож и, пронзив его, вышел с другой стороны. Раскаленный нож этот кромсал его череп.

— Это точно? — спросил он.

— Совершенно, — сказал Шон.

— Почему?

— Почему они это сделали? Да они даже не знают. Баловались с пистолетом, а потом один из них лег на проезжей части. Машина попадает в кювет. Заело передачу, и О\'Ши кидается к машине с пистолетом; говорит, что только хотел попугать. Вместо этого раздается выстрел. Кейти бьет его дверцей, и мальчишки, как они сказали, озверели. Они преследуют ее, боясь, что она расскажет кому-нибудь о пистолете.

— А побои? — спросил Джимми, делая еще глоток.

— У Рея-младшего была хоккейная клюшка. Он на вопросы не отвечал — ведь он немой. Сидел и молчал. Но О\'Ши объяснил, что они стали бить ее, потому что очень рассвирепели, когда она стала убегать. — Он пожал плечами с таким видом, словно бессмысленность этого убийства удивляла даже его. — Маленькие мерзавцы, — сказал он, — побоялись, что попадутся, вот и убили ее.

Джимми встал. Он открыл рот, чтобы вдохнуть немного воздуха. Ноги не шли, и он понял, что опять опустился на ступеньку. Шон тронул его за локоть:

— Успокойся, Джим. Подыши, переведи дух.

Джимми видел Дейва — как он сидит на земле, ощупывая рану, оставленную ножом Джимми — длинный разрез через всю диафрагму. Он слышал его голос: «Взгляни на меня, Джимми. Пожалуйста, взгляни».