Мышляев медленно встал с топчана, переводя взгляд с Гаркуна на Заболотного и обратно, словно не в силах решить, кого удавить первым.

– Гена, – сказал он вкрадчивым голосом, – в чем дело? Где капуста, Гена?

Гаркун повернулся к нему, еще немного поморгал глазами, явно силясь понять, чего от него хотят, и смущенно отвернулся.

– Да что вы, в самом деле, – пробормотал он, – белены, что ли, объелись? Что, разве в мельнице их нет?

– Представьте себе, – язвительно сказал Заболотный, – нет и не было.

– Гена, – с нажимом произнес Мышляев. – Гена!

– Ну что – Гена? – окрысился Гаркун. – Ну, может, и забыл… Подумаешь, преступление! Или ты думаешь, что я действительно отволок их на рынок? – обиженно спросил он у Мышляева.

– Ты псих, – убежденно сказал Мышляев. – Да как же можно? Теперь я начинаю понимать, за что тебя вышибли с Гознака.

– Я вас умоляю! – голосом, полным яда и желчи, воскликнул Гаркун. – Вы еще профсоюзное собрание соберите «О недопустимом поведении, несовместимом с почетным званием российского фальшивомонетчика»…

– Не ори, сука, – прошипел Мышляев. – Не хватало еще, чтобы Кузнец тебя услышал! Баксы в мельницу, живо!

Гаркун прожег его многообещающим взглядом, но промолчал, чувствуя, что Мышляев прав. Вздыхая и возмущенно ворча себе под нос, он удалился в помещение, служившее ему рабочим кабинетом и временным жильем, и принялся шумно возиться там, выуживая из-под раскладушки обувную коробку.

– Было бы из-за чего шум поднимать, – проворчал он, появляясь в дверях. Обувная коробка была у него в руках. – Вот они, ваши баксы.

Начиная понемногу успокаиваться, Мышляев бросил в коробку мимолетный взгляд.

– Даже жалко, – сказал он. – Прямо как настоящие, ей-богу. Здесь все?

– А куда им деваться? – пожал плечами Гаркун.

– Маловато как будто, – с сомнением проговорил Мышляев. – Помнится, речь шла о сорока тысячах.

– Я не пересчитывал, – равнодушно ответил Гаркун. – Профессор, наверное, забрал. Он же собирался их препарировать.

– Я взял на анализ четыре купюры, – ответил Заболотный на безмолвный вопрос Мышляева. – Они уже уничтожены.

– Как же, уничтожены, – непримиримо пробормотал Гаркун. – Пропил, небось, с бабами, вот и все дела.

Заболотный окатил его молчаливым презрением, подошел поближе и тоже заглянул в коробку.

– Даже если бы я их пропил, – процедил он, – то недостача составила бы четыреста долларов. А здесь даже на глаз недостает гораздо большей суммы.

– Чепуха, – сказал Гаркун.

Мышляев молча вырвал у него коробку, высыпал фальшивые деньги на стол и быстро пересчитал.

– Девять шестьсот, – объявил он и повернулся к Гаркуну. Глаза его сделались похожими на пулеметные амбразуры. – Гена, я тебя сейчас выпотрошу голыми руками и разбросаю твои дерьмовые кишки по всей округе.

– Дерьма в моих кишках не больше, чем в твоих, – огрызнулся Гаркун, но тон у него был растерянный. – Погоди, не ори. Дай разобраться. Этого не может быть!

– Не может? – сдавленно просипел Мышляев.

Лицо его приобрело угрожающий лиловый оттенок, а короткие толстые пальцы неприятно шевелились, словно он и впрямь копался в чьих-то внутренностях. – Не может?! Девять шестьсот! Где еще тридцать тысяч, скотина?

Заболотный стоял в сторонке, всем своим видом давая понять, что он всегда ожидал чего-нибудь в этом роде. Этот самодовольный осел, похоже, до сих пор не понял, какими последствиями чреват этот инцидент – и для него лично в том числе.

– Погоди, – с трудом взяв себя в руки, повторил Гаркун. – Не ори ты, ради бога! От того, что ты станешь орать, лучше не сделается. Ну, хорошо, я виноват, каюсь… Но деньги стояли у меня под кроватью, а здесь все свои! Вот о чем надо думать, а не о том, у кого есть горб, а у кого нету. Ведь их же кто-то взял! В конце концов, спроси своего охранника. Может, это он и спер.

Лицо Мышляева начало мало-помалу приобретать нормальный цвет и осмысленное выражение. Слова Гаркуна направили его мысли по новому руслу.

– Охранник? – задумчиво переспросил он.

– Ну да, – сказал Гаркун. – Тот бык, которого ты привел. Мне его рожа сразу не понравилась.

– Да при чем тут рожа! – раздраженно отмахнулся Мышляев. – Если бы это был он, то он взял бы или совсем чуть-чуть, чтобы никто не хватился, или все до последней бумажки.

– А может, он хитрый, – предположил Гаркун. – Может, он как раз и рассчитывал, что ты так подумаешь.

– Постой, – сказал Мышляев. – Не лезь ты со своими умозаключениями, с мысли сбиваешь… Ну вот, все ясно. Я знаю, кто взял бабки.

– Надо же, – саркастически восхитился Гаркун. – И кто же он, этот негодяй?

В это время наверху хлопнула крышка люка, и по железному трапу забухали обутые в тяжелые кирзовые сапоги ноги. Мышляев стремительно обернулся на звук и поднял руку, призывая присутствующих к тишине. Сообразительный Гаркун схватил лежавшую на кушетке газету и жестом фокусника накрыл разбросанные по столу деньги. Мышляев засек его движение краем глаза и одобрительно кивнул.

Кузнец вошел в комнату, энергично потирая озябшие ладони. Он выглядел оживленным, поскольку ввиду отсутствия неотложных дел с самого утра возился наверху со своим вертолетом. Руки у него были перепачканы смазкой, и на лбу темнела широкая полоса того же происхождения.

– Погодка нынче – загляденье! – объявил он прямо с порога. – Только руки мерзнут. Третью зиму собираюсь снегоход смастерить, да все недосуг… А что это вы все такие молчаливые? Случилось что?

Мышляев улыбнулся и развел руками. Увидев его улыбку, Гаркун почувствовал неприятный холодок под ложечкой. Он посмотрел на Заболотного, но химик сидел верхом на колченогом табурете с самым безмятежным видом и, кажется, до сих пор не понимал, что творится вокруг.

– Видите ли, уважаемый Михаил Ульянович, – начисто забыв о своем «американском» акценте, сказал Мышляев, – мы тут обсуждали одну проблему.

Вы на днях просили у меня денег…

При упоминании о деньгах Кузнец переменился в лице. Улыбка Мышляева при этом сделалась еще шире, и Гаркун подумал, что если «господин директор» будет продолжать в том же духе, концы его улыбки сойдутся на затылке.

– Так вот, – продолжал Мышляев, – мы тут посоветовались и решили, что я был не прав. Такого ценного работника, как вы, конечно же, необходимо всячески поощрять. Признаться, я утаил от вас наличие кое-каких финансовых средств.., так сказать, оборотного капитала. В ходе обсуждения было решено выделить вам часть этих средств. Но представьте себе наше удивление, когда… В общем, вот.

Он резко сдернул со стола газету, открыв взгляду Кузнеца перевернутую обувную коробку и жалкую кучку стодолларовых купюр. Гаркун едва заметно поморщился, подумав, что Мышляев ведет себя, как полный идиот. Ну, показал он Кузнецу деньги, ну и что? Сейчас тот воскликнет «ура!» и подставит карман… Сам Гаркун на месте обвиняемого повел бы себя именно так, да и любой нормальный человек тоже.

Кузнец, однако, нормальным человеком не являлся, и Гаркун вынужден был признать, что Мышляев успел очень хорошо изучить характер гостеприимного хозяина, хотя был знаком с Кузнецом намного меньше, чем Гаркун.

Кузнец развел руками и протяжно вздохнул.

– Так и знал, что добром это не кончится, – сокрушенным тоном произнес он. – Не лежала у меня к этому душа… Но уж больно деньги были нужны, понимаете? Вопрос жизни и смерти.

– То есть деньги взяли все-таки вы? – на всякий случай уточнил Мышляев. Теперь он был мрачен, как грозовая туча.

– Ну, натурально. – Кузнец опять развел руками. – Но я верну… В смысле, вы вычтете из моей зарплаты.

– Понимаете, Михаил Ульянович, – с деланным сочувствием сказал Мышляев, – деньги нужны мне сейчас. Именно эти деньги и именно сейчас, сию минуту. Все до последней бумажки. Где вы их спрятали?

– Я не прятал, – сказал Кузнец. – Их нет.

– Как это нет? Потратили? Такую сумму? За такой срок?

– Да не потратил я. Одолжил. Кому – не скажу, хоть убейте. Все равно у него их тоже больше нет.

Гаркун прикрыл лицо ладонью, подавляя в себе желание схватить что-нибудь тяжелое и молотить Кузнеца по голове до тех пор, пока от нее не останется мокрое место. Фальшивые деньги ушли безвозвратно, причем ушли компактно, в одни руки, оставив за собой след шириной с колею от шагающего экскаватора. И кто это сделал? Чокнутый механик, бессребреник, который вспоминал о деньгах только тогда, когда очень сильно хотел есть! В этом была лютая ирония судьбы. Гаркуну хотелось завыть.

Не отнимая ладони от лица, он сквозь пальцы покосился на Заболотного. Длинная физиономия химика вытянулась еще больше. Теперь он напоминал верблюда, сдуру заглотившего железнодорожную шпалу.

Похоже было на то, что до него наконец-то начал доходить весь драматизм ситуации.

Мышляев выглядел как человек, вышедший прогуляться в погожий денек в своем лучшем костюме и неожиданно провалившийся в выгребную яму.

Было невооруженным глазом видно, как он боролся с душившей его яростью. Давай, с надеждой подумал Гаркун. Давай, Паша, давай, сволочь! Если существует какой-то выход, то найти его способен только ты. Вот он, тот самый момент, ради которого тебя стоило терпеть. Так что давай, милый, шевели извилинами!

– Присядьте, Михаил Ульянович, – сдавленным голосом сказал Мышляев. – Ситуация сложная. Надо думать, как исправить положение. Мне неприятно это говорить, особенно вам, но из песни слова не выкинешь. При всем моем уважении к вашим талантам я вынужден констатировать, что вы – вор. Обыкновенный мелкий уголовник, ухитрившийся совершить крупную кражу. Что прикажете с вами делать? Помните, как сказал герой одного из ваших детективных телесериалов? Вор должен сидеть в тюрьме!

Кузнец, который, понурившись, сидел на табурете, опять развел руками. Гаркун испытал острый приступ ненависти к этому человеку, а заодно и ко всем присутствующим.

Мышляев вынул из кармана сигареты, небрежно бросил одну в рот и чиркнул зажигалкой. Он вдруг сделался подозрительно спокойным, словно возникшая проблема уже была им решена наилучшим образом.

– Ну-ну, – миролюбиво сказал он, обращаясь к макушке Кузнеца. – Не стоит так переживать.

Сказитель

В конце концов, мы здесь все свои люди, а деньги – это всего-навсего деньги. При желании их можно заработать или.., гм.., украсть, как это сделали вы. Другое дело – доверие! Заработать его трудно, а украсть и вовсе нельзя. Совершив то, что вы совершили, вы подорвали кредит доверия, и теперь я просто вынужден перевести наши отношения на другую, более деловую основу. Не в тюрьму же вас сажать, в самом-то деле!

Нобелевская лекция

Да уж, подумал Гаркун. Хотел бы я посмотреть, как ты станешь сажать его в тюрьму. Но что же ты задумал, змей? Ведь явно же что-то задумал… Казалось бы, все просто: Кузнеца надо мочить, оборудование демонтировать, а самим разбегаться в разные стороны, пока нас тут всех не накрыли. Но у друга Паши на этот счет было собственное мнение…

– Мы поступим так, – продолжал Мышляев. – У меня есть знакомый нотариус. Сейчас мы с вами, Михаил Ульянович, нанесем ему визит и оформим документы на вашу усадьбу – купчую или дарственную, мне все равно. Регистрировать сделку я пока что не стану. Документы послужат мне залогом вашей честности. По-моему, это будет только справедливо, как вы полагаете? Мне кажется, это лучше, чем восемь лет с конфискацией имущества.

Уважаемые члены Шведской академии, дамы и господа!

– Как это? – выныривая из пучины раскаяния, удивился Кузнец. – Дом хотите отобрать? Мастерские?



– Не отобрать, а взять в залог, – сказал Мышляев. – Когда наш контракт будет выполнен в полном объеме, я порву бумаги на ваших глазах или отдам их вам на память. Это способ разрешения подобных конфликтов, принятый в цивилизованных странах.

– Я как-то даже и не знаю, – замялся Кузнец. – Боязно как-то…

По телевидению или через интернет все присутствующие, в той или иной степени, вероятно уже получили представление о Гаоми, моей далекой родине на северо-востоке Китая. Может быть, вы видели моего девяностолетнего отца, моих старших братьев и сестер, мою жену, дочку и внучку, которой исполнился год и четыре месяца. Но человека, о котором я больше всего думаю в этот момент, мою мать, вам уже не увидеть. Многие разделили мою славу после присуждения мне этой премии, многие, кроме матушки.

– Вы что, мне не доверяете? – оскорбился Мышляев. – Помилуйте, но это же смешно! И потом, я вас ни к чему не принуждаю. Господь с вами, ступайте себе за решетку. Правда, тогда и дом, и мастерские, и все, что в них есть, безвозмездно отойдет государству и будет очень быстро разворовано, испорчено и уничтожено. Это очень печальная перспектива, но вы взрослый человек и должны нести ответственность за свои необдуманные поступки.

Она родилась в 1922 году и скончалась в 1994-м. Мы похоронили ее в персиковом саду к востоку от деревни. В прошлом году пришлось перенести могилу еще дальше от деревни, потому что в том месте должна была пройти железная дорога. Раскопав могилу, мы увидели, что гроб уже сгнил и останки матушки смешались с землей. Нам ничего не оставалось, как только символически перенести часть могильной земли на новое место. Именно тогда я почувствовал, что матушка стала одним целым с землей и что, обращаясь к родной земле, я обращаюсь к ней.

Предоставляя вам выбор, я действую исключительно в ваших интересах. Решение за вами, уважаемый Михаил Ульянович.

Я был у нее самым младшим.

Кузнец вздохнул, крякнул, шумно почесал затылок и решительно хлопнул себя по коленям.

– Паспорт брать? – вставая, спросил он.

Первое, что запомнилось с детских лет — как я ходил с нашим единственным термосом в столовую коммуны за кипятком. От голода я был слабенький, по дороге термос выпал у меня из рук и разбился. Я страшно перепугался и весь день прятался в стоге сена. К вечеру я услышал, что мать зовет меня, и выбрался из стога, готовый получить взбучку. Но матушка не отшлепала меня и даже не ругала. Она лишь потрепала меня по голове и тяжело вздохнула.

– Конечно, – ответил Мышляев. – Паспорт, документы на дом и участок.., в общем, все. Умойтесь, приведите себя в порядок и поедем. Я жду вас здесь.



Когда Кузнец вышел, сильнее обычного шаркая подошвами по бетонному полу, Мышляев вскочил, словно подброшенный пружиной, и наклонился над столом, приблизив свое лицо к лицу Гаркуна.

Самое мучительное воспоминание — о том, как мы с матушкой ходили на общественное пшеничное поле подбирать колоски. Когда показался сторож, все бросились врассыпную. Матушка на своих маленьких ножках быстро передвигаться не могла, верзила-сторож настиг ее и ударил по лицу так, что она повалилась на землю. Потом забрал наши колоски и, насвистывая, удалился. Матушка сидела на земле, по разбитой губе текла кровь, этого отчаяния на ее лице мне не забыть вовек. Много лет спустя я встретил этого сторожа, уже седовласого старика, на рынке, рванулся было к нему, чтобы отомстить, но матушка удержала меня: «Сынок, этот старик совсем не тот, что тогда ударил меня», — спокойно сказала она.

– А ты, сучонок, – прошипел он, – не думай, что тебе это сойдет с рук. Тихо! – свистящим яростным шепотом прикрикнул он, увидев, что Гаркун собирается что-то сказать. – Молчи и слушай. Ты говорил, здесь есть цемент? Бери Заболотного, бери лопату, какой-нибудь бак, и чтобы самое позднее через три часа у вас было не меньше полутора кубов бетона. Свалим этого ублюдка в дренажный колодец и забетонируем.

– Я в этом не участвую! – объявил Заболотный, гордо выпрямляясь на своем табурете. – Я ученый, кандидат наук, а не чикагский гангстер!

Глубоко врезалось в память еще одно. Был праздник Середины осени[1], и мы налепили пельменей, по плошке каждому. В полдень, когда все сели за стол, к воротам нашего дома подошел пожилой нищий. Чтобы отделаться от него, я поднес ему полплошки сушеного батата. «Сами пельмени едите, — возмутился он, — а меня, старика, бататами потчуете, что вы за люди?» Тут рассердился я: «Мы тоже пельмени едим лишь пару раз в году, по маленькой плошке, разве этим наешься! Скажи спасибо, что бататы получил, а не устраивает — проваливай!» Но матушка отчитала меня и отложила половину своих пельменей в плошку нищему.

Больше всего я корю себя за тот памятный случай, когда я помогал матушке продавать капусту и — то ли умышленно, то ли нет — обсчитал одного пожилого покупателя на один цзяо, гривенник. Пересчитав выручку, я отправился в школу. По возвращении домой увидел мать всю в слезах, а плакала она крайне редко. Она не стала бранить меня, а лишь еле слышно проговорила: «Мне было стыдно за тебя, сынок».

Мышляев ловко выбросил назад руку, не глядя схватил Заболотного за грудки и рывком подтянул его к себе.

Мне было лет двенадцать-тринадцать, когда у матушки открылась серьезная болезнь легких. Из-за голода, болезней и непосильной работы для нашей семьи настали тяжелые, беспросветные дни, и надеяться было не на что. Меня одолевали скверные предчувствия, мне казалось, что в любой момент матушка может покончить с собой. Возвращаясь с работы, я первым делом громко звал ее, и, когда она откликалась, у меня будто камень с души падал. А не слыша отклика, я бросался в панике искать ее и в пристройке, и там, где мы мололи зерно. Как-то раз я обшарил все вокруг и, не найдя матушку, сел во дворе и разревелся. Тут она появилась с кипой хвороста на спине и очень расстроилась из-за меня. Я не мог признаться в своих страхах, но она будто насквозь меня видела. «Не переживай, сынок, — сказала она. — Хоть и радости в жизни нет никакой, но пока властитель преисподней не призовет меня, никуда я не денусь».

– Ты в этом участвуешь, – прошипел он, – с того самого дня, как дал согласие со мной работать.

Родился я далеко не красавцем. Из-за своей уродливой внешности в деревне нередко приходилось выносить насмешки, а в школе — и тумаки от задир-одноклассников. Когда я приходил в слезах домой, матушка утешала меня: «Никакой ты не урод, сынок. Разве у тебя носа нет или глаза? Руки-ноги на месте, где тут уродство? А вот если иметь доброе сердце и делать добрые дела, даже уродливое станет прекрасным». И потом, когда я переехал в город, бывало далее, люди образованные потешались над моей внешностью и за моей спиной, и даже в глаза. Но я вспоминал матушкины слова и спокойно приносил им извинения.

Либо хоронишь ты, либо хоронят тебя. Третьего не дано, понял? И не вздумай убежать. Из-под земли достану и размажу по всей таблице Менделеева!

Матушка была неграмотной и очень уважала тех, кто умел читать. Жили мы трудно и часто не знали, что будем есть завтра, но она никогда не отказывала мне в просьбе купить книгу или что-то из письменных принадлежностей. Сама труженица, она терпеть не могла, когда дети ленились, но меня, если я не успевал выполнить свои обязанности из-за чтения, никогда не ругала.

– Не убежит, – сказал Гаркун. – Он ведь не полный дурак, хоть и кандидат технических наук.

Когда однажды на рынок пришел сказитель — шошуды, я улизнул, чтобы послушать его, позабыв про порученную мне работу, и матушка осталась недовольна. В тот же вечер, когда она при свете масляного светильника прошивала для нас одежду на подкладке, я не выдержал и стал пересказывать ей услышанное. Поначалу она слушала нетерпеливо, потому что считала, что сказители — люди несерьезные и делом занимаются недостойным: что они могут сказать доброго? Но мало-помалу мои пересказы увлекли ее, и с тех пор в базарный день она никаких поручений мне не давала, это было молчаливое разрешение пойти на рынок и послушать что-то новенькое. Чтобы отплатить матушке за доброту, а также блеснуть своей прекрасной памятью, я живо и образно пересказывал ей услышанное днем.

И потом, я его не пущу. Мне одному столько бетона в жизни не намесить.

Вскоре меня перестал устраивать простой пересказ историй сказителя, и я стал их приукрашивать. Переделывал на ее вкус, перестраивал сюжет, а иногда даже менял концовку. Слушала меня уже не одна матушка, мою аудиторию составляли и старшие сестры, тетушки и даже бабушка. Бывало, прослушав очередную историю, матушка с глубоким беспокойством говорила, то ли обращаясь ко мне, то ли говоря сама с собой: «Что из тебя получится, когда ты вырастешь, сынок? Неужели такой болтовней будешь себе на жизнь зарабатывать?»

Кузнец вернулся, держа в руке папку с какими-то бумагами. На нем было старое драповое пальто, из-под которого выглядывал архаичный костюм в полоску, белая рубашка и чудовищно пестрый галстук шириной в ладонь. Было видно, что в этой сбруе Кузнец чувствует себя неловко и скованно.

Я понимал, что ее тревожило, потому что в нашей деревне говорливых детей не жаловали, считалось, что они могут однажды навлечь беду и на себя, и на семью. Отчасти похож на меня в детстве маленький говорун из моего рассказа «Быки», которого в деревне терпеть не могли. Матушка часто наказывала мне поменьше молоть языком, она надеялась, что я буду неразговорчивым, правильным ребенком, на которого можно положиться. Однако во мне проснулось не только поразительное умение говорить, это было еще и непреодолимое желание что-то сказать, что, вне сомнения, было очень небезопасно. Мои способности рассказчика приносили матушке радость, но в то же время ее мучили и глубокие сомнения.

– Отлично, – сказал Мышляев. – Вы превосходно выглядите, Михаил Ульянович! Очень уместно, я бы сказал.

Когда наверху глухо бухнула, захлопнувшись, тяжелая крышка люка, Заболотный снова обрел голос.

Поговорка гласит: «Легче сдвинуть горы или изменить русло реки, чем переделать натуру человека». Несмотря на усердные наставления родителей, я своей природной склонности много говорить не изменил, отсюда, будто в насмешку над самим собой, и мое имя — Мо Янь[2].

– Черт знает что! – объявил он, старательно расправляя на впалой груди свитер. – Какое хамство! Не знаю, как вы, а я не намерен терпеть подобное обращение!

Начальную школу я так и не закончил, для тяжелой работы был еще мал, силенок не хватало, вот меня и определили пасти скот на поросшем травой берегу реки. Гоня своих коров и коз мимо школьных ворот, я видел бывших одноклассников, игравших во дворе, и всякий раз на сердце ложилась печаль. Это заставило меня глубоко проникнуться тем, как это тяжело для человека — даже для ребенка — оторваться от коллектива.

– Как знаете, – устало сказал Гаркун. – Не намерены терпеть – не надо. Лично я впредь намерен продолжать жить. Вам ясно, Заболотный? Тогда айда за мной, я тут где-то лопаты видел…

Я отпускал своих подопечных пастись на берегу под бескрайним, как море, небом, где, насколько хватало глаз, простирались луга и ни души вокруг, где не было слышно человеческой речи и раздавались лишь птичьи трели. Мне было одиноко и тоскливо. Бывало, я лежал на траве и смотрел, как лениво проплывают мимо белые облака, и в голове рождалось множество причудливых фантазий. В наших краях ходило немало рассказов о лисах, которые оборачивались прекрасными женщинами. Я представлял себе, что вот-вот явится одна из этих красавиц, чтобы вместе со мной пасти скотину, но она так и не пришла. Хотя однажды из зарослей травы у меня перед носом выскочила огненно-рыжая лиса. Я перепугался так, что аж шлепнулся задом на землю. Ее давно уже и след простыл, а я все сидел и дрожал. Иногда я устраивался на корточках рядом с коровой, глядя на свое перевернутое отражение в лазури ее глаз, вел разговоры с птицами в небесах, подражая их щебету, а иногда изливал свои душевные переживания деревьям. Но ни птицы, ни деревья не обращали на меня внимания. Много лет спустя, уже став писателем, немало фантазий тех лет я включил в свои книги. Многие превозносят меня за силу образности, а некоторые любители литературы надеются, что я раскрою секрет, как я в себе эту способность выработал. На это я могу лишь горько усмехнуться.

Глава 12

Как сказал Лао-цзы, великий мудрец древнего Китая, «в удаче сокрыта неудача, несчастье может обернуться счастьем». В детстве я недоучился, с лихвой познал, что такое голод и одиночество, мучился от нехватки книг, но в силу этого, подобно писателю предыдущего поколения Шэнь Цуньвэню[3], рано приобщился к великой книге жизни. Мои походы на рынок, чтобы послушать сказителя, как раз и стали одной из страниц этой великой книги.

«Эй, моряк, ты слишком долго плавал!»

Доучиться в школе мне не пришлось, я погрузился в мир взрослых и начался долгий путь познания жизни, когда я учился слушая. Двести лет назад в моих родных местах появился Пу Сунлин[4], сказитель величайшего таланта, и многие у нас в деревнях, в том числе и я, — продолжатели заложенной им традиции. Где бы я ни находился — работал ли со всеми в поле, в коровнике или конюшне большой производственной бригады, лежал ли на теплом кане[5] с дедушкой и бабушкой и даже когда покачивался на запряженной быками телеге, — везде в ушах у меня звучало невероятное множество рассказов: волшебных историй про духов и оборотней, исторических сказаний, захватывающих и любопытных. Эти рассказы, тесно связанные с природой нашего края, с историей семей и родов, вызывали во мне острое чувство реальности.

Абзац наблюдал за Моряком четвертые сутки и при этом до сих пор оставался в живых, что полностью опровергало его домыслы по поводу подстроенной Барабаном при содействии Паука хитроумной ловушки.

Даже во сне я не мог представить, что настанет день и все это станет материалом для моих сочинений. Тогда я был лишь мальчиком, которому безумно нравились эти истории, который с упоением слушал все, что рассказывали. Тогда я, несомненно, был теистом и верил, что у всего вокруг есть душа. Большое дерево могло вызвать у меня уважение. Казалось, что птица может в любой момент превратиться в человека, а при виде незнакомца я начинал подозревать, не обратившееся ли это человеком животное. Вечером, когда после отметки трудодней я возвращался из большой производственной бригады домой, меня охватывал невыразимый страх, и для храбрости я на бегу горланил песни. У меня в то время ломался голос, я хрипел и сипел на все лады, и моим односельчанам, наверное, нелегко было слушать такое.

Собственно, это наблюдение было скорее данью привычке, чем необходимостью. Маршруты передвижений Моряка по городу менялись, судя по всему, не часто, и передвигался он по преимуществу в гордом одиночестве, пулей летая по городу в своем серебристом «бокстере». Часам к четырем дня он уже бывал изрядно «под мухой», а к вечеру муха у него вырастала в здоровенного слона. Минувшей ночью Абзац своими глазами видел, как вернувшийся из казино Моряк, распахнув дверцу машины, мешком вывалился на асфальт и добрых две минуты возился в грязи не в состоянии подняться. Шкабров уже совсем было собрался подойти к нему и выполнить заказ, но тут из подъезда выскочил здоровенный охранник и с бабьими причитаниями поволок попавшего в крутой шторм Моряка домой.

Так я и прожил двадцать один год в своей деревне, не побывав за это время нигде дальше Циндао[6], куда ездил один раз на поезде и чуть не потерялся среди огромных штабелей леса на лесопилке. Когда матушка спросила, что я видел в Циндао, я с грустью признался — ничего, одни штабеля леса. Но именно эта поездка в Циндао зародила во мне жгучее желание уехать из родных мест и посмотреть мир.

Неподражаемая манера, присущая Моряку в управлении автомобилем, давно получила широкую известность. Не было ничего проще, чем покончить с ним, повредив тормозной шланг «бокстера». Никто в огромном городе не удивился бы, узнав, что Моряк наконец расшибся в лепешку вместе со своей машиной, а заказчик, надо полагать, был бы весьма доволен подобным способом приведения в исполнение вынесенного им смертного приговора. Но при таком происшествии пострадали бы посторонние. Учитывая скорость, на которой привык ездить Моряк, посторонних трупов в этом деле могло оказаться очень много, а это было бы непрофессионально. Абзац вовсе не торопился записываться в мясники. Поэтому легкий путь пришлось с сожалением отбросить.

В феврале 1976 года меня призвали в армию, и я покинул родные места, дунбэйский[7] Гаоми, который и любил, и ненавидел. За плечами у меня был вещмешок с четырехтомником «Краткой истории Китая», купленным на деньги, которые выручила матушка от продажи своих свадебных украшений. Начался важный период моей жизни. Должен признать, что, если бы не тридцать с лишним лет громадного развития и прогресса китайского общества, если бы не политика реформ и открытости, такого писателя, как я, могло бы и не быть.

Было уже около двух, когда Абзац, ежась от холода, зашел погреться в кафе. Накануне случилась оттепель, но ночью опять подморозило. Дороги и тротуары превратились в сплошной каток, и пока что изменений не предвиделось. По улицам, мигая оранжевыми проблесковыми маячками, взад-вперед катались машины коммунальных служб, посыпая асфальт убийственной для автомобильных кузовов смесью песка и соли.

Транспорт крался по дорогам на цыпочках, тревожно светя включенными фарами и выбрасывая из выхлопных труб густые клубы пара. Садясь за столик, Абзац подумал, что с этим делом пора кончать, пока Моряк не сбил еще кого-нибудь.

Живя однообразной армейской жизнью, я с воодушевлением встретил идеологическое раскрепощение и литературный подъем восьмидесятых годов, и из мальчика, любившего слушать рассказы и пересказывать их, стал человеком, пытавшимся переложить их на бумагу. Путь этот поначалу был негладким, тогда я еще не осознал, какой богатый литературный материал представляет собой мой двадцатилетний опыт жизни в деревне. Тогда я полагал, что занятие литературой предполагает писать о хороших людях, творящих добрые дела, то есть про героев, образцовым деяниям которых нужно подражать. Поэтому хоть я и опубликовал несколько произведений, литературной ценности они не имели.

Он допивал кофе, когда на стоянке у входа в расположенный через дорогу от кафе магазин остановился дряхлый, весь покрытый вмятинами и пятнами красно-коричневой грунтовки «запорожец». Из него выбрался тучный гражданин лет пятидесяти, одетый в добротную, но основательно потертую кожаную куртку на меху и настоящие полярные унты из оленьей шкуры. Поправляя на голове меховую шапку и на ходу копаясь в бумажнике, водитель «запорожца» неторопливо направился к магазину.

Дверцу машины он не запер, и Абзацу даже через дорогу был виден торчавший в замке ключ зажигания. Укрепленный на кольце блестящий брелок мерно покачивался.

Осенью 1984 года меня приняли на факультет литературы Академии искусств Народно-освободительной армии Китая (НОАК). Там под руководством своего уважаемого наставника, известного писателя Сюй Хуайчжуна, я написал несколько повестей и рассказов, таких как «Осенний паводок», «Высохшая река», «Прозрачная краснобокая редиска» и «Красный гаолян». Именно в «Осеннем паводке» впервые появилось словосочетание «дунбэйский Гаоми», и с тех пор, подобно странствующему крестьянину-батраку, который обрел свой клочок земли, я, этакий литературный бродяга, наконец нашел себе пристанище. Должен признать, что в процессе создания моего литературного мира, дунбэйского Гаоми, я испытал очень серьезное воздействие американца Уильяма Фолкнера и колумбийца Габриэля Гарсиа Маркеса. Не то чтобы я много читал и того и другого, я вдохновился их беспримерным по дерзновенности духом, поняв, что у писателя должен быть уголок, который принадлежит ему одному. Это в повседневной жизни нужно быть скромным и уступчивым, а в литературном творчестве следует держаться высокомерно и действовать по своему произволу. Два года я следовал этим двум мастерам, прежде чем осознал, что необходимо как можно скорее избавиться от них. Вот как я написал об этом в одном эссе: они — два пылающих очага, а я — кусок льда, и если окажусь слишком близко, то растаю. В моем понимании, один писатель может испытать влияние другого в том случае, если в глубине души они в чем-то походят друг на друга, то что называется — «воедино трепещут сердца»[8]. Поэтому, хоть я и не знакомился с их произведениями основательно, по прочтении нескольких страниц стало понятно, что они делают и как. После этого стало ясно, что и как нужно делать мне.

Странный тип, подумал Абзац о хозяине «запорожца». С виду его беспечным не назовешь – уж очень он основательный и солидный. Такие обычно берегут свою собственность, как зеницу ока. Конечно, на эту ржавую жестянку вряд ли польстится даже обкурившийся подросток, но все-таки… Может быть, машина не его?

Да, подумал он, Моряк бы свой «бокстер» так не оставил. Моряк… Моряк сейчас в кабаке. Это в двух кварталах отсюда, на Покровке. Если на машине, то понадобится от силы пять минут. Немного рискованно, конечно, но зато получится, как в анекдоте про «нового русского»…

Моя задача на самом деле была несложной: писать по-своему и о своем. По-своему — значило в хорошо знакомой мне манере рыночных сказителей, так же как рассказывали мои дед с бабушкой и деревенские старики. Честно говоря, когда я рассказывал свои истории, я никогда не задумывался, кто может оказаться моим слушателем: может быть, такие, как моя матушка, или я сам. Мои рассказы поначалу были основаны на моем собственном опыте. Взять, например, получившего взбучку постреленка в «Высохшей реке» или не сказавшего ни слова мальца в «Прозрачной краснобокой редиске». Я действительно получал нагоняи от отца, сделав что-нибудь не так, и на самом деле раздувал мехи для кузнеца на строительстве моста. Конечно, личный опыт не перенесешь в рассказ именно так, как это было в действительности, каким бы необыкновенным он ни был. В прозе должна присутствовать выдумка, должна быть образность. Многие друзья считают моим лучшим произведением «Прозрачную краснобокую редиску». Я и не возражаю, и не соглашаюсь, но считаю, что «Прозрачная краснобокая редиска» — самое символичное и самое глубокое по смыслу из того, что мной написано. Этот смуглый малец с его сверхчеловеческой способностью выносить страдания и сверхчеловеческой чувствительностью — душа всего моего литературного творчества. Потом я создал немало персонажей, но ни один не близок моей душе так, как он. Или если выразиться по-другому, среди всех созданных писателем героев всегда есть один ведущий. Для меня таков этот молчаливый малец. Ни слова не говоря, он уверенно ведет за собой самых разных людей, и на сцене дунбэйского Гаоми разыгрывается страстное представление.

Додумывал он эту мысль уже на ходу, лихорадочно напяливая плащ и нахлобучивая на голову свою дурацкую шляпу с узкими полями. Слава богу, что хоть чемодан остался дома…

О себе много не расскажешь, и, когда запас своего опыта иссякает, приходится рассказывать о других. И вот из глубин моей памяти, будто солдаты по тревоге, собираются рассказы о моих родственниках, об односельчанах, а также истории о предках, слышанные когда-то от стариков. Все они с надеждой смотрят на меня, ожидая, когда я напишу о них. Мой дед, бабушка, отец, мать, старшие братья и сестры, тетушки и дядья, моя жена и дочь — все они появляются на страницах моих произведений. В эпизодах участвуют и многие земляки из дунбэйского Гаоми. Конечно, после литературной обработки и превращения в героев произведений их образы превосходят жизненные прототипы.

Он натянул перчатки, перебежал через дорогу и с самым непринужденным видом открыл дверцу «запорожца». Двигатель чихнул и ожил, заставив старую машину затрястись. Все вокруг вибрировало и дребезжало, сиденье оказалось придвинутым слишком близко к приборной панели. Абзац задним ходом выкатился со стоянки, пытаясь на ходу отодвинуть сиденье подальше. На вход в магазин он не смотрел: все равно путь к отступлению был отрезан.

В моем последнем романе — «Лягушки» — фигурирует образ моей тетушки. После присуждения мне Нобелевской премии множество журналистов стали осаждать ее с просьбами дать интервью. Поначалу она терпеливо отвечала на вопросы, но вскоре ей это страшно надоело, и она сбежала в уездный город, чтобы укрыться у сына. Я действительно писал роман с нее, но моя тетушка отличается от героини романа, как небо и земля. В романе она своевольна и деспотична, а иногда действует чуть ли не как разбойник с большой дороги, а моя тетушка в жизни доброжелательна и приветлива, образец жены и любящей матери. Жизнь тетушки на склоне лет была счастливой и полной; а в романе она с годами потеряла сон из-за невыносимых душевных мучений и бродила как привидение по ночам в своем черном халате. Я благодарен тетушке за ее снисходительное отношение, она ничуть не рассердилась на меня за то, что я изобразил ее совсем другой. Я отношусь к ней с большим уважением еще и за то, что она верно понимает непростую связь между литературным персонажем и реальным человеком.

Несмотря на свой предынфарктный внешний вид, «запорожец» бежал на удивление бойко. Стрелки на приборах прыгали, как сумасшедшие, от одного крайнего значения до другого, двигатель тарахтел, как газонокосилка на полном ходу, в багажнике что-то громыхало и булькало. В углу лобового стекла была прилеплена бумажка с изображением легкового автомобиля и надписью «Общественный инспектор ГИБДД». Эта надпись более или менее объясняла беспечность хозяина машины: он просто не мог поверить, что кто-то наберется наглости угнать машину общественного инспектора.

Когда скончалась матушка, меня охватило такое огромное горе, что я решил посвятить ей роман. Это роман «Большая грудь, широкий зад». Как только замысел обрел форму, я был настолько переполнен эмоциями, что набросал первый вариант романа объемом в полмиллиона иероглифов всего за восемьдесят три дня.

По случаю пасмурной погоды неоновая вывеска над входом в ресторан уже полыхала переливами красного, зеленого и синего огня. Машин на стоянке почти не было, и Абзац издали увидел серебристый «бокстер», казавшийся совсем маленьким по сравнению со стоявшими рядом «вольво» и «мерседесом».

Красивая машина, подумал Абзац, разгоняя свою ржавую тележку до немыслимой скорости – девяносто километров в час. Слишком красивая машина.

В романе «Большая грудь, широкий зад» я беззастенчиво использовал материалы, связанные с жизнью самой матушки, однако чувства и характер матери в книге или полностью выдуманы, или списаны со многих матерей дунбэйского Гаоми. И хотя я написал «Посвящаю духу моей матери на небесах», на самом деле роман посвящен всем матерям Поднебесной. Это проявление того же сумасбродного притязания, что и мое стремление воплотить в крошечном дунбэйском Гаоми весь Китай и даже весь мир.

Не соответствует внутреннему облику водителя. Ничего, это мы сейчас поправим…

При въезде на стоянку «запорожец» сильно занесло на льду, и Абзац чуть было не промазал. Рискованно, черт, подумал он, изо всех сил выравнивая машину. Вот влеплюсь сейчас в «мере» и что тогда?

Творческий процесс у каждого писателя имеет свои особенности, замысел и источник вдохновения для каждого моего произведения тоже не совсем одинаковы. Одни, такие как «Прозрачная краснобокая редиска», обязаны своим рождением миру вымысла, другие, например «Чесночные напевы», — основаны на реальных событиях. Но лишь в сочетании с личным опытом человека и этот мир вымысла, и действительность становятся, в конечном счете, литературным произведением с ярко выраженной индивидуальностью, с типичными персонажами, имеющими немало выразительных подробностей, с богатым языком и оригинальной композицией. Стоит отметить, что именно в «Чесночных напевах» я ввожу как одного из главных героев реально существующего сказителя и певца. К моему великому сожалению, я использовал настоящее имя этого сказителя, хотя, конечно, все, что он делает в романе, придумано. Такое у меня случается нередко: вначале я использую настоящие имена в надежде обрести от этого некую близость к героям. Но в конце работы над книгой, когда я собираюсь изменить их имена, возникает ощущение, что это уже невозможно. Поэтому бывает, что люди с такими же именами, как у героев моих книг, приходят к моему отцу, чтобы выразить свое неудовольствие. Отец приносит извинения и в то же время призывает не принимать этого близко к сердцу. «Вот, например, первая фраза из ‘Красного гаоляна’ — ‘Мой отец, это бандитское отродье’ — меня не огорчает, так с чего и вам переживать?»

Ему удалось справиться с управлением буквально в последнюю секунду. Нахально вздернутый нос старенького «запорожца» с неприятным лязгом протаранил задний борт «порше». Хрустнул пластик, зазвенело стекло, и в то же мгновение сигнализация «бокстера» принялась истерично вопить, оглашая улицу пронзительным воем и улюлюканьем. Уцелевшие фонари замигали, сопровождая этот оглушительный шум световыми эффектами.

Абзац быстро приоткрыл дверцу «запорожца» со своей стороны, но выходить пока не стал, дожидаясь развития событий. Долго ждать ему не пришлось: стеклянные двери ресторана распахнулись, как от сильного порыва ветра, и на крыльцо выскочил Моряк. Он был без куртки, полы пиджака трепетали на резком декабрьском ветру, а в левом кулаке белела прихваченная со стола ресторанная салфетка.

Наибольшей трудностью при написании «Чесночных напевов», произведения, в котором описывается происходящее в современном обществе, для меня было не то, осмелюсь ли я подвергнуть критике темные общественные явления, а то, что из-за яростных эмоций и гнева верх над литературой может взять политика, и роман тогда превратится в репортаж о событии в обществе. Как член общества писатель, конечно, имеет свою позицию и свою точку зрения; но при создании произведения он должен выступать как гуманист, и люди у него должны оставаться людьми. Лишь тогда литература сможет не только отталкиваться от какого-то события, но и идти дальше его, не только интересоваться политикой, но и превосходить ее.

На мгновение Моряк замер на месте, издалека оценивая степень разрушений и явно будучи не в силах поверить собственным глазам, потом лицо его закаменело, превратившись в маску священного гнева, и он пулей бросился вниз по ступенькам.

Двое или трое прохожих остановились, с интересом наблюдая за этой корридой. Удивить московского обывателя чем бы то ни было – задача не из легких, но на сей раз Абзац, похоже, ухитрился с ней справиться. Перед тем как выбраться из машины и с места в карьер включить вторую космическую, он успел расслышать чье-то одобрительное замечание по поводу суммы, в которую обойдется ремонт «бокстера».

Долгое время моя жизнь была полна лишений, и, возможно, благодаря этому я приобрел довольно глубокое понимание человеческой природы. Я знаю, что такое настоящая храбрость, понимаю, что такое настоящее сострадание. Я знаю, что в душе каждого человека есть некая туманная область, где трудно сказать, что правильно и что неправильно, что есть добро и что есть зло. Как раз там и есть где развернуться таланту писателя. И если в произведении точно и живо описывается эта полная противоречий, туманная область, оно непременно выходит за рамки политики и обусловливает высокий уровень литературного мастерства.

Потом он обернулся, проверяя, близко ли Моряк, трусливо втянул голову в плечи и бросился наутек, придерживая на голове шляпу и путаясь в полах старомодного плаща.

– Стой, падло! – разъяренным быком взревел Моряк, пускаясь в погоню. – Стой, сучара! Урою гниду!

Наверное, утомительно слушать, как я говорю и говорю о своих произведениях, но моя жизнь тесно связана с ними, и если я не буду говорить о них, то не знаю, о чем еще и говорить. Поэтому надеюсь, вы меня простите.

Абзац на бегу ухмыльнулся краешком рта. Конечно, такому авторитетному господину, каким привык считать себя Моряк, не пристало гоняться по улицам с салфеткой в руке за каким-то лохом. Это ему, как говорится, «не в уровень», но бывают случаи, когда рефлексы оказываются сильнее разума. И дело тут даже не в деньгах. Ведь не мог же Моряк всерьез рассчитывать на возмещение убытков со стороны владельца древнего «запора» и смешной шляпы с узкими полями! Сейчас разъяренный бандит хотел только одного: догнать наглеца и для начала накостылять ему по шее.

Сворачивая в проходной двор, Абзац расчетливо наступил на бугристый нарост грязного льда, образовавшийся под водосточной трубой. Нога, как и следовало ожидать, поехала в сторону, и он неловко приземлился на одно колено, что дало Моряку возможность заметно сократить дистанцию. Растопыренная пятерня скользнула по рукаву поношенного плаща, норовя вцепиться и рвануть, но Абзац каким-то чудом вывернулся и бросился в глубину проходного Двора, увлекая за собой преследователя.

В своих ранних произведениях я выступал как современный сказитель, укрывающийся за литературным стилем, но начиная с романа «Сандаловая казнь» я наконец вышел из-за кулис на авансцену. Если мою раннюю прозу можно назвать разговорами с самим собой, а не с читателем, то в этом романе я уже представлял, как стою на площади и веду живой и образный рассказ перед многочисленными слушателями. Это общемировая, но в еще большей степени китайская, литературная традиция. Одно время я активно изучал западную модернистскую литературу и экспериментировал с самыми разными формами изложения, но в конце концов вернулся к традиции. Конечно, это было возвращение не без внесения нового. Стиль «Сандаловой смерти» и последующих романов продолжает традиции китайской классической прозы и в то же время использует опыт западных литературных приемов. В области литературы новшество в основном и является результатом подобного смешения. Это не только смешение отечественной литературной традиции с литературными приемами других стран, но и привлечение иных видов искусства. В романе «Сандаловая смерть», например, присутствует популярная местная разновидность пекинской оперы[9], а питательной средой для некоторых моих ранних произведений были изящные искусства, музыка и даже акробатика.

Несмотря на избыточный вес и развеселый образ жизни, Моряк был в приличной спортивной форме, чему немало способствовали ежедневные посещения тренажерного зала. Это было хорошо: больше всего Абзац боялся, что запыхавшийся преследователь откажется от продолжения погони и махнет рукой, приняв решение вычислить своего обидчика по номеру машины. Тот, однако, даже не думал отступать, хотя раздававшееся за спиной у Абзаца тяжелое пыхтение яснее всяких слов говорило о том, что бегать Моряк отвык.

Напоследок позвольте сказать пару слов о романе «Жизнь — мучение, смерть — не избавление». Китайское название романа взято из буддийских священных книг, и, насколько мне известно, переводчики из разных стран долго ломают голову, как его передать. Я не большой знаток буддийских канонов, и мое представление о буддизме, конечно же, весьма поверхностное. Выбрал я это название потому, что, как мне кажется, немало основных идей буддизма являют собой поистине вселенское сознание, и в глазах буддиста многие распри в мире людей абсолютно не имеют смысла. С этой возвышенной точки зрения мир людей полон скорби. Но мой роман не проповедь; в нем я пишу о судьбе человека и о человеческих чувствах, о человеческой ограниченности и снисходительности, а также о том, какие усилия прилагают люди и на какие идут жертвы в поисках счастья и отстаивании своей веры. Лань Лянь, персонаж романа, который в одиночку противостоит веяниям эпохи, с моей точки зрения — настоящий герой. Прототипом этого персонажа стал крестьянин из соседней деревни. Маленьким я часто видел, как он толкал мимо нашего дома скрипучую тележку на деревянных колесах. Тележку тащил хромой мул, а мула вела на своих маленьких бинтованных ножках жена этого крестьянина. В коллективном обществе того времени эта необычная трудовая артель была настолько странным и отсталым явлением, что нам, детям, они казались шутами гороховыми, идущими против веления времени. Это вызывало у нас такое негодование, что мы забрасывали их камнями. Спустя много лет, когда я начал писать, этот крестьянин и эта картина всплыли у меня в мозгу, и я понял, что однажды напишу о нем книгу, что рано или поздно поведаю о нем миру. Но лишь в 2005 году, когда я увидел на стене в одном буддийском храме изображение колеса Сансары[10], мне стало ясно, как именно я напишу эту книгу.

Ну, и хватит, пожалуй, подумал Абзац, бомбой влетая в какой-то подъезд. В нос ударила кошачья вонь. \"Подходящее место, – подумал он. – В Москве навалом мест, словно нарочно предназначенных для убийства, и это, похоже, одно из лучших. Во всяком случае, грязь и вонь отлично гармонируют с внутренним обликом Моряка.

Он остановился и резко повернулся лицом к преследователю. Моряк был тут как тут. С торжествующим рычанием он подскочил к Абзацу, схватил его обеими руками за лацканы плаща и тряхнул так, что смешная шляпа с узкими полями бесшумно упала на пол и покатилась по заплеванным ступенькам.

Присуждение мне Нобелевской премии вызвало некоторую полемику. Поначалу я решил, что объектом этой полемики являюсь я, но постепенно понял, что это не имеет ко мне никакого отношения. Я наблюдал за разыгрывающимся вокруг меня представлением, как зритель в театре. Видел, как лауреата премии осыпают цветами, забрасывают камнями и поливают грязью. Я боялся, что его раздавят, но он с усмешкой выбрался из-под цветов и камней, утерся от грязи, спокойно отошел в сторону и обратился к толпе.

– Отбегался, чемпион, – прохрипел Моряк. – Теперь молись, козья морда! Знаешь, на какие бабки ты попал?

– Эй, Моряк, – сказал ему Абзац, – ты слишком долго плавал. Меня просили передать тебе привет.

Для писателя лучший способ высказаться — положить свои слова на бумагу. Все, что я хочу сказать, вы найдете в моих книгах. Слово сказанное унесет ветер, а слово, написанное кистью, переживет века. Надеюсь, у вас достанет терпения почитать мои книги, хотя, конечно, я не могу заставить вас читать их. И даже если вы прочтете их, я не уверен, что вы перемените свое мнение обо мне. Еще не было такого писателя, произведения которого нравились бы всем, тем более в такое время, как сегодня.

– Чего? – тупо спросил Моряк, от растерянности переставая трясти свою казавшуюся беззащитной жертву. – Какой, на хрен, привет? От кого?

Я предпочел бы больше не говорить ничего, но сегодня по этому случаю мне приходится говорить, и я скажу лишь еще несколько слов.

– От Валентины Коровиной, – ответил Абзац, вынимая правую руку из кармана. – Она тебя ждет не дождется.

Я — сказитель и хочу рассказать следующие истории.

Пятидюймовое лезвие складного ножа раскрылось с негромким щелчком. Глаза Моряка испуганно округлились: он понял. Его руки напряглись, пытаясь оттолкнуть Абзаца, но было поздно: двенадцать сантиметров холодной, хорошо отточенной стали легко прошли сквозь одежду и расслоили мышцы живота, заставив Моряка издать длинный свистящий вздох.

В 1960-е годы, когда я учился в третьем классе, мы всей школой пришли на выставку, посвященную страданиям в старом обществе, где по указанию учителя заливались горькими слезами. Чтобы учитель видел, какой я молодец, я слез не утирал. И вдруг увидел, что кое-кто из одноклассников украдкой плюет на руки и размазывает слюну по лицу, чтобы выдать ее за слезы. А еще среди плакавших по-настоящему и изображавших, что плачут, я увидел одного мальчика без единой слезинки на лице, который не издал ни звука и даже не закрывал лицо руками. Он просто смотрел на нас широко открытыми глазами, в которых стояло выражение не то изумления, не то конфуза. После посещения выставки я доложил о поведении этого ученика учителю, и тот был в назидание наказан. Спустя годы, когда я покаялся учителю в том, как мне стыдно за этот донос, учитель сказал, что в тот день с тем же к нему пришло больше десятка человек. Одноклассник этот умер лет за десять до того, и всякий раз, когда я вспоминал о нем, меня мучила совесть. Но я вынес из этого случая одну важную истину: когда все вокруг плачут, кому-то может быть позволено и не плакать. Тем более когда слезы притворные.

Абзац отстранился от своей жертвы на вытянутую руку, чтобы не запачкаться кровью. Ему нечасто приходилось убивать людей вот так, глаза в глаза, и он подумал, что это не самое приятное занятие. Посеревшее лицо Моряка сейчас не выражало ничего, кроме безграничного тупого недоумения, и это выражение очень не понравилось Абзацу. Глядя во внезапно заслезившиеся глаза человека, который был уже на девяносто процентов покойником, он в который уже раз с неприятным холодком подумал, что мог ошибиться, присвоив себе право судить и приводить в исполнение приговоры.

А вот еще одна история. Более тридцати лет назад я еще служил в армии. Однажды вечером, когда я сидел в кабинете и читал, открылась дверь и вошел какой-то высокий офицер. Он глянул на место передо мной и пробормотал себе под нос: «Хм, ни души…» Тут я вскочил и громко заявил: «А я не человек, что ли?» У того под моим взглядом аж уши побагровели, и он в смущении удалился. Я долго потом ходил довольный собой, считая себя этаким удальцом, но прошло много лет, и я мучаюсь из-за этого.

Моряк покачнулся, закрывая глаза, и тогда Абзац снова ударил его ножом, на сей раз нацелив испачканное кровью лезвие под подбородок. «Э-к!» – сдавленно сказал Моряк, подавившись сталью. Абзац нажал посильнее, вгоняя нож до конца, а потом выпустил скользкую от крови рукоятку, одновременно оттолкнув обмякшее тело ногой. Моряк скатился по ступенькам, пачкая их кровью.

А теперь моя последняя история, ее много лет назад рассказал мне мой дед. Однажды восемь каменщиков, отправившихся на заработки, укрылись от грозы в ветхом храме. Снаружи раздавались раскаты грома, за воротами храма один за другим прокатывались огненные шары, в воздухе вроде бы даже слышался рев дракона. У всех душа в пятки ушла, лица побледнели. «Должно быть, кто-то из нас совершил страшное деяние и вызвал гнев небес. Пусть совершивший это сам выйдет из храма и примет наказание, чтобы избавить невинных». Никто, естественно, выходить не пожелал. Тогда еще один предложил: «Раз никто выходить не хочет, давайте все бросим наружу свои шляпы. Чья шляпа вылетит в ворота, тот это деяние и совершил, того мы и попросим выйти и принять наказание». Стали они бросать свои соломенные шляпы. Семь шляп под силой ветра залетели обратно в храм, и лишь одна вылетела через ворота. Все насели на этого восьмого, чтобы он вышел и понес наказание, а когда он, как и следовало ожидать, отказался, подхватили и выбросили за ворота. Все, наверное, уже догадались, чем закончилась эта история: как только этого человека вышвырнули, ветхий храм тут же обвалился.

Абзац спустился следом, на ходу снимая перчатки. Он на секунду задержался, чтобы пощупать пульс. Как и следовало ожидать, пульса не было.

Я — сказитель.

Абзац равнодушно перешагнул через тело. В это время где-то наверху щелкнул замок, и с протяжным скрипом открылась дверь квартиры. Внимательно глядя под ноги, чтобы не испачкать кровью подошвы, Абзац вышел из подъезда и аккуратно прикрыл за собой дверь.

Благодаря своим историям я получил Нобелевскую премию по литературе.

Сделав небольшой крюк дворами и по дороге избавившись от окровавленных перчаток, маскарадных очков и плаща, он вернулся на Покровку и смешался с толпой. В короткой кожаной куртке было прохладно, резкий ветер ерошил волосы на непокрытой голове. На площади Покровских ворот Абзац поймал такси, с удовольствием окунувшись в пахнущее бензином и синтетической обивкой сидений сухое тепло автомобильного салона.

После присуждения мне премии произошло немало ярких событий, и это еще больше укрепило мою убежденность в существовании правды и справедливости.

– Куда поедем, командир? – спросил водитель.

Отныне я и дальше буду рассказывать свои истории.

– Прямо, – ответил Абзац, – На северо-восток, а потом строго на север.

Благодарю всех присутствующих.

– Ага, – сказал водитель, – ясно. На север – это по Полярной звезде, что ли?

7 декабря 2012 года

– Ну, если у вас нет компаса, то, конечно, по Полярной звезде.

Водитель рассмеялся и плавно тронул машину с места. Включать счетчик он не стал. Абзац равнодушно покосился на привинченную к крышке бардачка табличку с грозным окриком: «Не курить!», достал пачку, зубами вытянул из нее сигарету, чиркнул колесиком зажигалки и окутался облаком дыма.

Водитель потер указательным пальцем заметно искривленную переносицу, вынул из кармана куртки плоский серебряный портсигар с выбитым на крышке орлом и тоже закурил. Он не задавал вопросов, хотя это стоило ему больших усилий.

– Ты не заболел? – спросил у него Абзац.

– Да нет как будто, – ответил тот, плавно притормаживая перед перекрестком. – А что, похоже?

– Очень. Ты ведешь машину почти как нормальный человек. Это тревожный симптом.

– Я взял эту телегу под честное слово, – объяснил Паук. – Не могу же я после этого ее разбить!

А у тебя.., гм.., все в порядке?

– Как обычно, – равнодушно отозвался Абзац. – Живые продолжают жить и делать глупости, а мертвые мертвы. В этом глупом мире почему-то не происходит ничего нового.

– Ба! – воскликнул Паук. – Ты не обижайся, но в этих рассуждениях мне чудится что-то знакомое.

Они сильно напоминают мне крокодиловы слезы.

– Я не обижаюсь, – сказал Абзац. – Наверное, в этом есть сермяжная правда. К сожалению, она скрыта так глубоко, что я не могу ее разглядеть.

– Это потому, что ты посеял свои черные очки с оконными стеклами, – сказал Паук. – Но тебе не кажется, что пора вернуться к нашим баранам?

– Кстати, о наших баранах, – поудобнее устраиваясь на сиденье, сказал Абзац. – Откуда ты, черт подери, взялся? Да еще и на таксопарковской машине. Что это за цирк?

– Цирк был, когда ты на чужом «запорожце» таранил тачку Моряка. Ей-богу, я так смеялся, что чуть было вас не упустил.

– Это не ответ, Паучилло, – сказал Абзац. – Ты что, за мной следил?

– Старался, во всяком случае. Следить за тобой – занятие не для слабонервных. Но я ориентировался по Моряку. Достаточно было найти его, и ты немедленно обнаруживался где-то поблизости.

– А зачем это тебе понадобилось?

– Спроси что-нибудь полегче. Во-первых, мне было любопытно. Торговля сейчас идет совсем вяло, так почему бы не развлечься? Это интереснее, чем смотреть боевики по телевизору.

– А во-вторых?

– Во-вторых? – Паук смущенно рассмеялся. – Во-вторых, заказчик – нервный тип. Он из тех недотыкомок, которых каждый дурак считает своим долгом развести на пальцах. Он, видишь ли, боится, что я затеял аферу с целью выманить у него эти несчастные пять штук. А безумие, как известно, довольно заразительная штука. В общем, мне показалось, что будет спокойнее, если я все увижу своими глазами.

– Болван, – сказал Абзац. – За такие дела тебе знаешь, что полагается? И потом, много ли ты увидел?