Но теперь…

«Надо же – такое – в XX веке, – поражалась Мэри в одной из дневниковых записей ближайшего уик-энда. – Поглядите на Лондон – поглядите на все эти толпы лишившихся крова и имущества, на изможденных людей – в одном только Эйлсбери.

За эту неделю я увидела больше страданий и нищеты, чем когда-либо прежде.

Просто не могу подобрать слова, чтобы описать свои чувства по поводу всего этого. Я знаю лишь – меня сподвигли на более глубокое и широкое осознание тех страданий, которые приносит война. Я знаю лишь – мне стало известно о человеческих страданиях и тревогах больше, чем когда-либо прежде.

О Господи, не оставь бездомных и встревоженных.

Я видела так много озабоченных, печальных, потерянных выражений лица – и очень много храбрости, оптимизма, здравого смысла»[581].

Два дня спустя, 23 сентября, в понедельник, Мэри прочла новость о том, что потоплен «Сити оф Бенарес», а с ним погибло множество детей. «Упокой, Господи, их души, – записала она вечером в дневнике, – и помоги нам стереть проклятие Гитлера и избавиться от самого омерзительного бремени, какое мир когда-либо налагал на человечество». После этой трагедии ее отец распорядился «остановить дальнейшую эвакуацию детей за океан»[582].

Вдали стреляли зенитки и разрывались снаряды, но в Темнице поместья Чекерс царил покой – и дух истории, овеянный благожелательным присутствием призрака леди Марии. Какие бы жестокие и жуткие рассказы ни слышала Мэри каждый день, по вечерам она имела возможность укрыться в своем милом доме, где о ней заботилась Монти (Грейс Лэмонт, экономка Чекерса) и где компанию Мэри составляла Памела, ожидавшая появления на свет своего ребенка. Неожиданно получилось так, что Карнак Риветт, врач Памелы, тоже стал более или менее постоянным жильцом дома – к большому неудовольствию Клементины. Она считала его присутствие и угнетающим, и смущающим, тем более что поместье Чекерс не являлось личной собственностью семейства Черчилль, а принадлежало правительству. Она говорила Памеле: «Дорогая, ты должна осознавать, что это официальная резиденция, поэтому довольно неловко, если этот доктор каждый вечер сидит вместе со всеми за ужином»[583].

Риветт часто оставался ночевать, заявляя, что должен находиться в доме, поскольку роды могут начаться в любой момент.

Но Памела подозревала, что Риветтом движет иной мотив – страх. Она полагала, что доктор страшно напуган бомбежками Лондона и явился в Чекерс, надеясь, что здесь он будет в безопасности.

Ее ребенок должен был родиться в ближайшие три недели.

Джон Колвилл выехал из Чекерса в воскресенье днем, после чая. Он отправился в Лондон поужинать у родителей – на Экклстон-сквер, близ вокзала Виктория. Только они собрались сесть за стол, завыли сирены, и вскоре над головой послышался гул немецких бомбардировщиков. Колвилл поднялся наверх, в одну из спален. Погасив свет, он опустился на колени у окна, чтобы посмотреть, как происходит налет. Все выглядело совершенно нереально: бомбы падают на твою столицу, на твой дом – но в этом явно виделась и какая-то красота, которую он попытался описать в дневнике перед тем, как лечь спать.

«Эта ночь, – писал он, – выдалась безоблачной и звездной, над Вестминстером поднималась луна. Не могло быть зрелища прекраснее, и зенитные прожекторы, лучи которых пересекались на горизонте, и звездообразные вспышки в небе, там, где рвались снаряды, и зарево далеких пожаров – все это лишь обогащало эту сцену. Она была и величественна, и ужасна: судорожное гудение вражеских самолетов над головой; грохот орудий ПВО там и сям; при выстрелах этих орудий – огни, чем-то напоминающие светящиеся окна электричек в мирное время; и мириады звезд на небосводе, подлинных и искусственных. Нигде никогда не было такого разительного контраста между великолепием природы и человеческой низостью»[584].

Глава 50

Гесс

Это было странное письмо. Английская сеть цензоров пристально следила за всей корреспонденцией, попадающей в страну и покидающей ее, и это послание, отправленное 23 сентября из Германии, тут же привлекло внимание перлюстраторов. Внешний конверт был адресован пожилой британке, некоей «миссис В. Робертс», однако внутри находился второй конверт, а также инструкции, предписывавшие переслать его одному выдающемуся шотландцу – герцогу Гамильтону.

Во втором конверте цензоры обнаружили письмо, смутившее их своей таинственностью. В тексте предлагалось встретиться в каком-нибудь нейтральном городе – например, в Лиссабоне. Вместо подписи стоял лишь инициал «А.».

Цензоры передали эти конверты вместе с их содержимым британской службе контрразведки (МИ-5), где они и остались. Герцог узнал об их существовании лишь весной, через шесть месяцев после того, как они были посланы[585].

– Билеты, пожалуйста, – чревовещает кондуктор.

Глава 51

– ЧРЕВОТОЧИНА! ЧРЕВОТОЧИНА! ЧРЕВОТОЧИНА!

Убежище

Кто-то дергает стоп-кран, но прежде чем поезд успевает остановиться, чревовещают уже все пассажиры в вагоне.

Немецкие воздушные налеты на Лондон делались все интенсивнее: Геринг стремился развеять флер неудачника, окружавший его все плотнее и заставлявший тускнеть сияние его белой формы и блеск медалей. Каждую ночь десятки бомбардировщиков волнами шли на Лондон, подвергая его безудержным атакам, хотя официально Германия по-прежнему твердила, что люфтваффе атакует лишь военные цели.

Певец в стиле кантри-энд-вестерн застывает на сцене, подобно манекену.

– Останься на ночь и еще чуть-чуть подольше… – В голосе его слышится легкий призвук чревовещания. Слушатели беспокойно ерзают в креслах.

Однако на самом деле оно – открыто, как никогда, – вело войну против мирного населения британской столицы. Стоит упомянуть хотя бы «парашютные мины» – бомбы, летевшие туда, куда их гнал ветер. В каждой содержалось 1500 фунтов фугасной взрывчатки. Такая бомба могла уничтожить все живое и неживое в радиусе 500 ярдов. Изначально их разработали для борьбы с кораблями. На земле такие бомбы впервые применили 16 сентября, когда 25 парашютных мин сбросили на Лондон. Они спускались в странной и зловещей тишине. Вселяемый ими ужас лишь усилился, когда 17 из них не взорвались – вынудив эвакуировать целые кварталы, пока эти бомбы не обезвредят специально подготовленные саперы Королевского военно-морского флота.

– Сними свой плащ, швырни его небрежно… Сомнений больше нет.

– ЧРЕВОТОЧИНА! ЧРЕВОТОЧИНА! ЧРЕВОТОЧИНА!

Такие мины вскоре начали сбрасывать все чаще. В записке, направленной Исмею 19 сентября, в день, когда люфтваффе применило 36 этих устройств, Черчилль отмечал, что применение парашютных мин «открыто демонстрирует, что противник совершенно отказался от всех попыток сделать вид, будто он метит в военные цели»[586]. Он предложил наносить ответные удары, выпуская аналогичные средства над немецкими городами (в тех же количествах). С безжалостным весельем он предложил заранее публиковать список немецких городов, которые станут объектом такой бомбардировки, – чтобы в стане врага нарастало ожидание беды. «Не думаю, что им это понравится, – писал он, – к тому же нет никаких причин для того, чтобы не устроить им период тревожной неопределенности».

– Ну почему ты не останешься подольше…

Тела лежат в проходах в три слоя, общее число погибших – 123 человека.

Когда немцы переключились на ночные рейды, жизнь в Лондоне ужалась до светлого времени суток, которое по ходу осени съеживалось с ужасной неотвратимостью (а расположение столицы на довольно высокой северной широте только ускоряло этот процесс). Эти налеты породили своего рода парадокс: вероятность того, что в конкретную ночь конкретный человек погибнет из-за бомбежки, была ничтожной, однако вероятность того, что в эту ночь в Лондоне кто-то где-то погибнет под бомбами, составляла 100 %. Получалось, что безопасность – это лишь счастливый случай. Один мальчик, когда его спросили, кем он хочет быть, когда вырастет (пожарным, летчиком и т. п.), ответил:



Выживает не более одного процента инфицированных. Выжившие объединяются в разбойничьи отряды. Они выскакивают из развалин зданий и чревовещают в лицо прохожим: «Нам нравится Нью-Йорк!» или же высовывают головы из окон машин и чревовещают: «Удачного вам дня!»

Тошнотворный запах гнилой крови висит над мегаполисами, словно смог.

– Хочу быть живым[587].

– Зрелище, вполне достойное Голливуда!



Ким часто путешествует на отдаленные заставы в джунглях, в Антарктиду, на другие планеты. Вот отрывок из венерианского дневника Кима.

Многие десятки лондонцев действительно погибли, и наступление ночи само по себе становилось источником страха, но дневная жизнь оставалась до странности обыденной. В магазинах на Пикадилли и на Оксфорд-стрит по-прежнему толпились покупатели, а в Гайд-парке собиралось множество любителей солнечных ванн – оптимистов, более или менее уверенных, что немецкие бомбардировщики не пролетят над головой, пока не начнет смеркаться. Пианистка Майра Хесс ежедневно выступала с концертами в Национальной галерее на Трафальгарской площади – в час ланча, чтобы избежать вечерних налетов. Зал неизменно был полон, многие слушатели даже сидели на полу, но под рукой у каждого имелся противогаз – на всякий случай. Аудитория нередко чуть не плакала, а аплодисменты были «громогласными и очень трогательными», как отмечала Молли Пантер-Даунз, один из авторов журнала New Yorker[588]. Время от времени пианистка демонстрировала эксцентричные трюки – например, играла зажав в ладонях по апельсину. После концерта все торопливо расходились, пишет Пантер-Даунз, «закидывая на плечо ремни противогаза и выглядя значительно лучше – потому что на час всех подняли в ту плоскость существования, где кажется, что скука и страх не имеют значения».

19 НОЯБРЯ 1980 г. Это первое человеческое поселение на Венере. Предполагается, что на Вечерней Звезде должны быть представлены все разновидности человечества, поэтому здесь будет и голубая пара. Было не просто пропихнуть такое решение. На это пришлось потратить десять лет, и борьба была кровавой, грязной и долгой. И мы победили, потому что оказались безжалостнее, хитрее, изобретательнее и намного умнее, чем наши венерианские оппоненты, скрывающиеся в оккупированных ими человеческих телах. Ясно, как говно, что они отнюдь не нуждались в настоящих людях на их вонючей, засраной планетке.

Мы с Томом занимаем комнату в правительственном, комплексе. С соседями мы неплохо ладим. Бенсоны приходят к нам раз в неделю на обед. Беверли Бенсон – симпатичная старушка, которая слишком много пьет. А один из наших лучших друзей – Мартин Уинтерс, начальник отдела безопасности, помешанный на ружьях тип из Колорадо.

Даже ночь постепенно казалась все менее устрашающей – несмотря на эскалацию насилия и рост масштаба разрушений. Как-то раз Оливия Кокетт (один из авторов дневников, ведущихся для «Массового наблюдения») и ее подруга Пег отправились прогуляться во время авианалета. «Шли прямо в сияние полной луны, – писала Кокетт. – Были в таком восторге от ее красоты, что дошли до Брикстона, сквозь орудийную стрельбу и прочее, восхищаясь светотенью, радуясь пустоте и тишине улиц. Как сказала Пег, вся эта война, все эти орудия кажутся чем-то банальным, по сути – незначительным на фоне этого мрачного великолепия»[589]. Автор еще одного дневника, тоже молодая женщина, описывала, как сама удивилась своим чувствам, лежа в постели после того, как совсем рядом разорвалась бомба. «Я лежала, ощущая неизъяснимое счастье и торжество, – писала она. – \"Надо же – меня бомбили!\" – твердила я себе снова и снова, примеряя эту фразу, как новое платье, словно чтобы посмотреть, насколько она мне впору. \"Меня бомбили! ‹…› Меня бомбили – меня!\"» Она отдавала себе отчет в том, что многие, вероятно, убиты или получили ранения во время этого налета, «но за всю свою жизнь я никогда не испытывала такого чистого и беспримесного счастья»[590].

Разумеется, у нас с Томом далеко не всегда все идет гладко. В Лос-Анджелесе перед отправкой в экспедицию, когда наши нервы были слегка измотаны долгой борьбой за право отправиться в космос, я однажды вернулся в гостиницу и обнаружил, что наши носильные вещи раскиданы по всему номеру. И Том мне говорит:

– Ким, твой ебаный дружок украл мои купальные трусы!

Филлис Уорнер, автор еще одного дневника, обнаружила, что ее – и других лондонцев – даже удивляет собственная стойкость. «Мы выяснили, что можем это перенести: само по себе огромное облегчение для большинства из нас, – писала она 22 сентября. – Думаю, каждый втайне боялся, что не сможет, что он с визгом помчится в ближайшее бомбоубежище, что у него сдадут нервы, что он в том или ином смысле сломается. Так что это оказалось приятной неожиданностью»[591].

– Ты врешь и не краснеешь! Это твой приятель-мексиканец их спер!

– Как ты смеешь мне говорить такое! – восклицает Том, уязвленный до глубины души.

Однако мрачное постоянство рейдов и рост разрушений все же угнетали людей. 23 сентября, в понедельник, романистка Роуз Маколей записала: «У меня развивается особая фобия – страх оказаться заживо погребенной. Ведь я видела так много домов и многоквартирных зданий, обращенных в груды развалин, из которых людей невозможно вовремя извлечь, и у меня возникает ощущение, что лучше бы я ночевала на улице, но я знаю, что так делать нельзя»[592]. Гарольд Никольсон испытывал такой же страх – как явствует из его дневниковой записи за следующее число. «Меня ужасает, – писал он, – мысль о том, что я могу оказаться погребенным под огромными кучами обломков, слышать, как где-то капает вода, чувствовать, как ко мне подползает газ, слышать слабые крики коллег, обреченных на медленную и некрасивую смерть».

– Ах да, ну конечно же: «Я никогда не лгуууу…» Весь персонал размещается в идентичных длинных бараках из окаменелого торфа, крытых листовым алюминием. С одной стороны простирается крутой склон, покрытый терновником и другими колючими кустами, который ведет к гибельным топям. Осматривать окрестности можно через толстые стеклянные иллюминаторы. Пейзаж жутковатый: трясина до самого горизонта, хитросплетение островков и мысов, многие из которых представляют собой дрейфующую растительную массу, и надо всем этим – несущиеся по небу облака сернистого газа.



Многие лондонцы начали жаловаться на желудочно-кишечные расстройства – прозванные «тревожным животом» (намек на сирены воздушной тревоги)[593].

У Кима по спине пробегают мурашки, когда он заглядывает в чистый, глубокий пруд, расположенный недалеко от береговой линии. Он видит вглубь на пятьсот футов. В чистой зеленой воде силуэты хищников мелькают, как черные тени. Трубы для выбрасывания отходов обычно просовывают через отверстия в стене, а затем быстро втягивают, пока через них не успели пробраться внутрь какие-нибудь опасные твари. Падальщики пожирают весь мусор без остатка, прежде чем он достигает поверхности воды, где его с нетерпением поджидают другие, столь же проворные пожиратели гнили. Водная сколопендра (достигающая длины шести футов) с толстым коричневато-красным панцирем иногда выпрыгивает из воды, пытаясь отнять какой-нибудь особо лакомый кусочек у земляных крабов и кошмарных смунов, а иногда слетаются целые стаи крошечных стервятников, размером не более колибри…

Том отрывает взгляд от своего кроссворда.

Нормирование продуктов оставалось раздражающим фактором. Особенно раздражало то, что в магазинах нет ни единого яйца. Впрочем, удавалось приспособиться и к этому. Семьи выращивали кур у себя во дворах: эту тактику принял на вооружение даже Профессор, державший кур у себя в лаборатории, а также в Оксфорде – на заливном лугу Крайст-Чёрч-Медоу. Как показал один из гэллаповских опросов, 33 % респондентов начали выращивать сельскохозяйственные культуры или разводить скот – для собственного потребления.

– Чем там таким из кухни воняет? – вопрошает он.

– Опоссумом, – отвечает Ким, который вальсирует вокруг стола, напевая «Юбилейный вальс». – Это сюрприз к нашему юбилею.

– С таким запахом он ни для кого на целую милю вокруг не будет сюрпризом, – решительно заявляет Том. – Признайся мне, Ким, при каких обстоятельствах скончался покойный?

На семейство Черчилль также распространялись правила нормирования, но Черчиллям все-таки удавалось жить хорошо – отчасти благодаря щедрости других. (Похоже, Черчилль вообще словно бы притягивал к себе благотворительные дары друзей. В 1932 году, вернувшись в Лондон после лекционного турне, во время которого его сбила в Нью-Йорке машина (он даже угодил в госпиталь), Черчилль получил в подарок новенький автомобиль «Даймлер», купленный на деньги 140 жертвователей, в число которых входил и лорд Бивербрук.) Вегетарианец Профессор не потреблял полагающиеся ему нормы мяса и бекона – и передавал их Черчиллям. В Чекерсе еда всегда была желанным для хозяйки подарком. Король присылал оленину, фазанов, куропаток и зайцев из своих королевских охотничьих угодий, располагавшихся близ замка Балморал (в Шотландии) и в норфолкском Сандрингеме. Правительство канадской провинции Квебек дарило шоколад; герцог Вестминстерский поставлял лососину – на поездах-экспрессах, снабжая груз пометкой «Доставить незамедлительно».

Ким смотрит на Тома с таким самодовольным видом, словно собирается объявить о своей беременности. Он напевает:

– Не спи, киска, Опоссумы близко…



Разумеется, Черчиллю как премьер-министру полагались некоторые привилегии, недоступные простому человеку. В частности, это касалось самого ценного товара – бензина. «Форд», имевшийся у него в Чекерсе (номерной знак DXN 609), потреблял довольно много топлива: Черчиллю недостаточно было нормы военного времени 80 галлонов[594], которых должно было хватить с 1 июня до 31 июля. Уже к концу июня стало очевидно, что горючего нужно гораздо больше. Обычному лондонцу в таком случае ничего бы не светило, но Черчиллю нужно было лишь попросить о прибавке. «Если вы не забудете помечать свои письма звездочкой, они будут тут же оказываться в зоне моего личного внимания», – писал Гарри Хермон Ходж, региональный ответственный за бензин в министерстве шахт, занимавшемся нормированием бензина[595]. На имя экономки Грейс Лэмонт (Монти) были выпущены необходимые талоны (еще на 48 галлонов).

Он показывает в дальний конец домика, который служит им кухней.

– У меня в этом нет ни малейших сомнений. Я хочу знать нечто совсем иное, а именно – от чего он скончался и когда?

– В последнее полнолуние… дух его отлетел…

Черчилль быстро осознал, что положенных ему норм продуктов совершенно недостаточно для прокорма множества официальных гостей, которых он принимал. И он просто потребовал дополнительные карточки. Уже 30 июня Джон Мартин, один из его личных секретарей, писал в министерство продовольствия: «И в Чекерсе, и в доме 10 по Даунинг-стрит нормативные ограничения весьма затрудняют проведение официальных приемов на том уровне, который премьер-министр считает необходимым». Министерство согласилось помочь: «Мы полагаем, что проще всего урегулировать ситуацию, прибегнув к процедуре, используемой применительно к послам зарубежных государств. Для этих лиц мы выпускаем специальные талонные книжки, где имеются купоны на мясо, сливочное масло, сахар, бекон и ветчину. Эти талоны рассчитаны на официальных гостей, которых принимают послы. Набор книжек прилагается». Черчилль хотел получить и дополнительные дипломатические талоны на чай и «кухонные жиры». Их также ему предоставили. Чтобы удостовериться, что перед очередным уик-эндом, который Черчиллю предстояло провести в Чекерсе, нужные продукты имеются в наличии, министерство инструктировало своего местного «уполномоченного по продовольствию» извещать окрестные магазины, что к ним могут прийти с этими необычными купонами. «Надеюсь, те меры, которые сейчас приняты, окажутся достаточными, – писал Р. Дж. П. Харви, служащий министерства продовольствия, – но, если в дальнейшем возникнут еще какие-то затруднения, полагаю, вы поставите нас в известность».

– Вот это точное наблюдение.

Ким листает венерианскую кулинарную книгу.

К счастью для Черчилля, карточная система не распространялась на определенные жизненно важные товары. Он не сталкивался с дефицитом бренди Hine, шампанского Pol Roger или сигар Romeo y Julieta, хотя денег на все это, как обычно, никогда не хватало, особенно когда речь шла о покрытии затрат на прием множества визитеров, являвшихся в Чекерс каждый уик-энд. Фонд Chequers Trust, выплачивавший зарплату обслуживающему персоналу поместья и покрывавший затраты на текущий ремонт, жертвовал на каждый такой уик-энд по 15 фунтов (это чуть меньше тысячи сегодняшних долларов), что составляло примерно половину реальных трат Черчилля – как он однажды выразился, этого едва хватало, чтобы прокормить только шоферов его гостей. С июня по декабрь 1940 года (включительно) его расходы в Чекерсе превысили общий вклад фонда на сумму эквивалентную нынешним $20 288[596].

– Это называется «La Cuisine de Peste..». чумная кухня… Понимаешь, если животное сдохло от определенной болезни, то это придает его мясу определенный привкус… К счастью для нас, наш опоссум скончался от климактерических бубонов… Вздутие желез в паху… Вздуваются, взрываются, нагнаиваются…

И действительно, из кухни раздаются какие-то непристойные звуки, похожие на пердеж… Ким зачитывает из кулинарной книги:

Изрядные суммы уходили на вино – как и в ту пору, когда он был Первым лордом Адмиралтейства: теперь он тратил на это в Чекерсе вдвое больше. Впрочем, Правительственный фонд гостеприимства согласился участвовать в оплате вина и другого спиртного – с оговоркой, что эти напитки следует подавать лишь в ходе приема иностранных гостей. Черчилль с энтузиазмом воспользовался этой программой. Один из заказов для Чекерса выглядел так:

– Ни одно наслаждение (не исключая занятий любовью) не может сравниться с хрустящим створожившимся… – Ким засовывает безымянный палец в рот и извлекает его оттуда с громким звуком открываемой пробки – ЧПОК! – содержимым нагноившегося бубона, тушеным в слюне больного ящуром… Кроме того, мы хотели бы предложить вам подсахаренного детеныша шерстистого броненосца в собственной проказе… жемчужно-белое фосфоресцирующее мясо, мягкое, как масло, которое полагается резать свинцовым ножом… когда нож тонет в мясе, оно считается готовым… вкус непередаваемый…

Ким оскаливает зубы, прижимает уши и мурлыкает, как голодный кот.

36 бутылок амонтильядо – Duff Gordon\'s V.O.[597];
36 бутылок белого вина – Valmur, 1934 [шабли];
36 бутылок портвейна – Fonseca, 1912;
36 бутылок кларета – Château Léoville Poyferré, 1929;
24 бутылки виски – Fine Highland Malt;
12 бутылок бренди – Grande Fine Champagne, 1874 [66-летний – ровесник Черчилля];
36 бутылок шампанского – Pommery et Greno, 1926 [впрочем, его любимым шампанским оставалось Pol Roger][598].


– Послушай, красавчик, может лучше все же сгоняешь до гарнизонной лавки за колбасным фаршем и консервированными ананасами?..

– Ну почему тебе всегда все нужно испортить? – ноет Ким, потирая ладони…

Из кухни доносится приглушенный взрыв, за которым следует волна такой вони, что и Ким и Том, скрючившись пополам, принимаются блевать…

– Да выкинь ты его отсюда во имя всего святого! – орет Том.

Эти напитки быстро размещал в винном погребе Чекерса специальный сотрудник фонда – «дворецкий Правительственного фонда гостеприимства», некий мистер Уотсон, точно отмечавший их расположение в стеллажах для бутылок. Он жаловался, что ячейки помечены бессистемно; в ответ ему тотчас же прислали специальные карточки, призванные исправить данное упущение. Сэр Эрик Крэнкшоу, администратор фонда, в письме, адресованном Грейс Лэмонт, изложил четкие правила использования этих бутылок. Вина следовало подавать, лишь когда устраивался прием для «гостей из зарубежных стран, доминионов, Индии или колоний». Перед каждым мероприятием Черчиллям следовало проконсультироваться с Крэнкшоу, «и я сообщу вам, следует ли использовать вина, предоставленные \"Правительственным фондом гостеприимства\", в ходе данного визита». Крэнкшоу поручил мисс Лэмонт вести точные записи в «журнале винного погребка», предоставленном фондом, – указывая, в частности, имена гостей и потребленные вина; этот журнал предполагалось каждые шесть месяцев подвергать аудиту. Впрочем, этим дело не ограничивалось. «После проведения делового завтрака или обеда, – писал Крэнкшоу, – прошу вас заполнять анкету, образчик которой прилагаю: в ней следует указывать тип приема, количество гостей, объем употребленных вин. Заполненную анкету надлежит возвращать мне для отчетности и учета».

Вооружившись масками, они с трудом выкидывают вонючее содержимое кастрюли в трубу. Затем вытягивают трубу обратно и ставят две табуретки перед окном. Смуны, извиваясь, рвут на куски дымящуюся падаль прямо в воздухе… Трупоядные земляные крабы, с блюдце величиной, выползают из расщелин в склоне и хватают куски, выпавшие из слюнявых, дымящихся клыков смунов. (И все это происходит в абсолютной тишине, нарушаемой только звуками жевания и глотания, – ни крика, ни взвизга не раздается, когда один смун разрывает другому мимоходом брюхо ударом острых когтей.)



Многие другие продукты, не подвергаясь нормированию, тем не менее были дефицитными. Один американец, посещавший страну в это время, обнаружил, что в Selfridges[599] он может купить шоколадный торт или лимонный пирог с безе, но какао нигде не найти. Дефицит товаров сделал некоторые области гигиены более проблематичными, чем прежде. Женщины быстро заметили, что прокладки достать все труднее. Ощущалась опасная нехватка по меньшей мере одной марки туалетной бумаги – как выяснил сам король[600]. Правда, с этим дефицитом он справился, договорившись о прямых поставках из британского посольства в Вашингтоне. С монаршей сдержанностью он писал своему послу: «У нас все меньше определенного типа бумаги, которая производится в Америке и которую невозможно раздобыть здесь. Одна-две упаковки по 500 листов, присылаемые с разумными промежутками, были бы весьма желательны. Вы наверняка поймете, что имеется в виду. Название начинается с буквы B!!!» Историк Эндрю Робертс пришел к выводу, что речь идет о мягкой туалетной бумаге Bromo.

Ким пишет за кухонным столом. Перед ним стоит открытая банка фасоли.

Разумеется, Ким вовсе не собирался есть этого дурацкого дохлого опоссума. Это была обычная выходка, из тех, которыми пытаются разогнать скуку… Ужас за стенами станции… Жуткая планета… Теперь Киму стало ясно, что все места, в которые его прежде неудержимо влекло, были всего лишь репликами этой отвратительной планеты… Вампиризм Древнего Египта, который после технологической подтяжки лица сумел высосать Англию и Америку досуха… глухая безысходность жизни порабощенных, классов, невероятная брутальность полиции… Это какая-то отдельная раса, здоровенные мужики шести футов ростом и со здоровенными бицепсами.

Ким вспоминает молодого арабского гада, который необдуманно вывел его за пределы туристической зоны, похожей на аэропорт, – там было множество уровней с магазинами, ресторанами и кинотеатрами, где показывалась отъявленная порнуха, но при этом все вокруг было суперсовременным и сверкало, как улыбки, которыми встречал туристов обслуживающий персонал.

Частота и предсказуемость авианалетов вскоре позволила лондонцам, склонным к использованию общественных бомбоубежищ, выработать совершенно новый распорядок дня: утром они покидали выбранное ими убежище, чтобы отправиться на работу, а в сумерках возвращались туда. Некоторые убежища стали выпускать собственные журналы и новостные бюллетени – Subway Companion [ «Спутник обитателя метро»], Station Searchlight [ «Станционный прожектор»] и Swiss Cottager [ «Житель \"Суисс-Коттедж\"»] и т. д. Последнее издание нарекли в честь недавно построенной станции глубокого залегания «Суисс-Коттедж», которую теперь использовали в качестве бомбоубежища. Станцию, в свою очередь, назвали в честь одного из ближайших пабов, который напоминал по внешнему виду швейцарское шале. Первый выпуск Cottager начинался такими словами: «Приветствуем наших еженощных спутников, наших временных пещерных жителей, наших спящих компаньонов, сомнамбул, храпунов, болтунов, всех, кто населяет станцию \"Суисс-Коттедж\" линии Бейкерлоо от заката до рассвета»[601]. Редактор, обитатель убежища по имени Дор Силвермен, обещал выпускать свое издание от случая к случаю («в таком же рваном ритме, в каком Гитлеру являются галлюцинации») и надеялся, что оно будет выходить очень недолго.

Ким сидит за шикарной стойкой, все кругом сверкает неоном, хромом и зеркалами. Единственное блюдо, которое здесь предлагают, это, судя по всему, жареные бананы с подливкой из мушмулы, а в конце стойки сидит старая морщинистая лесбиянка, голая по пояс, с грудями, отвислыми, как два воздушных шарика, которая уминает целую тарелку этой дряни.

Ким подходит к дверям одного из кинотеатров и делает предложение группе скучающих подростков.

В издании приводилась масса советов и предостережений. Cottager предупреждал постояльцев убежища, что сюда не стоит приносить раскладушки и шезлонги, поскольку они занимают слишком много места; всех обитателей умоляли быть менее «щедрыми» со своим мусором; давалось обещание, что скоро убежище сможет предоставлять горячий чай, хотя пока невозможно определить, насколько скоро это произойдет, – да и в любом случае «пока вы сидите, читаете или спите в тишине и комфорте, над вами, на улицах, могут завариваться вещи посерьезнее чая». В заметке под названием «Нервничаете ли вы?», помещенной во втором выпуске Cottager, предпринималась попытка разобраться в ощущении тревоги, вызываемом применением (в районе над убежищем) более тяжелых, чем прежде, зенитных орудий. Отмечалось, что туннели метро обычно усиливают звук. Бюллетень давал по этому поводу «экспертный совет» (как он это называл): «Вибрация, вызванная огнем тяжелых орудий и другими причинами, будет ощущаться гораздо меньше, если вы не станете опираться головой о стену».

Они идут по пандусу, выводящему за пределы туристической зоны… какие-то грязные каналы и валяющиеся повсюду бревна, похоже на лагерь лесорубов… Слева от Кима – грязные улицы, которые медленно взбираются вверх мимо нищенских глинобитных лачуг. У канала юнец, которого он знал по тусовке у «Дилли», превращается в тварь с лягушачьими лапами, мертвыми и гноящимися глазами, он опускает в воду глиняный черпак, делает большой глоток и падает без сознания на тинистый берег… «Воды Леты», – пищит кто-то ему в ухо… Он слышит чей-то гневный крик. Замечает лесорубов. Здоровенные скоты, ростом не меньше шести футов. Они кричат на проводника… «Зачем ты притащил сюда туриста?» Гид зеленеет от страха и бежит к туристическому центру, пятеро или шестеро легавых мчатся за ним следом. Они ловят его… Тихий, обреченный вскрик… Они убили его с первого удара, но еще некоторое время забавляются с трупом, словно гончие с кроликом. Затем они возвращаются обратно к своим топорам.

– А ты лучше вали назад в туристический центр, там тебе самое место….

В бомбоубежищах вызывала особое беспокойство опасность применения отравляющих газов. Лондонцев призывали ежедневно проводить в своем противогазе по 30 минут, чтобы привыкнуть к его использованию. Дети принимали участие в учениях по отработке действий в случае газовой атаки. «У каждого пятилетнего ребенка – противогаз с изображением Микки-Мауса, – писала в дневнике Диана Купер. – Они обожают надевать их на учения, тут же начинают пытаться друг с другом поцеловаться, а потом маршируют в свое убежище, распевая: \"Англия будет всегда\"[602]».

Еще один взгляд в ту сторону: туристическая зона внезапно превращается в преисподнюю – ее пассажи и аркады ведут в мрачные глубины, куда никогда не заглядывает свет.

– И какого же вы мнения о моем народе? – Это венерианская дама, принадлежащая к высшей касте. Ким раньше уже видел ее где-то.

Рейды вражеской авиации поставили в непростое положение лондонские гостиницы, особенно роскошные отели («Риц», «Кларидж», «Савой» и «Дорчестер»), где останавливались всевозможные важные персоны, прибывшие из-за рубежа, в том числе дипломаты, монархи в изгнании, министры. Многие из них теперь сделали эти гостиницы своим постоянным местом проживания. Отели гордились, что исполняют все прихоти своих постояльцев, однако защитить их от падающих бомб и разлетающихся осколков оказалось очень сложно, хотя «Дорчестер», расположенный на Парк-лейн (в Мейфэре), напротив Гайд-парка, имел в этом смысле значительное преимущество.

– Вы имеете в виду, с точки зрения интуриста? Я бы не хотел создавать никому проблем…

Ким осторожно приближается, чтобы получше рассмотреть, что там внутри…. истертые каменные ступени, узкие проходы между глинобитными стенами, резко уходящие вниз… магазины с названиями, такими как «Гибралтар», «Танжер» или «Панама», продающие шарики из слоновой кости, вложенные один в другой, уродливые гобелены, фигурки из яшмы и мыльного камня… погруженная во тьму торговля рухлядью… До Кима доходили слухи, что еще ниже дома сложены на человеческих экскрементах вместо известки. Нет ни малейших причин в этом усомниться… темнота заполняет нижние уровни, словно вода, пропахшая бессчетными годами окаменевшего дерьма, пота и немытых тел, скученных в крошечных каморках…

Это девятиэтажное железобетонное здание некогда стало своего рода аномалией для Лондона. Гостиницу открыли в 1931 году, и многие опасались, что Парк-лейн скоро будет походить на нью-йоркскую Пятую авеню. Это строение считалось несокрушимым, поэтому оно пользовалось особой популярностью среди старших чиновников, закрывавших свои дома и переселявшихся сюда: так поступили, например, лорд Галифакс и министр информации Дафф Купер. (Одним из предыдущих постоянных жителей отеля был Сомерсет Моэм, а в 1930-х годах в ночном кабаре отеля выступал молодой американский артист по имени Дэвид Каминский, позже получивший известность под экранным псевдонимом Дэнни Кей.) Купер вместе с женой Дианой жил в номере люкс на верхнем этаже, хотя считалось, что это единственный этаж отеля, уязвимый для бомб. Зато отсюда открывался прекрасный вид, как вспоминала Диана в дневнике: «Из высоких окон можно было обозреть почти весь Лондон, лежавший за зеленым морем Гайд-парка, раскинувшийся в ожидании бойни, под завязку набитый памятниками, ориентирами, слишком заметными железнодорожными линиями и мостами. Я думала: \"Интересно, насколько красными будут языки пламени, когда пробьет наш час?\"» Из окон она видела и министерство ее мужа. «Это высокое белое здание, – писала она, – стало для меня чем-то символическим, наподобие скал Дувра»[603].

– Да, – говорит старожилка. – Летом здесь тяжело… сперва температура поднимается до шестидесяти, а потом уже все равно. Пальцем даже шевельнуть невозможно, а потом наступает зима, температура падает ниже нуля, и мы замазываем трещины, образовавшиеся в жару, летним дерьмом. Там внизу, – она тыкает пальцем в направлении мрачных глубин, – живут слепые человекообразные сколопендры и скорпионы…

Разумеется, – говорит Ким, намереваясь потрясти грандаму своей эрудицией… – как египетская Богиня Часов, которая кажется на первый взгляд неотразимо прекрасной женщиной. Но очнувшись, человек замечает, что у нее голова скорпиона со жвалами вместо рта и алчные глаза насекомого…

– Я вижу, вы хорошо образованы, – сухо отвечает венерианка.

Ким решает промолчать в ответ.

Туристическая зона заканчивается пустой автостоянкой. На этой ничейной земле преступные круги Венеры обделывают свои нечистоплотные дела, поскольку тех, кто попадается, наказывают с невероятной суровостью…

Второй этаж «Дорчестера» считался наиболее защищенным от бомбежек. Его накрывала массивная бетонная плита, служившая опорой для всех более высоких этажей. Для поглощения взрывной волны и для того, чтобы предотвращать попадание осколков внутрь здания, сотрудники «Дорчестера» грудами свалили мешки с песком перед своим парадным входом (снаружи) – так плотно, что получилось нечто похожее на гигантские пчелиные соты. Отель превратил свои просторные турецкие бани в роскошное убежище с кабинками, зарезервированными для постояльцев, живущих в обычных номерах наверху (в том числе для лорда Галифакса и его жены). В порыве маркетингового энтузиазма «Дорчестер» даже выпустил брошюру, где новое убежище провозглашалось главной причиной для того, чтобы забронировать номер в этом отеле: «Специалисты сходятся во мнении, что в этом убежище абсолютно безопасно находиться даже при прямом попадании», – гласила эта брошюра[604]. По меньшей мере одна женщина – Филлис де Жанзе, подруга Ивлина Во, – настолько доверилась «Дорчестеру», что жила у себя дома лишь днем, а на ночь переселялась в отель. Постояльцы именовали его «Дортуаром»[605] и часто являлись сюда в вечерних туалетах. Сесилу Битону, прославившемуся своими жутковатыми ночными фотографиями Лондона, терзаемого бомбежками, проживание в этом отеле «напоминало трансатлантический круиз на роскошном лайнере, со всеми ужасами навязчивой веселости и дорогостоящего убожества»[606].

– Как это все неприятно!

На унылой маленькой площади, освещенной мерцающим светом потрескивающих газовых фонарей, нищие собираются на раздачу милостыни… Милостыня представляет собой какое-то металлическое вещество, которое, когда его нарезают свинцовым ножом, серебристо блестит, словно натрий… Маленькие ломтики металлической пасты раздаются нуждающимся, а те приносят с собой котелки, из которых жадно хлебают пищу – капли металла поблескивают в лучах фонарей… словно маленькие фосфорические вспышки… Ким проходит мимо.

Лорд Галифакс легко засыпал даже в бомбоубежище – по словам леди Александрии Меткалф, еще одной постоялицы отеля (Галифакс питал к ней романтические чувства), «Эдварду нужно всего три минуты, чтобы уснуть, однако он всякий раз ухитряется разразиться чередой громких зевков в качестве прелюдии к погружению в этот бездонный детский сон, от которого его ничто не способно пробудить»[607]. Куперы занимали соседнюю кабинку и невольно слышали разнообразные звуки, производимые Галифаксами, когда те каждое утро просыпались и одевались. «Между 6 и 6:30 мы начинаем вставать, один за другим, – писала Диана Купер в дневнике. – Мы ждем, пока все остальные не уйдут. У каждого из них имеется фонарик, чтобы отыскать шлепанцы, и я вижу их карикатурно-чудовищные тени, отбрасываемые на потолок, словно в волшебном фонаре. Тень лорда Галифакса не перепутаешь ни с чьей. Но с ним самим мы, собственно, никогда не встречались»[608].

Какой-то мужчина обнажил запястье и собирается распластать его бритвой ради своих nicos75 (по какой-то причине он говорит по-испански…), и он действительно делает надрез, и кровь начинает течь «para sus nicos, madre de Cristo»76. Стоит ли сомневаться – зрелище отвратительное… Ким записывает на полях своего путеводителя, что развлечения на Венере в своей низкопробности превосходят все им где-либо виданное… При наличии специального разрешения можно любоваться зрелищем «вечерней трапезы… во время которой пища ритуально раздается беднякам. И туристы, и венерианские власти будут избавлены от лишних неприятностей, если первые поймут, что у нас существуют определенные правила, которые следует соблюдать. Некоторые зоны закрыты для посещения туристами. Недобросовестные гиды или водители могут доставить вас в одно из таких мест. Если подобное произойдет, то ваша обязанность как туриста незамедлительно оповестить власти о сложившейся ситуации…»



Постояльцы «Клариджа» и «Рица», заслышав сирены воздушной тревоги, спускались в вестибюль вместе со своими матрасами и подушками. В результате возникало своего рода комическое социальное равенство – как обнаружила журналистка Виктория Коулз, сама пережидавшая налет в вестибюле «Рица»: «Они бродили здесь в самых странных нарядах. Кто-то – в пляжной пижаме[609], кто-то – в слаксах, кто-то – в комбинезоне для воздушной тревоги, а некоторые – просто надев обычный халат на ночную рубашку, подол которой волочился по полу»[610]. Пересекая вестибюль, Коулз повстречалась с представительницей албанского королевского семейства: «Я споткнулась об сестру короля Зога, безмятежно спавшую у входа в ресторан \"Рица\"».

Шмунн – это хищное животное с мощным крупом и челюстями гиены, которые легко крошат кости. На этом сходство кончается и начинаются различия, характерные для этих гнусных тварей. Шмунны слепы и абсолютно не способны издавать какие-либо звуки, поскольку лишены голосовых связок. Ориентируются в пространстве они при помощи обонятельных рецепторов, которые рассеяны по всей поверхности их бледно-розового, пористого, рыхлого и фактурой похожего на пемзу тела. Шмунн, ищущий дорогу по запаху, – зрелище весьма неприятное. Все его тело сокращается, подобно пищеварительным органам, едкая дымящаяся слюна капает с клыков. Шмунн не имеет также и анального отверстия, отходы жизнедеятельности выделяются всей поверхностью его тела, в результате чего он испускает отвратительный запах, способный отпугнуть даже самого неразборчивого хищника. Тело шмунна имеет температуру кипения воды – 100 градусов, – поэтому его метаболизм настолько активен, что тварь буквально сжигает в себе поглощенную пищу. Учуяв еду, шмунн начинает дрожать от возбуждения, и кипящие пищеварительные соки бурлят в нем при этом, словно масло на раскалённой сковороде. Чтобы выжить, он должен питаться двадцать четыре часа в сутки, поэтому шмуин пожирает все живое и неживое, что встречает на своем пути. Стая шмуннов вследствие высокой температуры тел создает вокруг себя омерзительное облако ядовитых паров, которые во многих случаях парализуют сопротивление жертвы еще до того, как острая акулья пасть и язык, обдирающий кожу, как напильник, примутся за работу.



В ночь на 19 сентября, четверг, во время авианалета, который практически уничтожит знаменитый универмаг «Джон Льюис»[611], Коулз вновь обнаружила, что пережидает бомбежку в вестибюле отеля, на сей раз «Клариджа». Помещение быстро заполнялось постояльцами, многие из которых были в спальном наряде. «Все говорили со всеми, кто-то заказал выпивку на всех, и по общему веселью можно было бы подумать, что происходит очень приятная (пусть и несколько странная) костюмированная вечеринка»[612].

Шмунн также вооружен системой острых как бритва вогнутых внутрь и подгибающихся к стопе когтей на всех четырех лапах. Присев на бок, он способен нанести удар задними лапами по противнику и выпустить ему кишки. Любая рана, нанесенная шмунном, может вызвать гибель жертвы от инфекции в течение суток. Вирулентность подобной инфекции в атмосфере этой адской парной, где любая флора разрастается со скоростью взрыва, настолько велика, что трудно в это поверить, пока не увидишь собственными глазами. Человек, порезавшийся утром при бритье, умирает от столбняка еще до полудня.

В какой-то момент вниз по лестнице прошествовала пожилая дама в черной шляпке, длинном черном пальто и дымчатых очках. Ее сопровождали три женщины – в своих записях Коулз называет их фрейлинами.

Что же касается миниатюрных стервятников, до сих пор мне не удавалось увидеть ни одного, но сегодня на базарной площади я услышал странный слух. (Ким изучает венерианский и часто посещает места сборищ публики переодетый нищим или бродячим артистом. Он владеет ремеслом жонглера и фокусника.)

Вестибюль затих.

И вот я начал рассказывать Тому о слухе, который я\", переодетый нищим инвалидом, услышал сегодня на базарной площади, – слух о душепийцах. Но Том, даже не дослушав меня до конца, сразу же заявил, что он «ваше» не верит в существование души, прекрасно зная, что я не выношу, когда в моем присутствии говорят это словечко – «ваще».

«Ты должен подходить ко всему с открытым разумом и телом».

Эта дама в черном была Вильгельмина, королева Голландии в изгнании. После того как она вместе со свитой прошла дальше, шум возобновился.

И тут он ухмыльнулся… Временами он может быть таким невыносимым, словно стерва-жена из бородатого анекдота, и как-то раз я принялся подкалывать его по этому поводу:

«Муженек приходит домой в отличном настроении и начинает смешивать себе коктейль. Женушка наблюдает за тем, как он это делает, и, когда тот хочет добавить туда еще чуть-чуть спиртного, хватает его за руку…»

Некоторые представители рабочего класса из Ист-Энда (части Лондона, очень сильно пострадавшей от бомб) не стали мириться с существованием этих роскошных убежищ для избранных. 14 сентября, в субботу, группа из примерно 70 (возможно, их было чуть меньше) жителей Степни, бедного района, расположенного между Уайтчепелом и Лаймхаусом, двинулась на Стрэнд – к отелю «Савой» (в двух шагах от Трафальгарской площади). Здесь Черчилль часто сидел за ланчем (его любимым столиком был четвертый), здесь он посещал собрания своего «Другого клуба» – «обеденного общества», одним из основателей которого он стал еще в 1911 году. Члены клуба собирались в одном из залов отеля, под названием «Пинафор»[613], где неизменно присутствовала деревянная скульптура черного кота по имени Каспар, с салфеткой на шее. Бомбоубежище в «Савое» уже прославилось своей роскошью: его секции были выкрашены розовым, зеленым и голубым, снабжены постельным бельем и полотенцами соответствующего цвета, а кроме того, здесь имелись удобные кресла и даже шезлонги (запрещенные во всех прочих бомбоубежищах).

«Я только что посмотрела новую квартиру, милый, и она такая хорошенькая…»

«Опять ты меня достаешь!»

Протестующие вошли в отель, уселись в эти кресла и поклялись, что не уйдут. Попытки агентов Скотленд-Ярда убедить их покинуть помещение ни к чему не привели. Фил Пиратин, политик-коммунист, ставший организатором марша, писал: «Мы решили: то, что годится для паразитов из отеля \"Савой\", более или менее сгодится для рабочих Степни и для их семей»[614]. Когда начался очередной ночной авианалет, менеджеры отеля поняли, что сейчас они не могут прогнать этих людей, и велели персоналу накормить их хлебом с маслом – и, конечно же, напоить чаем.

Муж выпивает стакан.

«Ах, дорогой, как только ты ее увидишь, она тебе тоже понравится!»

«У меня сегодня весь день жутко голова трещит…»

Авианалеты по-прежнему происходили каждую ночь – и странности и необычные эпизоды множились. Бомбы могли полностью уничтожить один дом, а соседний оставить совершенно неповрежденным. Точно так же и целые кварталы оставались нетронутыми, словно война идет где-то в другой стране, тогда как другие (особенно те, которые посетила парашютная мина) обращались в груды битого кирпича и обломков древесины. После того как в ходе одного из налетов загорелся лондонский Музей естествознания, под воздействием воды из пожарных брандспойтов проклюнулись некоторые семена в его коллекции – например, шелкового дерева Albizia julibrissim[615]: утверждалось, что этим семенам 147 лет[616]. Во время авиарейда, произошедшего 27 сентября и частично разрушившего Лондонский зоопарк, на свободу вырвалась зебра. Многие лондонцы видели этот черно-белый призрак, мчащийся по улицам. Позже животное поймали в Кэмден-Тауне. Еще в начале войны служащие зоопарка умертвили содержавшихся в нем ядовитых змей и ядовитых пауков, справедливо полагая, что, оказавшись на воле, эти существа будут представлять гораздо более серьезную опасность, нежели, скажем, сбежавший коала[617].

«Ах, боже мой, какая жалость, хочешь, я тебе аспирин принесу?»

«Нет, не хочу».

Жена награждает его негодующим взглядом.

Один уполномоченный по гражданской обороне пережил нечто из ряда вон выходящее, когда заполз в глубокую воронку в поисках тел и натолкнулся на развалины студии какого-то скульптора. В этом здании прежде находились всевозможные мраморные статуи, куски которых теперь торчали из воронки. Луна заливала окрестности бело-голубым сиянием, и казалось, что эти фрагменты светятся. «Среди груд кирпича ты вдруг видел белую ладонь, воздетую в лунном свете, или кусок туловища, или бледное лицо, – писал он в своем дневнике, ведущемся для «Массового наблюдения». – Эффект был жутковатый»[618].

Муж без помех возвращается на кухню, сожалея про себя о том, что никто до сих пор не придумал бесшумный миксер.

«Что, ты опять себе выпивку готовишь?»

Зато авианалеты на Лондон, похоже, явно породили в городе какую-то новую волну сексуальности – как уже обнаружил Руперт, возлюбленный Джоан Уиндем. Бомбы падали, а либидо взмывало на невиданный уровень. «Никто не хотел быть один, – писала Вирджиния Коулз. – Часто можно было услышать, как та или иная вполне респектабельная молодая дама говорит своему спутнику: \"Я не пойду домой – если только вы не пообещаете, что останетесь на ночь\"»[619]. Одна молодая американка, недавно приехавшая в Лондон, поражалась насыщенности своей светской жизни – которой, казалось, нипочем бомбы и пожары. «На следующей неделе уже расписаны все вечера, а ведь уик-энд даже еще не начался, – сообщала она в письме домой. – Такое впечатление, что люди здесь боятся лишь одиночества, так что они назначают свидания очень заблаговременно – чтобы обезопасить себя от одинокого вечера»[620].

Я рассказал это Тому и добавил, что он себя иногда ведет именно в этом стиле и мне это совсем не по душе.

Презервативы были вполне доступны, противозачаточные колпачки – тоже, хотя процесс их подбора сопровождался некоторыми трудностями. Популярным руководством по сексу служили воспоминания Фрэнка Харриса «Моя жизнь и мои любови»[621], полная откровенных описаний эротических подвигов (часто довольно-таки новаторских). Книга была официально запрещена в Великобритании и Соединенных Штатах – что, конечно, лишь способствовало ее популярности и расширяло возможности ее раздобыть. Все были влюблены в «жизнь и живущих», писала актриса Теодора Рослинг, которая позже под фамилией Фицгиббон (которую она взяла при замужестве) станет известным автором поваренных книг. «На молодежь это, несомненно, оказывало возбуждающее и стимулирующее действие. Это был просто дар Господень для шаловливых девушек, потому что, как только начинали выть сирены, их не ждали дома до утра – когда звучал сигнал отбоя воздушной тревоги. Более того, их даже призывали оставаться там, где их застала сирена. ‹…› Молодым существам не хотелось думать, что они умрут, так и не поделившись с кем-то своим телом. Это был секс в своем сладчайшем проявлении: не ради денег или брака, а из любви к тому, что вы живы, из желания отдавать себя»[622].

Поэтому я принял большую дозу маджуна, после чего разыгралась вся эта сцена с опоссумом и то, что за ней последовало. После чего я просто не стал возвращаться к этому слуху, который мне поведал сегодня один бродячий торговец, промышляющий контрабандой… Красный Дьявол и Пыль Грез… пружинные ножи… обычные байки. Короче говоря, за стаканчиком хата он мне рассказал, что в местности к югу отсюда находятся несколько древних городов, пришедших в упадок, где обитают все эти странные твари с человеческими головами, размером с кулак… и с жужжащими крылышками, как у насекомых, – изо рта у них высовывается длинный хоботок… проникает прямо в особую точку в нервной системе и высасывает из жертвы ее душу и дух, в то время как жертва визжит от удовольствия, которое испытывает, когда хоботок жалит ее в эту точку. Создания эти прозрачны для глаза, словно тепловая волна, видны только очертания; цвета, просвечивая сквозь них, слегка меняются, и все, что ты слышишь, – это жужжание крылышек над головой. Хоботок проникает в тебя, а дальше ты уже ничего не помнишь. Один молодой солдат, которого вовремя спасли, уверяет, что это круче, чем все самые крутые оргазмы, которые можно испытать в жизни, если они вдруг сольются в единую каплю золотистой жидкости в твоих яйцах. «Она убивала меня, и я это знал, но мне это было по кайфу…»

Интрижки между замужними женщинами и женатыми мужчинами стали вполне обычным явлением. «Привычные барьеры, мешавшие завести роман с определенными людьми, разлетелись в щепки, – писал Уильям С. Пейли, основатель Columbia Broadcasting System (CBS), который провел в Лондоне значительную часть войны. – Если казалось, что дело идет неплохо, то и вам было неплохо, и к черту разницу между \"нельзя\" и \"можно\"»[623]. Секс стал прибежищем для многих, но это не гарантировало, что он будет приносить настоящее удовлетворение. Оливия Кокетт, автор одного из дневников, ведущихся для «Массового наблюдения», в разгар своего романа с женатым мужчиной походя отметила, что во время недельного любовного марафона они занимались сексом шесть раз, но «полноценно (для меня) – лишь однажды»[624].

Полковника передернуло, и он сразу же запретил доступ в эту зону всем служащим базы. Мы назвали эту тварь «Мишель», потому что она может принимать обличье любого пола. Химический департамент пытается разработать специальный реппелент против нее. Поскольку хоботок состоит из материала гораздо меньшей плотности, чем любое органическое или неорганическое вещество, ни один защитный костюм или скафандр не может обеспечить защиту от проникновения на молекулярном уровне…

Может, секса и было много, но дамское белье продавалось туго. Возможно, многим казалось, что для военного времени это слишком большая роскошь, а может, в этой атмосфере, уже и так невероятно заряженной сексуальностью, дополнительные стимулы в виде сексуального белья казались ненужными. Так или иначе, спрос резко упал. «Никогда в жизни у меня не было такого ужасного сезона, даже не думал, что такое возможно, – говорила владелица одного магазина женского белья. – У нас за весь день не бывает почти ни одного покупателя. Это ужасно»[625].

Мой информатор также сообщил мне, что собранный таким образом «нектар» скапливается в определенном месте внутри организма Мишель и служит для выкармливания куколки особого вида крайне ядовитого скорпиона, сотая часть одной капли яда которого способна вызвать смерть, наступающую в силу сгорания всех внутренних органов. Взрослые скорпионы ценятся знатью в качестве телохранителей; команда атаковать противника им подается при помощи особого свиста.

Полковника передернуло еще раз… он показал рукой в южном направлении: «Все эти вонючие маленькие страны на юге – одному Богу ведомо, что там творится… Я вам так скажу: нам надо умудриться расправиться с ними со всеми поодиночке, пока им в голову не пришел какой-нибудь дьявольский план расправы с нами…»

Но у одного человека словно бы имелся иммунитет ко всей этой сексуальной лихорадке. Этим человеком был Профессор, который, верный своей склонности принимать черно-белые решения навсегда, еще несколько лет назад решил отказаться от романтических отношений. История этого обета тоже была вполне романтической – Профессор влюбился в некую леди Элизабет Линдси[626]. Ему было 49, ей – 27. До этого его дважды отвергали женщины, но эта дружба, казалось, развивается удовлетворительным образом – пока в один жестокий день февраля 1937 года он не получил известие от отца леди Элизабет: во время путешествия по Италии она заболела пневмонией и умерла. Ее похоронили в Риме.

Я хочу побывать на юге. Судя по рассказам, мне эти края приглянутся.

По-видимому, этого оказалось достаточно для Линдемана, чтобы отправить романтические отношения и брак в тот же мысленный подвал, где уже пребывали многие другие его обиды и разочарования.



Как-то раз на вечере в Бленхеймском дворце речь зашла о сексе, и одна дама, настолько известная своим необузданным сексуальным аппетитом, что ее даже прозвали Постельным клопом, обратилась к Профессору:

Вот Ким в едущем на юг микроавтобусе. Гай Грейвуд сидит за рулем. Оба молчат. Низкое темное небо на юге… Кажется, что оно ниже, чем поверхность земли. Ветер дует нам в спину, облака несутся на восток… что-то длинное и тонкое проносится по небу, тускло освещенное снизу зеленовато-лиловым светом, и все вместе это удивительно напоминает постановку студенческого театра… музыка из «Острова Мертвых»77. Они проезжают мимо дома из красного кирпича: стыков между кирпичами практически не видно, словно их сплавили между собой под высоким давлением. В середине дома есть проход, и благодаря этому становится заметно, что все строение в ширину имеет не больше шести футов. Ни в доме, ни рядом с ним нет признаков чьего-либо присутствия, дом же весь окутан клубом плотной, почти осязаемой тьмы, черно-красной, похожей на гнилую кровь. На правой стороне дороги стоит еще несколько зданий. Мы останавливаемся и выходим из машины. У нас здесь дела. Нужно нанести один визит. Дверь открывается в узкий коридор, в конце которого – еще одна дверь. Ким замечает, что двери и стены состоят из многослойного материала, вроде фанеры, и что они живут какой-то своей собственной злобной жизнью, самопроизвольно открываясь и захлопываясь, так что очень легко заблудиться в этом лабиринте дверей и коридоров: пойдешь в одну сторону – никуда не придешь, пойдешь в другую – окажешься в тупике и тяжелая дверь с грохотом захлопнется у тебя за спиной. Нужно твердо знать, куда ты хочешь попасть. Дверь в конце коридора отворяется.

– Ну же, Проф, расскажите нам, когда вы в последний раз спали с женщиной!

Ким стоит на пороге комнаты восемнадцать футов длиной и двенадцать шириной. Внизу распложены врытые в пол корыта с песком, с обеих сторон от каждого из которых проходит по дорожке, и еще одна дорожка проложена прямо через центр каждого корыта. В конце комнаты – снова дверь. Комната ярко освещена светом, проникающим через окна в дальней стене. В корытах с песком копошатся обнаженные человечки с лысыми головами, темно-серой кожей, мягкой, бескостной фигурой. Это маленькие, практически карликовые существа. Их серые фасетчатые глаза беспокойно мечутся в орбитах. Они копошатся в песке, совершая конвульсивные движения, похожие на движения гальванизируемого трупа, их шишковатые серые лбы просвечивают, словно икринки, внутри которых то и дело виднеется шевелящийся черный коготь. Некоторые из серых гномов носят туники: они, судя по всему, что-то вроде надсмотрщиков.

Ответом ей было молчание[627].

Они прогуливаются по проложенным тропинкам, входят и выходят в задние двери…

Ким вспоминает, как пахнет зло. Посреди комнаты с полом, покрытым красным ковром, находится клочок земли не более шести квадратных футов площадью, на котором растут отвратительные клубневые растения. Повсюду ползают сколопендры, и из-за камня высовывается голова поистине гигантского экземпляра. Ким берет в руку мотыгу. Грейвуд становится рядом с ломом в руке. Ким пинает камень, и сколопендра зарывается в землю; он замечает, что в ней фута три длины, не меньше, и что корешки растений шевелятся, будто ножки сколопендры, словно это наполовину насекомое, наполовину растение… Он просыпается, содрогаясь от ужаса, потому что до него доходит, что эти отвратительные растения-насекомые и гигантские сколопендры некогда были (голосок злой старухи звенит у него в мозгу) «маленькими глупенькими мальчиками, вроде тебя».

Глава 52

Он идет назад по коридору, проходит через несколько дверей и поднимается по ряду узеньких лестниц, пока не оказывается снаружи на склоне холма. В двухстах ярдах от него за мощенным известняковыми плитами двором видна набережная. Чей-то голос изнутри здания произносит: «Он никуда не пойдет без своего друга». И тогда из здания выходит Гай, он в зеленых брюках и серой рубашке. Я показываю пальцем на набережную, на деревья и на море за ними.

– Бежим!

Облегчение оттого, что мы выбрались из этого места, действует на нас, как глоток свежего воздуха на задыхающегося человека. Иероглифическая надпись вспыхивает в его мозгу.

Берлин

Они падают ничком на землю, очутившись в привычном им мире.

Воспоминания его вновь возвращаются к зданию с корытами, заполненными песком. Он спускается в комнату, где они расположены. Один из надсмотрщиков подходит к нему, протягивает руки. Ким выставляет свои руки ладонями вперед и останавливает гнома. Тот застывает в оцепенении с протянутыми руками. Ким возвращается к двери, ведущей к выходу, и натыкается на великана двенадцать футов ростом, довольно худого, с треугольным лицом и в остроконечной шляпе. На великане парчовый плащ и штаны из черного бархата, отороченные белой и желтой парчой. Вид у него вроде бы доброжелательный. Еще один гном выскакивает из двери. Ким замечает его. Гном юркает обратно за дверь, оставляя запах насекомого зла…

Истребитель-ас Адольф Галланд, еще живой и стремительно увеличивающий счет своих воздушных побед, представлял проблему для шефа люфтваффе Германа Геринга.

Они снова на склоне холма, и Ким говорит Гаю: – Быть где угодно, только не там… пусть в самом заурядном месте… только не среди этого ужаса.



Разумеется, галландовский рекорд следовало прославлять и вознаграждать, но Геринг придерживался твердого убеждения, что Галланд вместе со своими сослуживцами-истребителями подвел его. Он винил их (точнее, их неспособность и нежелание обеспечивать эффективное прикрытие для его бомбардировщиков) в масштабных потерях, которые несет люфтваффе, и в произошедшем из-за этого переходе к ночным бомбардировкам, что порождало свои издержки – неточный сброс бомб на цели, а также многие десятки несчастных случаев и столкновений, которые с приближением зимы обещали участиться. (За первые три месяца следующего года такие инциденты повредят или уничтожат 282 бомбардировщика люфтваффе – почти 70 % от общего числа потерь бомбардировщиков по каким-либо причинам.)[628] А ведь Геринг когда-то обещал Гитлеру, что поставит Англию на колени за четыре дня. Но даже после четырех недель ночных авианалетов на Лондон – и воздушных рейдов против огромного количества других целей – Черчилль не выказывал никаких признаков слабости.

Ким догадывается, что в корытах, заполненных песком, гномы превращаются в сколопендр. Глаза у них уже стали, как у насекомых. Затем сколопендра вылупляется изо лба, оставляя от гнома только серую мертвую шкурку.

Зачем? Одно из многочисленных ухищрений для того, чтобы уничтожить чужие души и тем самым ограничить и монополизировать право на бессмертие.

Геринг вызвал Галланда в свой охотничий домик в Восточной Пруссии (Рейхсъягерхоф), чтобы высказать недовольство действиями истребителей. Вначале Галланд сделал остановку в Берлине, чтобы получить очередную награду – Дубовые листья к своему Рыцарскому кресту. А уже потом полетел в Восточную Пруссию встречаться с Герингом. У тяжелых деревянных ворот поместья Галланд встретил своего друга, коллегу-аса и заклятого соперника Вернера Мёльдерса: тот как раз уходил. Три дня назад Мёльдерс получил в Берлине такие же Дубовые листья. Теперь он спешил обратно на базу, раздраженный тем, что пришлось потерять три дня, которые можно было провести в воздухе, сбивая вражеские самолеты и пополняя счет своих побед.

Где? На планете Венере, где еще?

Кто или что стоит за всем этим? Нечто иссохшее, хрупкое и трусливое. Ким предчувствует, что это карточная магия, осуществляемая при помощи специальной колоды карт. Карты нарисованы на материале, похожем на пластик, который поглощает цвета, чтобы создать трехмерное изображение. Карты складываются в комбинации, словно кадры мультфильма…

Прежде чем отбыть, Мёльдерс крикнул Галланду: «Толстяк обещал мне, что задержит тебя так же, как и меня, а то и подольше!»[629] Галланд пошел дальше, к входу в сам охотничий домик – большое и мрачное строение из колоссальных бревен, крытое соломой и стоящее среди высоких тонких деревьев. Геринг вышел ему навстречу. Он выглядел как персонаж сказки братьев Гримм – в шелковой рубахе с рукавами бабочкой, замшевой охотничьей куртке зеленого цвета и высоких сапогах. За пояс он заткнул огромный охотничий нож, напоминающий средневековый меч. Казалось, Геринг пребывает в хорошем настроении. Поздравив Галланда с новой наградой, он сообщил, что этим почести не ограничатся: гостю предоставляется шанс поохотиться на одного из здешних роскошных оленей. Геринг знал этих животных так же хорошо, как собачники знают своих псов. Он даже присвоил каждому кличку. Шеф люфтваффе заверил Галланда, что у него будет масса времени на охоту, поскольку он обещал Мёльдерсу, что будет держать его конкурента у себя в охотничьем домике по меньшей мере три дня. Галланд подстрелил оленя уже на следующее утро – «поистине королевская дичь, такой олень встречается раз в жизни». Голову, увенчанную огромными ветвистыми рогами, отрезали, чтобы Галланд мог сохранить ее как трофей.

Чем вещь площе и более склонна к вращению, тем больше она по вкусу венерианцам.

Галланд не видел причины оставаться дольше, но Геринг настаивал: он хотел сдержать обещание, которое дал Мёльдерсу.

Узкое, практически двумерное пространство… Посмотрите на эти дома… они почти плоские… не больше четырех футов в глубину… чтобы попасть внутрь, нужно вползать… волшебство детских считалок, ожившие ступки и кофемолки, великаны, гномы и дворцы. Лорды в красных мантиях, сколопендры инкрустированы в их янтарные лбы, волшебство старух, сидящих за прялками в крохотных коттеджах, вырезанных из фанеры, склеенной из слоев, похожих на карты, оживленные ползучей и враждебной нам жизнью: двери как мышеловки – сами поднимаются, сами захлопываются.

Днем поступили сообщения о крупном авианалете на Лондон (одном из последних дневных рейдов), в ходе которого люфтваффе понесло серьезные потери. «Геринга это ошеломило, – писал Галланд. – Он просто не мог объяснить, почему происходят эти всё более мучительные потери бомбардировщиков».

В длинном, по колено, плаще из кожи сколопендры Ким прогуливается бок о бок с Полуденным Дьяволом. Атмосфера жаркая, неподвижная, душная. Плащ при ходьбе издает сухое шуршание. Ким останавливается, расстегивает пряжку на шее, снимает плащ и передает его своему верному оруженосцу Арну… Под плащом у Кима – великолепная накидка из красного атласа с множеством карманов, треуголка из голубого атласа, штаны из желтой чесучи, сапоги из коричневато-розовой пористой кожи электрического угря. На боку у него висит волшебный меч, а рядом следует невидимый оруженосец – порождение воли Кима, движения которого молниеносны. В руке – хрустальная трубка. Когда он поднимает ее на уровень глаз, голубые искры сыплются из зрачков и устремляются по трубке…

ЧИКЧИКЧИК

Но Галланду ответ на этот вопрос казался очевидным. Он и его сослуживцы безуспешно пытались втолковать своему командованию, что Королевские ВВС сильны как никогда, что их боевой дух не ослаб, что у них словно бы имеется неисчерпаемый запас новых машин. Неделю назад Геринг объявил, что у Королевских ВВС осталось лишь 177 истребителей, но это не стыковалось с тем, что Галланд наблюдал в воздухе. Англичане каким-то образом ухитрялись выпускать истребители со скоростью, превосходящей темпы их потерь.

Поскольку Геринга отвлекли военные неудачи этого дня, Галланд снова попросил разрешения вернуться в свое соединение. На сей раз Геринг не стал возражать – несмотря на обещание, данное Мёльдерсу.

Дворец разлетается на мелкие кусочки.

– Ты уже видел корыта…

Галланд уехал, волоча с собой гигантскую голову оленя, украшенную рогами. Некоторую часть пути они с головой проделали на поезде, где, по словам Галланда, «олень производил более сильное впечатление, чем дубовые листья на моем Рыцарском кресте».

Ким утвердительно кивает, его лицо пылает от чистой радости убийства, когда он вспоминает свой сон.

В этот день пришла еще одна большая новость – совсем из других мест. Пока Галланд гостил в геринговском охотничьем домике, Япония подписала Тройственный пакт, официально встав на сторону Германии и Италии.

– Что ж, тогда знай и помни: стоит тебе попасться к ним в лапы, и ты сгинешь в корытах, как все остальные… «ссышься» – так они это называют…

А в Берлине примерно в это же время член одного из бомбардировочных экипажей люфтваффе заглянул на квартиру к Уильяму Ширеру для тайного разговора. Этот авиатор был тайным информатором Ширера. Рискуя жизнью, он рассказывал о жизни немецкой авиации. Источник поведал Ширеру, что и он, и его собратья по экипажу восхищаются пилотами Королевских ВВС, особенно одним развязным летчиком, у которого всегда торчит в углу рта сигарета и которого они тайком поклялись прятать и защищать, если его когда-нибудь собьют над территорией, находящейся под контролем Германии.

Он выдерживает паузу, давая Киму время, чтобы тот представил, что ощущает, вспоминая в последний раз лицо друга, человек, которому острые жвалы уже прорезают кожу похожего на икринку лба.

Надсмотрщик – это обычно старик, который в течение долгого времени страдал от сильных болей. Очень долгого времени – это видно по его опущенным плечам.

– Ты будешь орать и материться, как старуха уборщица… Потом тебе придется ненавидеть уже молча.



Ночные бомбежки, по словам этого авиатора, сильно сказывались на экипажах. Бомбардировщикам требовалось лететь, строго придерживаясь расписания, вдоль тщательно прочерченных маршрутов – чтобы избегать столкновений между самолетами, идущими на задание и возвращающимися на базы. Экипажи часто совершали вылеты по четыре ночи в неделю и начинали уставать, рассказал он Ширеру. И их удивляло, что налеты на Лондон пока дали такой небольшой зримый эффект. Авиатора «впечатлили размеры Лондона», записал Ширер в дневнике. И далее: «Он сказал, что они долбят по нему уже три недели и он поражен, сколько от него еще осталось! По его словам, перед взлетом им часто говорили, что они найдут свою цель, ориентируясь на квадратную милю города, охваченную огнем. Однако, добравшись до места, они не могли найти никакой квадратной мили огня, лишь небольшие пожары там и сям»[630].

Али трусит рысцой по улице, его крис покачивается в воздухе перед ним, тянет его вперед, жалюзи на витринах магазинов закрываются по пути его следования… вот эта улица… вот эта лавка… сюда-то ему и нужно. Толстуха с мертвыми холодными глазами акулы. Мы называли ее Великая Белая, разве это не прекрасно, ее лицо морщится, она понимает, кто это, она тянется за пистолетом в сумочку – уже поздно, и она это знает, он распарывает ей брюхо от пизды до самого горла. Ее глаза закатываются, видны белки, и она падает в вонючую лужу крови и кишок… Ее Супруг отшатывается, заламывает руки в мольбе…

Али улыбается своему окровавленному крису. Пощады не жди. Супруг пускается наутек, поскальзывается на кучке собачьего дерьма, падает ничком. Али подбегает, наступает ногой ему на поясницу, хватает за волосы, поднимает ему голову и перерезает горло.

В другой записи Ширер отмечал, что в наиболее циничных кругах берлинского общества начал ходить такой анекдот:

Супруг издает звуки, похожие на пулеметную очередь… ТРАТАТАТА… обрызгивая кровью все вокруг.

«Гитлер, Геринг и Геббельс летят на самолете. Самолет разбился, все трое погибли. Кто спасся?

Али приплясывает, сжимая в руке свою футболку. Рукой, в которой зажат окровавленный крис, он пишет слово «AMOK» у себя на груди. Он хлопает в ладоши у себя над головой и улыбается… Авиакатастрофа? Вы плохо следите за вашим цезарем и его сокровищами. Он напоролся на меня прямо в аэропорту. Это была ошибка с его стороны. Ошибка пилота. Тут-то я вышел на сцену… Я отвел его в сторонку от посадочного терминала… Я умею казаться таааким соблазнительным, принимать любые обличья, он уже трахал в мечтах стюардессу, стояк у него был еще тот… и тут ошибочка… Изумление на лице второго пилота…

Осознание

О ЧЕРТ

Жуткий сокрушительный удар… Среди пассажиров, погибших при катастрофе рейса 18…

Ответ: немецкий народ»[631].

Ураганы… пусть они мчатся все быстрее и быстрее, оседлай ветер, оседлай вихрь осколков стекла, срывай мясо с визжащих костей, приливная волна несет на гребне дома, людей, коров и ветряные мельницы… Анита направляется на Техас…

Али приплясывает в футболке, на которой написано слово «Анита»… Толстая жирная шлюха, открыв рот, сдувает с карты целый город…

Торнадо – это совсем другое дело. Все проклятья и ненависть следует направлять таким образом, чтобы они попадали прямо в эпицентр… И тогда они обрушатся на головы тех, кто когда-либо проклял тебя или возненавидел…

Шли дни, и министр пропаганды Йозеф Геббельс озадачивался все сильнее. Все было как-то нелогично. Он не мог взять в толк, почему Черчилль до сих пор не признал поражение, ведь Лондон каждую ночь утюжат бомбардировками. Разведка люфтваффе продолжала докладывать, что Королевские ВВС находятся на последнем издыхании, что у них осталась последняя сотня истребителей или что-то около того. Почему же Лондон все еще стоит, почему Черчилль до сих пор у власти? Англия не демонстрировала никаких внешних признаков бедственного положения или слабости. О нет, совсем напротив. На очередном совещании со своими пропагандистами, прошедшем 2 октября, Геббельс сообщил, что «в настоящее время Лондоном по всей Британии и, возможно, по всему миру распространяется очевидная волна напускного оптимизма и сопутствующих выдумок»[632].



«Грузовик превратил ее в лепешку, одни только ноги наружу торчали».

Стойкость, проявляемая Англией, имела непредвиденные – и опасные – последствия на родине Геринга, среди немецкого народа. Поскольку Англия продолжала сражаться, немцы осознали, что вторая военная зима неизбежна. Росло недовольство. В последние дни новость о том, что правительство Германии распорядилось начать обязательную эвакуацию детей из Берлина, вызвала в обществе всплеск тревоги, поскольку это известие противоречило пропагандистским заверениям Геббельса насчет того, что люфтваффе надежно защитит Германию от вражеских авианалетов. На следующем совещании (3 октября, в четверг) Геббельс настаивал: эта эвакуация носит добровольный характер. Он поклялся: всякий, кто будет распускать слухи об обратном, «непременно закончит в концентрационном лагере»[633].

Али приплясывает в футболке, на которой написано черно-зелеными буквами слово «МАЛЬЧИК-ВИХРЬ». Али улыбается… Футболка для техасского вихря… одни только ноги наружу торчали…

Стоит тебе попасться к ним в лапы – это означает операцию… кричащее лицо в корыте с песком, на него стоило посмотреть…



Глава 53

Голос ведущего программы «Нэшнл джеографик»: Гай, Шарики-Ролики и Ким патрулируют трущобы, населенные приговоренными к жуткому концу наркоманами, подсевшими на ведущие к неминуемой гибели наркотики. Некоторых из них затягивают в канавы ужасные Женщины-Удильщицы. Под водой снабжение похищенного мужчины кислородом полностью зависит от его партнерши; она же тем временем постепенно поглощает его тело, пока снаружи не остаются одни только яички. Таким образом превратившись в самооплодотворяющегося гермафродита, Женщина-Удильщица продолжает свой род… Подстегиваемые чудовищным голодом, эти паразитические твари шныряют по грязным закоулкам и отвратительным трущобам, прилегающим к огромному озеру с тинистым дном. Здесь, где в озеро впадает подземная река, вода чиста и глубока… Внезапно Женщина-Удильщица выскакивает из омута, оскалив огромную пасть, наполненную тонкими, как волосы, острыми зубами. Удильщица вцепляется мужчине прямо в рот, чтобы первым делом блокировать дыхательные функции, а затем начинает снабжать его кислородом, поступающим через ее жабры. Так заключается этот гибельный для несчастного союз. Сначала хищница поглощает голову и мозги жертвы, поддерживая жизнь тела, подключенного к ее системе кровообращения. Ким всаживает Удильщице прямо в пасть заряд картечи и сносит ей одним выстрелом полголовы…

Цель: Черчилль

Другие заканчивают свой жизненный путь в сколопендровых корытах или в качестве секс-обрубков, используемых индейскими племенами Амазонии: от тела отрезают все, что выше пояса, и все, что ниже коленей, в оставшейся же части поддерживают жизнь при помощи трубок с питательным раствором…

«Дело даже не в том, чтобы сначала стрелять, а потом задавать вопросы. Мы вообще никогда не задаем вопросов. Мы находимся здесь именно в качестве стопперов. Наше дело стопорить, подавлять в зародыше».

Они выходят на площадь где-то на краю города. Здесь слуга в ливрее раздает нищим их вечернюю пищу. Рядом стоит повозка. Каждый попрошайка получает ломоть пасты из желтого металла. Ее режут свинцовым ножом: свежий срез блестит на свету, словно натрий. Лида нищих покрыты металлическими язвами, из которых сочится похожий на расплавленное олово гной, источающий отвратительный сладковато-металлический запах.

Бомбардировки Лондона заставляли окружение Черчилля все больше опасаться за безопасность премьера – хотя сам он, похоже, не разделял эту тревогу. Даже самые яростные авианалеты не мешали ему забраться на ближайшую крышу, чтобы понаблюдать за бомбежкой. Однажды холодной ночью, следя за вражеским рейдом с участка крыши, находящегося над подвальными помещениями Оперативного штаба кабинета, он уселся на каминную трубу, чтобы не замерзнуть, и сидел так, пока на крышу не поднялся офицер, чтобы вежливо попросить его подвинуться: премьер-министр заткнул собой дымоход, и дым теперь идет в комнаты внизу, вместо того чтобы выходить наружу. Зачарованный стрельбой зенитных орудий, Черчилль продолжал посещать расчеты ПВО даже в те моменты, когда над головой летели немецкие бомбардировщики. Когда начинался авианалет, он отправлял своих сотрудников вниз, в бомбоубежище, но сам не следовал за ними, а продолжал работать за письменным столом. Ночью и во время дневных перерывов на сон он пользовался собственной кроватью. Когда в Сент-Джеймс-парке, в опасной близости от дома 10 по Даунинг-стрит, обнаружили крупную неразорвавшуюся бомбу, Черчилль сохранил невозмутимость, выразив беспокойство лишь по поводу «этих бедных птичек» (пеликанов и лебедей) на тамошнем озере. Казалось, его не волнуют даже удары, которые приходятся совсем рядом. Джон Колвилл вспоминал, как однажды ночью они шли через Уайтхолл – и вдруг неподалеку две бомбы со свистом промчались вниз. Колвилл присел, ища укрытие; Черчилль же хладнокровно продолжал движение, «вышагивая посреди Кинг-Чарльз-стрит, выпятив подбородок и стремительно отталкиваясь от земли своей тростью с золотым набалдашником»[634].

Каменная Горячка – это молекулярная модификация токсина каменной рыбы, яда со столь болезненным действием, что жертвы с визгом катаются по земле, и их приходится всеми силами удерживать от самоубийства. Даже очень большие дозы морфина не помогают… Каменная же Горячка вызывает у потребителя так называемый «пламенный приход», настолько же приятный, насколько мучительно воздействие исходного вещества…

Один из агентов Кима, старик в поношенном черном пальто, подходит к нему…

Черчиллевская беспечность по отношению к собственной безопасности вызвала раздраженную мольбу министра авиации Синклера: «В эти дни меня волнует одно – что вы остаетесь на Даунинг-стрит, где нет подобающего убежища»[635]. Он уговаривал Черчилля перебраться в помещения Оперативного штаба кабинета или еще в какое-то хорошо защищенное место. «Вы просто выставляете нас на посмешище, когда настаиваете, чтобы мы жили в подвалах, а сами отказываетесь это делать!» – восклицал он. Вайолет Бонем Картер, близкая подруга Черчилля, говорила ему, как она упрашивает Клементину не допускать, чтобы он забредал в опасные зоны. «Может, для вас это и забавно – только вот нас, всех остальных, это ужасает. Пожалуйста, поймите, что для большинства из нас эта война – театр одного актера (в отличие от предыдущей), и начните относиться к своей жизни как к пламени, которое надо всячески оберегать. Ваша жизнь принадлежит не только вам, но и всем нам»[636].

– Тут– неподалеку «каменщик». Их легко узнать по выжженному взгляду. От этого пламенного прихода мозги выгорают. Достаточно посмотреть в глаза, и сразу увидишь, что внутри пусто. Одни только кости и кожа – вот что от них в конце остается.

«Каменщик» сидит на тротуаре, сложенном из загаженных известняковых плит, сжимая в руке раковину, в которой находится его запас Каменной Горячки… Он достает откуда-то маленькое шило, все в зазубринах, макает его в раковину, а затем вонзает себе глубоко в бедро. Глаза его загораются и пылают безумным экстазом. Словно гальванизированный труп, он вскакивает и начинает отплясывать Пляску Пламенного Прихода.

К уговорам – и к действиям – подключились и другие. На окна лондонской резиденции премьера установили противовзрывные ставни-жалюзи, предохраняющие от шрапнели и мешающие стеклам разлететься на острые осколки, разрывающие плоть. Министерство общественного строительства взялось за сооружение железобетонного щита, который укрепил бы потолок над помещениями Оперативного штаба кабинета. Кроме того, растущая опасность побудила правительство заняться строительством новой, взрывоустойчивой квартиры над Оперативным штабом кабинета. Эта квартира специально предназначалась для семьи Черчилль, и ее стали называть Пристройкой к дому 10 – или просто Пристройкой. Как всегда, стук молотков (неизбежный при таких работах) доводил Черчилля до бешенства. Он то и дело посылал своих личных секретарей отыскать источник шума и прекратить его, тем самым (по мнению Колвилла) саботируя работы.

Все больше и больше неизмененного яда накапливается в его теле. В какой-то миг он падает на мостовую и начинает с визгом кататься по ней. Вокруг собираются уличные мальчишки. Один падает на землю и начинает передразнивать «каменщика», в то время как остальные покатываются со смеха… Ким приканчивает «каменщика» выстрелом в голову… Внутри у того уже ничего нет, и он лопается, словно пустая высохшая кожура. Мальчишки с шипением разбегаются кто куда.

Шарики-Ролики – это тяжелая полупрозрачная жидкость, которую хранят в золотом флаконе и впрыскивают при помощи золотого шприца. Шарики-Ролики, или Скальная Шмаль, погружает потребителя в состояние, близкое к тому, которое испытывают неорганические минералы. Те, кто сидит на Скальной Шмали, живут долго, очень долго. До шестисот лет, если не попытаются слезть. Дозу постоянно приходится повышать по мере увеличения кислотности тела. В этом месте собираются зажиточные «скальники», все разряженные в золото, бахрому и бархат. Тропические рыбки поблескивают в огромных, от потолка до пола, аквариумах. Движения «скальников» неторопливы, они взирают на мир пустыми золотистыми глазами саламандр-аксолотлей. Сидят в подогнанных по форме тела креслах из полированного мрамора.

Дом 10 по Даунинг-стрит, который Черчилль некогда назвал «покосившимся», имел по меньшей мере одно достоинство: он угнездился среди более высоких зданий, в зоне, защищаемой большим количеством зенитных батарей и заградительных аэростатов. А вот Чекерс, загородная резиденция премьер-министра, – совсем другое дело. Пока меры по защите этого дома от атаки с воздуха, по сути, свелись к тому, что Комнату Гоутри укрепили дополнительными деревянными балками. Когда Артур Ли, предыдущий владелец Чекерса, увидел эти приготовления, он пришел в ужас. «Будучи в Чекерсе, – писал он, – я, надо признаться, был несколько ошарашен представлениями министерства общественного строительства о бомбозащитных помещениях внутри дома, укрепленных кучами гниющих мешков с песком у его кирпичных стен – снаружи»[637]. С тех пор мешки с песком вообще убрали; деревянные балки остались в прежнем виде.

В грязных хибарах неимущие «скальники» вот-вот расплавятся, их оболочка проедена во многих местах, из трещин сочится гной… плоть в местах повреждений полностью лишена иммунитета… кожа давно облезла… Сдирают сгнившую оболочку друг с друга, под ней гноящаяся масса язв и болячек, зловоние гниющей плоти и гниющего камня, влажное, сладковатое, колом встающее в легких. Не подходите к ним слишком близко… Плавящиеся «скальники», впавшие в идиотизм, корчатся в сексуальных судорогах, сцепившись вместе в визжащие, трясущиеся клубки. В конце их земного пути они с трудом могут быть названы разумными существами, не то что людьми.

Лечение на ранних стадиях еще возможно, но требует не менее года специальных процедур. Наиболее тревожный симптом – раздражение кожи: она приобретает такую чувствительность, что легкое дуновение сквозняка может довести больного до судорог. Поэтому пациентов приходится содержать в цистернах сенсорной депривации78 и поддерживать их существование высокими дозами морфина и антибиотиков, поскольку чувствительность их к инфекциям превосходит всякое воображение.

Сам Черчилль был вполне готов сражаться с врагом среди здешних реликвий эпохи Кромвеля, если немецкие захватчики вторгнутся в дом, и ожидал, что его семейство поведет себя так же. На одной семейной встрече он заявил: «Если придут немцы, каждый из вас может унести с собой одного в могилу».

Корыто-сити.

– Я не умею стрелять из пистолета, – запротестовала его невестка Памела.

Все дома здесь такие же узкие, как тот самый дом, не более пяти или шести футов в толщину вместе со всеми своими лестницами, дверьми и коридорами, лабиринт узеньких комнаток и коридоров, лестница вверх, лестница вниз… Берегись Лестницы Вниз, ведущей в. тупик, где у тебя за спиной захлопнется тяжелая дверь…

– Сейчас мы разберемся с этой точкой. Дверь распахивается в узкий коридор… Слева – маленькая квадратная комнатка, которая выходит на улицу.

– Тогда пойдешь на кухню и возьмешь там разделочный нож[638].

– Корыта там внизу. – Ким тыкает пальцем вправо. – Гай, прикрывай нас сзади. Я и Шарики-Ролики захватим Корытную.

Комната довольно светлая, благодаря окнам на дальней стене. В конце ее – дверь. Через нее выбегает какой-то человек. Он около четырех футов ростом, крепкий и коренастый, с шишковатым лбом. Его глаза пылают ненавистью к чужеземцам.

И она понимала, что он не шутит. «Он говорил совершенно серьезно, – вспоминала она позже, – и я пришла в ужас». Обитателям Чекерса выделили четыре каски (которые все называли «жестяные шляпы»): их следовало использовать экономке Грейс Лэмонт, шоферу Черчилля, Клементине и Памеле. У Мэри имелась собственная каска – и полный комплект формы: их предоставляла Женская добровольческая служба, где она работала.

На нем подпоясанная серая туника. Он оборачивается на бегу и машет ручками с растопыренными в негодовании пальцами. Ким выхватывает свою сорокачетверку и всаживает гному пулю в лоб. Из раны фонтанирует густая молочно-белая жидкость. Гном падает в корыто. В этот момент жвалы прорезаются сквозь лоб одного из обитателей корыта. Все они, эти обитатели, очень похожи друг на друга, но в то же время сохраняют некоторые черты бывшей индивидуальности в выражении сморщенных лиц. Можно понять, кем был этот человек раньше.

Похоже, первым по-настоящему осознал уязвимость Чекерса один из личных секретарей премьера – Эрик Сил. В конфиденциальной служебной записке, направленной «Мопсу» Исмею, он высказал свои опасения, и Исмей тоже забеспокоился. То, что немцам известно месторасположение этого дома, не вызывало сомнений. Три года назад гитлеровский министр иностранных дел Иоахим фон Риббентроп (тогда – посол в Великобритании) посетил эту резиденцию – еще когда пост премьер-министра занимал Стэнли Болдуин. С началом воздушной войны в небе над Англией тот же Исмей понял, что Чекерс может стать вожделенной мишенью – и для люфтваффе, и для парашютистов, которых, возможно, захотят высадить где-нибудь в окрестных полях. Но он не понимал степени уязвимости этого поместья, пока Королевские ВВС не сделали с помощью своих самолетов-разведчиков серию снимков его территории, чтобы посмотреть, какой она может видеться немецким пилотам.

Сколопендра выползает из мертвой сухой оболочки.

Сделанные с высоты 10 000 футов, эти фотографии (а также снятые позже – с 5000 и 15 000 футов) выявили совершенно шокирующую особенность этого дома и его расположения в ландшафте. Длинная подъездная дорога, Виктори-уэй [улица Победы], пересекалась с U-образной аллеей, ведущей к парадному и заднему входам в дом. Обе дороги покрывал слой светлого гравия, что создавало резкий контраст с окружающей зеленью. С воздуха это выглядело жутковато: длинная белая линия Виктори-уэй напоминала стрелу, указывающую на дом. По ночам, когда луна словно бы заставляла светиться этот бледный гравий, эффект был еще ярче, и казалось каким-то чудом, что немецкие бомбардировщики до сих пор щадили дом.

Гай заглядывает через плечо Кима.

Тревоги Исмея усугублял тот факт, что один из аэрофотоснимков Чекерса, полученный из частного источника, был уже опубликован в прессе – и (как Исмей сообщил министерству внутренней безопасности в письме от 29 августа) «следовательно, по всей вероятности, находится в руках немцев». Он приложил к письму копию этой фотографии, на которой дом и в самом деле казался весьма характерной и отчетливой мишенью, и написал: «С учетом того факта, что премьер-министр отправляется туда почти каждый уик-энд, очень важно как можно раньше предпринять шаги, направленные на то, чтобы сделать этот объект не таким легкоидентифицируемым [с воздуха]»[639].

– Не заглядывай в корыта! Вперед!

Шарики-Ролики швыряет взрывное воспламеняющее устройство, взрыватель которого срабатывает через три минуты после броска. Великан, стоящий на улице у двери, заламывает руки.

Имевшийся в министерстве отдел маскировки предложил ряд решений – в частности, покрыть аллеи таким же материалом, который используется на теннисных кортах, или натянуть сверху сетки, набитые стальной ватой, – но затем пришел к выводу, что лучшее (и наименее дорогостоящее) средство маскировки аллей состоит в том, чтобы засыпать их торфом. Клементина хотела, чтобы это сделали побыстрее: в доме сейчас проживали и ее дочь, и ее беременная невестка, а сам Черчилль, похоже, все чаще становился мишенью люфтваффе (если судить по воздушным атакам на Уайтхолл, которые явно участились).

– Я должен немедленно вернуться во дворец! – стенает он и убегает по бумажной дороге, исчезая, словно последний кадр мультфильма.

– Вверх по этой лестнице!

Но Исмея заботили и другие опасности. Специалисты, оценившие Чекерс с точки зрения безопасности, предупреждали, что резиденции необходима защита от всех видов угроз, начиная с киллеров-одиночек и кончая отрядами парашютистов. За домом и прилегающей территорией сейчас наблюдал взвод Колдстримской гвардии, состоявший из четырех унтер-офицеров и 30 солдат, но Исмей хотел, чтобы их численность увеличили до 150 человек. Гвардейцы размещались в палатках, установленных на территории. Исмей рекомендовал более постоянную структуру – с казармой и столовой, спрятанными среди деревьев в задней части поместья. Он признавал, что тут могут возникнуть проблемы с канализацией: «Пришлось бы использовать сточные трубы Чекерса, для которых это может оказаться чрезмерной нагрузкой»[640].

Каменная лестница, свет вверху. Они стоят на склоне холма над зданием и видят через него насквозь. Лабиринт узеньких фанерных комнат, двери и коридоры, корытные, лестницы, идущие вверх и вниз, простирающиеся насколько видит глаз, уходящие в глубь холма и тающие в дымке на расстоянии.

Перед ними простирается известняковый двор шириною в сто ярдов… За ним -. широкая улица и море. До него далеко, но его видно ясно, словно в подзорную трубу.

– Бежим!

В середине сентября, с усилением страха перед вторжением, командование британских войск в метрополии разместило в Чекерсе бронеавтомобиль «Ланчестер» – для того чтобы им пользовался Черчилль. К машине были приставлены два офицера. Генеральный штаб британских войск в метрополии рекомендовал, чтобы эти офицеры были вооружены пистолетами-пулеметами Томпсона: «Они обеспечат более значительную огневую мощь, чем пистолеты, в случае столкновения с вражескими агентами или отрядами парашютистов»[641]. Предполагалось, что в будние дни этот автомобиль будет находиться в Лондоне; личного шофера Черчилля следовало научить им управлять.

Оглушительный грохот – и весь этот фанерный нужник разлетается на куски: в воздух взлетают обломки фанеры, гномы, песок, обрывки сколопендр и падают сверху на них, спасающихся бегством. Ким видит, как упавшая на землю челюсть сколопендры у него на глазах превращается в окаменелость… Внезапно грохот и мусорный дождь прекращаются, как будто кто-то выключил телевизор.

Двора больше нет – перед ними заросшая сорняками пустынная автостоянка. За спиной у них голый склон холма, карликовые дубы, кривая сосна и несколько оливковых деревьев. Они идут по сухому руслу ручья к морю. Оно совсем неподалеку, в каких-нибудь ста ярдах.

Профессор, со своей стороны, испытывал особую озабоченность в связи с теми опасностями, которые представляло получение Черчиллем огромного количества сигар в качестве подарка от британцев и от представителей зарубежных стран – не потому, что курение вредно само по себе (в ту пору такое представление еще не стало общепринятым), а из опасений, что отправитель или вражеский агент может начинить сигару ядом. Достаточно было бы ввести крошечное количество отравляющего вещества в одну сигару из 50 преподносимых в дар. Лишь особым образом проверенная сигара могла считаться абсолютно безопасной, однако процесс такого тестирования неизбежно разрушал сам образец. В ходе тщательного анализа обнаружилось, что в одной из кубинских сигар, подаренных премьеру, содержится «небольшой уплощенный черный сгусток растительных остатков, со значительным количеством крахмала и двумя волосками»: специалисты заключили, что это катышек мышиного помета. Сам по себе никотин, как подчеркивал лорд Ротшильд, главный специалист МИ-5 по проведению такого анализа, является опасным ядом, – хотя после тестирования одной группы подаренных Черчиллю сигар он заметил: «Должен сказать, безопаснее будет выкурить все остальные, чем перейти какую-нибудь лондонскую улицу»[642].

Воспоминание о корытах с песком тает в памяти, словно сновидение… В корытной гаснет свет. Темнота, шорох пыли и тихие звуки гниения и распада… голый склон холма, пасущиеся овцы, далекий звук флейты… икринки-лбы взрываются с глухим звуком, словно грибы-дождевики в полуденную жару, посреди пейзажа, состоящего из свалок и пустых автостоянок… Прохладный вечерний бриз приносит запах моря… Синий запах молодости и надежды. Никто не бывает серьезным в семнадцать лет… Они садятся под голубым тентом и заказывают по порции анисовой водки с черными оливами на закуску… День клонится к вечеру… несколько купальщиков сидят на пляже. Мальчики в плавках проходят мимо, смеются, болтают… Старики сидят на скамейках вдоль эспланады, трости в руках, смотрят на море.

Звук далекой флейты доносится в сгущающихся сумерках со склона холма.

Однажды Черчилль решил вообще наплевать на соответствующие меры предосторожности. Он получил в дар от президента Кубы целый ящик гаванских сигар. Как-то вечером, после ужина, он продемонстрировал подарок своим министрам – перед тем, как возобновить совещание кабинета, выдавшееся особенно напряженным.

Они съедают ужин на балконе с видом на море… Креветки в соусе из оливкового масла, орегано, лимонного сока и чеснока… красный люциан и греческий салат, на запивку – рецина79.

– От вашего примитивного оружия нет никакой пользы! – шепчет Инопланетянин.