Настройки шрифта

| |

Фон

| | | |

 

— Моя мать живет в каком-то феодальном выдуманном мире. Все это фальшиво, лживо, и я собираюсь разнести это в пух и прах.

— Думаю, нужно быть полегче с разрушением жизни людей. Лучше сосредоточиться на собственной. Есть сотни вещей, которые ты можешь осуществить в имении. Почему не пойти на компромисс? В обладании собственностью есть даже своего рода праведность, работай над ней, улучшай, развивай…

— Странно слышать, как ты предлагаешь сотворить кумира из материальных благ! Нет, я ненавижу сам этот чертов уклад, ненавижу и не собираюсь становиться частью его. Не сказал ли Иисус: «Продай имение твое, и раздай нищим»?[40]

— Да, но послушай, учти свои побуждения.

— Он не сказал, что делать это надо из высших побуждений.

— Не сказал, но Он подразумевал, что побуждения важны.

— Когда это?

— Когда женщина «разбила сосуд мира драгоценного»[41].

— Он просто отвечал скупым. И он не говорил ей, как ты говоришь: подожди, подумай, эта вещь ценная…

— Значит, признаешь, что твои побуждения нечисты?

— Не могу я разбираться в них. Конечно, они сложны.

— Тобой движет желание отомстить.

— Кому?

— Матери. Отцу. Сэнди.

— Определенное удовлетворение я буду испытывать, — сказал Генри, — не отрицаю.

Он поджал ноги и смотрел на Катона, как кот, возбужденный, загипнотизированный собой.

— Не делай этого. Это преступление. То, ради чего ты это делаешь, — преступление.

— Наверное. Но моя вина не скажется на деньгах. Деньги чисты.

— У тебя есть долг по отношению к матери.

— Разве у тебя нет долга перед своим отцом?

— Ты доставишь ей страдания.

— Ты недооцениваешь ее. Она оправится и станет бичом Диммерстоуна.

— И так или иначе погубишь себя.

— Я спасаю себя. Мать и имение вместе выжмут из меня все соки.

— Ты хочешь уничтожить прошлое. Необходимо повременить.

— Я не в силах ждать, Катон, и не стану. Я освобожусь от этого бремени. Господи, Катон, ты ведь оставил мир, почему я не могу?

— Ты отнюдь не призван к тому, к чему призван я.

— Это похоже на духовную гордыню.

— Ты исполнен ненависти. Я чувствую ее, она бьет, словно током.

— Катон, я не верю в Бога, а ты веришь. Возможно, в этом-то все и дело. Не думаю, что в моей душе есть что-то подобное, о чем ты говоришь. Ничто не свидетельствует об этом. Конечно, в ней полно старого иррационального вздора вроде того, что любители копаться в дерьме выуживают на сеансах психоанализа. Мне все равно. Главное — поступить разумно и решить, как практически осуществить задуманное. Можешь ты это понять?

— Понимаю, что ты имеешь в виду, — нехотя проговорил Катон, — но…

Половицы на лестничной площадке тихо заскрипели, и Катон, внезапно зардевшись, вскочил:

— О, черт!

Генри встал.

Катон открыл дверь и в комнату бочком вошел улыбающийся Красавчик Джо.

— Привет! — сказал Генри, — Вот и ты!

— Привет! Вот и я.

— Ну, мне пора, — заторопился Генри, — Мою машину, наверное, уже арестовали, оставил ее на желтой линии, — Он и Катон чувствовали неловкость, — Не дашь ли свой новый адрес? Постарайся понять мое положение, Катон.

— Аты постарайся понять меня. Ничего пока не предпринимай.

Катон написал адрес.

— Для меня загадка, почему ты беспокоишься за меня. А, ладно. До встречи, Катон! До свидания… забыл твое имя…

— Джо.

— До свидания, Джо!

Генри скрылся.

Катон буркнул в ответ что-то невнятное и сел на кровать. Джо развернул стул и сел на него верхом, упершись подбородком в спинку.

— Надо же, неужели этот богатей действительно хочет избавиться от своих деньжищ?

— Ты подслушивал?

— Да, подслушал малость. Не хотел, знаете, врываться. Так он правда хочет раздать их?

— Нет, — ответил Катон, — Он передумает. Люди, обладающие большими деньгами, очень редко раздают их. Какая-то незримая рука останавливает их.

Катон был так взбудоражен, что готов был завопить как безумный. Он был зол на себя, оттого что Генри вывел его из равновесия, от неспособности найти убедительные аргументы или хотя бы понять, что его так расстроило. Он был раздосадован появлением Генри. Хотелось мирно дожидаться прихода Красавчика Джо, думать о нем, а потом спокойно встретить. Если бы только удалось спокойно посидеть и поразмыслить без того, чтобы вторгся Генри и вывел его из себя, ему непременно пришла бы критически важная мысль насчет Джо, его бы озарило.

— О, черт! — не выдержал Катон.

— Что с вами, отец?

— Ничего. Просто устал.

— Он вас очень уважает, да, тот тип, тот джентльмен?

— Не знаю. Мы с ним старые друзья.

— Вы уезжаете, — сказал Джо. — Вон и чемодан собрали.

Катон не отрываясь смотрел на него, а моргающие желтоватые глаза Красавчика Джо, увеличенные очками, упорно глядели в сторону. Он явно помыл перед приходом волосы, и, тщательно расчесанные, они окружали его голову, как пышный золотой парик. Он наклонил стул и раскачивался на двух ножках, отбрасывая причудливую тень на обои, покрытые пятнами.

В воображении Катона промелькнула невероятная картина. Вот он протягивает руку, берет стул за спинку и мягко тянет к себе. Джо, поняв его, рывком, как на деревянной лошадке, подъезжает ближе. Рука Катона обнимает его за шею, блестящие золотые волосы неожиданно рассыпаются по черной сутане. Джо вздыхает и роняет голову на грудь священника, стул выскальзывает из-под него и падает. Неуклюже обнявшись, они валятся на кровать.

— О чем задумались, отец?

— О тебе.

— Что вас тревожит?

— Боюсь, как бы ты не попал в ужасную беду.

— Не попаду! Обещаю! — Прищуренные глаза, задорные, бессовестные, смеющиеся, повернулись к Катону. — Когда вы уезжаете?

— Завтра.

— И куда?

Катон промолчал.

— Дадите адрес?

Помедлив, Катон ответил:

— Нет.

— Но ему выдали. Отец, вы не… оставите… не откажетесь от меня?

— Нет.

— Тогда почему не даете адрес? Опасаетесь, что нагряну к вам с бандой?

— Какой бандой?

— Это просто шутка. Но все-таки почему?

— Буду писать тебе на адрес матери.

— Не хочу ходить к ней за вашими письмами, отец. Лучше обойдусь без них.

— Тогда обойдешься без них.

Повисла напряженная тишина. Джо качался на стуле, Катон спокойно сидел на кровати. Ноги у него дрожали, он надеялся, что незаметно.

Джо сказал:

— Я вас очень люблю. Вы знаете это, отец. Вы единственный человек, кого я люблю. А вы так не по-доброму отнеслись сейчас ко мне, будто издеваетесь, отталкиваете меня. Я расстроен, разочарован. Почему вы не можете быть открытым и честным со мной? Или действительно считаете меня дурным? Я бы хотел, чтобы вы не уезжали. Вам надо остаться с нами, а не уезжать к ним. Ведь вы вернетесь? Обещаете? Обещаете, что не оставите меня навсегда?

— Джо, я ничего не могу обещать, — ответил Катон. — Ты знаешь, что я люблю тебя. О господи!..

Джо резко опустил стул:

— Отец, это же не прощание?

— Нет-нет.

— Вы всегда можете написать мне на адрес лавки на углу.

Они помолчали. Желание коснуться мальчишки было столь сильным, что правая рука Катона невольно поднялась, и он с удивлением посмотрел на нее. Если он сейчас обнимет Красавчика Джо, будет ли это путь к спасению или просто конец всякой возможности обрести благодать?

— А Его вы забираете с собой?

Джо с неожиданной улыбкой посмотрел поверх головы Катона на металлическое распятие, висевшее над кроватью.

Катон понял, что даже не подумал об этом.

— Да, забираю.

— Я сниму Его.

В мгновение ока Джо прыгнул на кровать. Катон быстро встал и отступил в сторону. Мальчишка протянул ему распятие. Секунду они держали его вместе, каждый за свой конец.

— Вы бы не забыли Его, отец, не забыли?

— Не должно никогда забывать Его, — сказал Катон, — Следуй своей вере, Джо. Ты родился в ней. Она драгоценна. Следуй Христу. Что бы это ни значило. Просто следуй. Атеперь, пожалуйста, иди. Обещаю, что напишу тебе. Благослови тебя Господь, дорогой Джо.

Джо, проворно спрыгнув со стула, постоял несколько секунд; его глаза, неожиданно принявшие простодушное, беззащитное, детское выражение, предательски заблестели. Потом он легко коснулся рукава сутаны и, не сказав ни слова, вышел.

Катон положил распятие на подушку и сел рядом с ним на кровать. Уткнулся лицом в ладони. Постепенно волнение, захлестнувшее его огромной волной, схлынуло, и он почувствовал глубокое, освежающее счастье.

Герда стояла в бальном зале. Было довольно темно; толпился народ. На ней было белое платье, белая кружевная шаль, белые вечерние перчатки; она была взволнована и полна ожидания. В окно виднелся сад, залитый зловещим зеленым сумеречным светом. Сэнди во фраке шел к ней сквозь толпу, и ее охватила радость. Так он не умер, подумала она, ей это лишь приснилось. Это был, в конце концов, обыкновенный кошмар. Он приблизился к ней, без слов легко взял ее руки в свои, все расступились, и они начали танцевать. Вместо музыки слышался какой-то пульсирующий звук. Герда поняла, что они танцуют шотландский танец и ей нужно смотреть на ноги Сэнди и в точности повторять его движения. Это колдовские чары, подумала она, и если она сделает любую ошибку, случится что-то ужасное. Танцевать было трудно, потому что под ногами становилось сыро, и вскоре они уже танцевали на мокрых камнях. Сэнди отпустил ее руки и спустился по ступенькам к ожидавшей его моторной лодке. Герда видела, что ступеньки уходят дальше под воду. Сэнди легко шагнул в лодку, просевшую под его весом. Герда попыталась последовать за ним, но почувствовала у груди железную перекладину. Сэнди предостерегающе поднял руку. Должно быть, плохо танцевала, с болью подумала Герда. Он завел мотор, застучавший в низком беззвучном пульсирующем ритме. Лодка удалялась от берега; манишка Сэнди еще долго белела в темноте. Она вцепилась в железную перекладину и пронзительно закричала.

Герда проснулась, и крик еще звучал у нее в ушах, но она не была уверена, что это ее крик. Ощущение, что Сэнди рядом, было столь сильным, что она мгновение лежала неподвижно, погруженная в него. Потом села в постели. Сквозь шторы на окне было видно, что уже светает. Чувствуя тяжесть во всем теле, она откинула одеяло и спустила ноги на пол, еще не освободясь от сна. С трудом включила лампу, проковыляла к окну и отодвинула штору, чтобы взглянуть на часы. Четверть шестого. Она посмотрела на сад, на рощу за спускающейся к озеру лужайкой. Над высокими деревьями висел еще яркий месяц. Сад уже просматривался, но был бесцветен и тих, еще погружен в тающую таинственность своей ночной жизни, пока не оживлен непритязательностью дня. Герда в легкой ночной рубашке дрожала от холода. Тут она с изумлением увидела темную неподвижную фигуру, стоявшую на лужайке чуть справа и смотревшую на деревья на холме. Фигура была как черное пятно, однако Герда по смутным очертаниям и присущей осанке узнала Генри. Боясь, что он заметит ее, она быстро отступила от окна и села на кровать. Сердце сжалось от ужаса и боли. Она еще чувствовала легкое прикосновение пальцев Сэнди, старательно ведущего ее сложными фигурами танца. Она съежилась от страха, страха за себя, за стой рассудок, за свое будущее. Она думала об ужасном одиночестве старости и смерти, которые ей не с кем встретить. Горячие слезы наполнили глаза, и она, стеная, повалилась на постель.

Люций тоже не спал после одной из своих кошмарных ночей. Он решил сходить к врачу, хотя знал, что тот ничем не поможет, а только и будет думать, как бы вежливо выпроводить его. Нижние зубы лезли вверх, и, казалось, он может в любой момент проглотить их. Он вынул челюсть и, не нашарив тумбочку, бросил на пол. Сел, неудобно откинувшись на криво подоткнутые подушки, и глядел, как постепенно светает. Потом встал, подошел к окну, посмотреть, как первые холодные лучи солнца касаются красноватых верхушек леса. Он не мог стоять спокойно, а крутился и переступал с ноги на ногу, чтобы отвлечь боль, настигавшую то в одном месте, то в другом. Отшвырнул ногой челюсть под кровать. Надел очки и посмотрел на стол, за которым сидел допоздна, сочиняя.



Скажи ей: когда-то был юн и сиял, как звезда,
Я, который теперь погас…



Только я не погас, подумал Люций. Я еще способен свалять такого дурака. Зачем, к черту, он солгал Герде насчет Джона Форбса? Чтобы избежать неудобства, поступил прямо противоположно тому, что было в его собственных интересах. Чем дольше Герда будет лелеять мысль о Колетте, тем сильней она ее захватит. Почему он откровенно и решительно не предупредил ее? Хотел ли Люций, чтобы Генри женился на Колетте и счастливо жил в Лэкслиндене? Нет, конечно нет. Он хотел, чтобы Генри вернулся в Америку и оставил в покое его и Герду. Ему была противна его неспособность самому позаботиться о себе. Ему было стыдно своей тупости, низменной зависти к молодости Генри, своего нелепого одеревеневшего, раздираемого болью тела, которое никому не симпатично, своего ослабшего ума, своего возраста, своей смертности. Он с отвращением и злостью вспомнил разговор с Джоном Форбсом и содрогнулся при мысли о том, каким он увиделся Джону. Он прожил никчемную жизнь, думал Люций, и продолжает жить, отгораживаясь от реальности и от правды. Если б только можно было полностью перемениться, возродиться, сбежать. Если б только он мог бежать и бежать, вернуться к людям, назад, к подлинной, чистой, обыкновенной жизни. Он избрал себе презренную роль и не может теперь прекратить играть ее. Если б только он мог бежать! Но даже привычно думая обо всем этом, в душе он знал: нереальность — это его реальность, неправда — это его правда, он уже слишком стар, и у него нет иного выбора.

— Ты не находил кольца в комнате Сэнди? — спросила Герда.

— Кольца? Нет.

Генри, жадно поглощавший тост, появлялся на несколько минут во время завтрака.

— Ты знаешь, о каком кольце я говорю. О «Розе Маршал сонов».

— Которое ты всегда носила, то, что с рубинами и бриллиантами?

— Да. Фамильное обручальное кольцо Маршалсонов.

— А почему ты его не носишь?

— Я отдала его Сэнди. Надеялась…

— Нет, не видел его.

— Думаю, оно где-то там. Оно было в синей бархатной коробочке.

— В синей бархатной коробочке? Подожди минутку, — Генри скрылся и скоро вернулся с коробочкой, — Это она?

— Да.

— В ней пусто. Я подумал, она из-под запонок. Кольца в ней нет.

— Ну, найдешь. Оно должно быть где-то в его комнате.

— Зачем оно тебе понадобилось? Никто не собирается обручаться, насколько я знаю…

— Как тебе сказать… кольцо ценное. Рода, дорогая, кто-то пришел, не откроешь дверь? Наверное, Беллами. Косилка снова застряла в болоте.

— Нет, это Гослинг, архитектор.

— Генри, тебе не нужен архитектор, чтобы отремонтировать дома в Диммерстоуне. Риган, строитель, сам справится.

Генри вышел.

— Что-то ты примолк, — сказала Герда Люцию.

— Плохо себя чувствую.

— Я беспокоюсь о кольце.

— Генри никогда не женится на Колетте Форбс.

— Почему последнее время все так грубы со мной? Генри грубит, ты грубишь. Не можешь хотя бы постараться быть любезным?

— Нет.

— Почему?

— Плохо себя чувствую.

— Колетта…

— А, миссис Маршалсон!..

Герда подвезла Люция до приемной врача. Сейчас, делая покупки в деревне, она встретила Колетту.

Колетта была в джинсах, хвост каштановых, разного оттенка волос спрятан под ворот синего в крапинку свитера, завитки покороче трепал ледяной восточный ветер, от которого блестели и румянились ее щеки. Герда куталась в меха.

— Холодно как!

— Весна, а стужа настоящая!

— В апреле хуже, чем в феврале.

— Колетта, не зайдешь ли к нам в Холл? Генри будет очень рад.

— Ну, я…

— Пожалуйста, приходи. Приходи на чашку чая или глоток чего покрепче. Как насчет завтра?

— Я бы с удовольствием, только мне надо съездить в Лондон. Может, получится позвонить…

— Позвони. Да просто приходи без предупреждения. Мы все рады тебя видеть. Как ты очаровательно выглядишь, дорогая. Миленький свитер.

— Норвежский. А мне нравится ваша шубка. Норковая?

— Ну что ты, откуда такая роскошь. В твоем возрасте можно носить что угодно и выглядеть красавицей.

— Миссис Маршалсон, это вы красавица… не знаю, говорил ли вам кто… но вы, ну, даже сейчас… наверняка вам это говорили, когда вы были молоды…

— Это было давно. Мне надо бежать. Приходи повидать Генри, он будет так счастлив.

Когда Герда подошла к машине, Люций уже сидел и ждал ее.

— Что сказал врач?

— Ничего.

— Что он прописал?

— Ничего.

Минуту Герда вела машину молча.

— Ба, да ведь это Генри! — Она затормозила, — Подвезти домой, Генри?

— Нет, спасибо.

— Это Мерримен был с тобой? Так быстро скрылся. В последние дни он неуловим. Если пойдешь обратно пешком, встретишь Колетту Форбс. Она спрашивала о тебе.

Герда тронула машину и направилась к диммерстоунской дороге. Люций, оглянувшись через плечо, увидел, что Генри не повернул назад в деревню, а пошел дальше, раскинув руки и приплясывая. Герда, посмотрев в зеркальце заднего вида, не увидела ничего, потому что слезы застилали ей глаза. В молодости десятки, сотни поклонников восхваляли ее красоту.

— Я так рада. Уж думала, вы не придете.

— Как я мог не прийти. Ведь я обещал.

— Мне так полегчало на душе.

Генри позвонил Стефани Уайтхаус и напросился на ланч.

Последние два дня после разговора с Катоном Генри пребывал в состоянии ожесточенного возбуждения. Было чувство, что он борется с демонами, и сама эта борьба, независимо от ее возможного исхода, приносила своеобразное удовлетворение. Он был поражен реакцией Катона до такой степени, что, не отказавшись от замысла, все же позволил слегка ослабнуть своей решимости, позволил закрасться каким-то сомнениям. Он инстинктивно чувствовал, что после периода относительных колебаний сможет куда решительней вернуться к замыслу. И этот инстинкт, эта некоторая осторожность позволили ему предаться более желанному в настоящий момент: мыслям о Стефани Уайтхаус. На самом деле то и другое было нераздельно. Пока он как-то не «устроит» Стефани, он не мог — было бы неподобающе — осуществить никакой радикальный план, затрагивающий интересы матери.

После первой встречи с любовницей Сэнди Генри с интересом и чуть ли не с ликованием следил за тем, что с ним происходит. Казалось, он на короткое время позволил брату «провести» себя. Он почти не сомневался, что волен «держать» Стефани в точности так же и на тех же условиях, что Сэнди. Лежа на кровати вскоре после их невероятной первой встречи, он с вожделением представлял ее своей пленницей. Она не сбежит. Будет покорно ждать. Однако, хотя его фантазии множились и разрастались с удивительной быстротой, он в то же время пытался сопротивляться им. Как может он столь вульгарно воспринимать другого человека? Женщина любила Сэнди. Почему она должна жаловать его? Если она когда-то была проституткой, почему он предполагает, что она захочет быть его любовницей? Они были двое чужих друг другу людей, которые только что познакомились. Почему миф из прошлого должен определить их отношения? Стефани была загадкой, тайной, чем-то, что предстояло осторожно разгадывать. Даже предположим, что она, будучи зависимой от него, рабыней, пустит его к себе в постель, хочет ли он такого? Безусловно, фантазии волновали его. Но не было ли это волнение неестественным, возможно, дурным, чем-то связывавшим его с Сэнди? Хотелось ли Генри иметь рабыню, особенно сейчас, когда он задумал покончить с феодализмом в своей жизни? До чего поразительная проблема. Он поймал себя на том, что улыбается, размышляя над нею.

Конечно, Генри понимал, что должен снова увидеть ее и все в нем ждет этой встречи. И еще он понимал, что это будет не обычная деловая встреча, а часть глубокой драмы, самой метафизики его жизни. Просто «расплатиться с ней» и уйти, что, безусловно, было одним из выходов, представлялось нравственно и психологически невозможным. На нем лежала ответственность за Стефани Уайтхаус, и он должен подняться до уровня этой ответственности. Должен явиться к ней с открытым сердцем, отнестись к ней с уважением, видеть в ней самостоятельную личность, видеть в ней свободного человека. Должен избавиться от дурной предвзятости, банальной самодовольной вульгарности, которые могут привести к примитивному пониманию ситуации. Его волнение должно быть чистым, а сам он — стать скромней.

Так он чувствовал и по этой причине отложил визит к Стефани; и поэтому же, хотя не собирался упоминать о ней, отправился к Катону, держа в голове мысль о ней и план своего спасения. Теперь, поскольку было решено отложить на время этот план, он чувствовал настоятельную необходимость проверить себя. Да, это было проверкой, испытанием. И, если со Стефани все пройдет «нормально», тогда с матерью он будет чувствовать себя намного уверенней. Так он боролся с собой. Но когда наконец он поднял телефонную трубку, а потом вскоре доехал до Найтс-бриджа, поднялся на лифте и направился по желтому ковру к ее двери, сердце его бешено заколотилось и все осторожные мысли и намерения вылетели из головы.

Стефани Уайтхаус выглядела иначе, нежели в прошлый раз: моложе, привлекательней. Возможно, просто оттого, что уделила больше внимания сшей внешности. Кажется, сделала укладку. Приглаженные, более волнистые волосы аккуратно облегали голову. Своей слегка задорной миниатюрностью, широким вздернутым носом, круглыми головой, лицом и глазами она напоминала маленькую лошадку. Она была, что поразило Генри, иной, была тайной. Ярко, но тщательно накрашена: алые пухлые губы, лиловые веки, линия глаз подчеркнута карандашом. В квартире стоял приятный свежий запах.

Генри, не поздоровавшись, неуклюже, словно прокладывая себе дорогу, прошел мимо нее в гостиную.

Они стояли у красного кожаного дивана, глядя друг на друга. Потом Генри протянул руку, и она, даже не притворяясь, что отвечает на пожатие, схватила его запястье обеими руками. Сжала, стиснула. Так что пальцы Генри поймали только ее манжету. Затем они отступили на шаг друг от друга, тяжело дыша. Генри выдавил:

— Какой чудесный теплый, солнечный день, не правда ли?

— Да, похоже, весна наконец наступила.

Они смотрели друг на друга безумными глазами.

— Ничего, что я так внезапно нагрянул?

— Ну что вы… Но только я не успела ничего приготовить особенного…

— Ну и замечательно, вроде пикника…

— Да… пикника…

Сегодня она была нарядней: в черном льняном сарафане и голубой в цветочек блузке со сборчатым воротничком. Генри опустил взгляд, скользнув по тугой часто вздымающейся груди. Посмотрел на блестящие туфли на высоком каблуке. Они напомнили ему маленькие элегантные ослиные копытца.

— Не хотите снять пальто? Что-нибудь выпьете?

— Благодарю. Шерри, пожалуйста. Вижу, у вас есть.

— Да, купила… Вы оставили столько денег…

— Пожалуйста, не упоминайте о деньгах, мисс Уайт-хаус.

Он бросил пальто на пол. Она подняла его и отнесла в прихожую. Потом налила шерри и протянула ему. Ее движения казались ему нежными и смиренными, неописуемо изящными. Наверняка именно так движется гейша.

— Мистер Маршалсон, я так благодарна…

— Зовите меня просто Генри.

— С удовольствием… но тогда, пожалуйста… не могли бы и вы, пожалуйста, звать меня просто Стефани?

— Стефани. Спасибо. Но вы не налили себе… не желаете… виноват, предлагаю вам ваш собственный шерри!

— Это ваш шерри.

— Нет. У вас все хорошо? Я имею в виду… все было хорошо… с тех пор, как я был тут у вас?

— Да-да. Я просто ждала вас.

— Простите, что не пришел раньше. Был занят в Холле. Наверное, вы никогда… не бывали там с Сэнди… да, конечно, не бывали…

— Где?

— В Холле, в Лэкслиндене.

— Нет, не была.

— Это красивое место. Можете убедиться по этой картине.

— Картине?

— Да, вот по этой акварели. Сэнди никогда не говорил вам, что это его дом?

— Он почти нечего не говорил о нем… верно, понимал, что я не захочу слышать о той, другой его жизни… конечно, я не могла поехать туда…

Генри посмотрел на картину. Фрэнсис Тоун[42], сидя, по-видимому, на холме с обелиском, изобразил апрельский вечер, южный фасад дома, позолоченный лучами заходящего солнца, большие деревья, покрытые молодой листвой и отбрасывающие огромные круглые тени за зеленый склон, голубое небо в маленьких сияющих облачках. Генри повернулся к Стефани. В его глазах стояли слезы.

— Он был скрытен. Я для него мало что значила. Он ничего мне не рассказывал.

— Ох… Стефани… виноват!

Он протянул к ней руку, и она крепко сжала ее. Они посмотрели друг на друга. Глаза ее наполнились слезами. Одна слезинка капнула на грудь.

— Я сейчас… только взгляну, готов ли ланч. Это на кухне. Надеюсь, вы не возражаете.

В мгновенном смущении она отняла руку, смахнула слезы и поспешила из комнаты. Оставшись один, Генри обогнул нелепый диван и подошел к окну, морщась от пронзительной нежности, жалости, желания рассмеяться, желания заплакать. Потом последовал за ней на кухню. Они сели за стол.

«Пикник» Стефани был без изысков, но обильный: ветчина, салями, мясной пирог, оливки, помидоры, картофельный салат, зеленый огурчик с йогуртом, сыр, сельдерей, яблочный пирог. И ко всему этому охлажденная бутылка очень хорошего белого вина. Сэнди явно научил ее кое-чему.

Генри, обычно всегда голодный, понял, что не может есть. Не до того. Пожевал для виду ветчины и кусочек огурчика. Заметил, что и Стефани тоже лишь делает вид, что ест. На глазах у нее появлялись еще слезинки, и она старалась их скрыть. Он отпил вина и мгновенно опьянел.

— Ваши родители живы?

— Нет.

— А братья, сестры есть?

— Нет, никого.

— И вы сбежали из дому?

— Да, когда мне было четырнадцать лет.

— Чем занимался ваш отец?

— Он был рабочим. Мы никогда не ладили. Он бил маму. Пожалуйста, не будем говорить об этом.

— Понимаю вас. Простите.

— Расскажите лучше вы… Сэнди никогда мне ничего не рассказывал… я даже не знаю…

— Обо мне, о нас? Мой отец умер давно, когда я был маленьким. Мать очень даже жива, обретается в Холле. У нее есть только я, и Сэнди был, конечно.

— Ваша мать, должно быть, так несчастна. Сэнди иногда упоминал о ней. Я бы очень хотела познакомиться с ней… но это, конечно, невозможно…

— Почему же невозможно? — сказал Генри. Положил вилку, — Нет никакой веской причины, по которой вы не можете познакомиться с моей матерью.

Он посмотрел в круглые влажные темно-синие глаза. Голова у него слегка закружилась, и он отвел взгляд.

— О, нет…

— Послушайте, Стефани, — сказал Генри. — Кстати, я хочу, чтобы вы звали меня Генри.

— Мне как-то… хорошо… Генри…

— Прекрасно. Теперь послушайте. Что прошло, то прошло. То есть для меня вы не… я не пытаюсь занять место Сэнди…

— Разумеется, не пытаетесь…

Слезы снова закапали из ее глаз; она промокнула лицо бумажной салфеткой, размазав помаду на губах.

— То есть… я хочу, чтобы мы были друзьями, узнать вас ближе, я… я никогда не оставлю вас, Стефани… о, дорогая, пожалуйста, не плачьте…

Генри вскочил, обошел стол. Стефани встала, и в следующее мгновение она естественнейшим образом оказалась в его объятиях. Ее руки стискивали его рукав. Горячим, мокрым, смазанным лицом она уткнулась в его пиджак, и он почувствовал, как бешено бьется ее сердце рядом с его сердцем.

Он ласково повел ее в спальню.

— Я получил известие от Джеральда Дилмана, — сказал Брендан.

— Где он сейчас?

— Ведет группу по психотерапии в Глазго.

— Интересно, как долго он продержится. От Реджи есть новости?

— Он говорит, что стал буддистом, но мы думаем, он шутит.

— Я слышал, отец Милсом по-прежнему болен.

— Да, бедный старик.

— Помнишь Сэнди Маршалсона? Я как-то приводил его к обеду.

— Того рыжего пьяницу, который разбился на своем «феррари», не в тот вечер, слава богу?

— Да. Мы все в тот вечер порядком надрались.

— Любопытно, был ли он пьян, когда погиб. Он мне казался совершенно отчаявшимся человеком.

— Бедняга Сэнди. Да, его брат вернулся, думаю, ты никогда не встречал его, Генри Маршалсон, он был в Америке.

— Как же, помню, ты как-то говорил о нем. Твой друг детства. Полагаю, он унаследовал то большое имение.

— Да, но собирается продать его и раздать деньги.

— Благое дело. И кому?

— Хочет дать нам.

— Нам? Неужели! Скорей хватай их, пока он не передумал.

— Его матери это не понравится.

— Это изменит жизнь доброй пожилой дамы.

Катон был раздражен, потому что чувствовал, что Брендану, фактически пригласившему его пожить у себя, чтобы иметь возможность «поговорить серьезно», не следовало бы заниматься банальным трепом, чем они занимались весь ужин. Катон продолжал наскучивший необязательный разговор, не решаясь первым перейти к серьезным темам. Конечно, Брендан, который преподавал весь день, устал. Или думал, что Катон устал и хочет отправиться спать, а не обсуждать на ночь глядя важные вопросы. Но Катон не собирался ложиться, ему не терпелось поговорить по-настоящему, только Брендан все продолжал болтать о пустяках.

Утром Катон перекусил в пабе и после полудня был уже в квартире Брендана, открыв дверь ключом, который хозяин, уходя, всегда оставлял под ковриком. Будучи один в квартире, он позволил себе роскошь насладиться горячей ванной, а потом улегся в узкой, как щель, комнатушке — гостевой спальне. Он мгновенно уснул и проснулся с приходом Брендана. Они выпили вина и поужинали отличным мясным рагу, которое Брендан, знатный повар, приготовил накануне, а сейчас только разогрел. Катон, прихлебывая виски, беспокойно ходил по комнате, останавливаясь, чтобы рассмотреть книги на полках, и снова возобновлял кружение. Брендан не пил; он сбросил обувь и улегся на диван, положив ноги на стул. «Футы, пропасть! наверное, хочет спать», — думал Катон.

Брендан жил в маленькой квартирке в центре Лондона. Двойные рамы приглушали нескончаемый шум машин, который скоро переставал лезть в уши. В квартире, особенно сейчас, при свете ламп и задернутых толстых шторах, царил покой уединения. Брендан был из старинной католической семьи, из питомцев «закрытой частной католической школы», к которым отец Катона относился с большим подозрением. Сразу с Даунсайда, одной из таких школ, он стал готовиться на священника и в Оксфорде учился, уже будучи возведен в сан. Он жил просто, но по обстановке в узкой комнате чувствовалось, что жил он не раздираемый противоречиями и тревогами. Лампы под шелковыми бахромчатыми абажурами светили мягким золотистым светом, на лежащий поверх других ковров длинный центральный ковер, расшитый коричневыми и золотыми розами, боязно было ступить. На черном бархате висело испанское распятие из слоновой кости, представлявшее одну фигуру Христа, без креста, очень бледную и забрызганную кровью.

— Чем занимается Генри Маршалсон, кроме распродажи наследственного имения?

— Пишет книгу о художнике по имени Макс Бекман.

— Вот как? Об этом неистовом немецком символисте?

— Я о таком даже не слыхал.

Катон посмотрел на отдыхающего друга: действительно ли тот засыпает или наблюдает за ним сквозь длинные ресницы? Брендан был красавец и щеголь, носил хорошего покроя черный костюм, пасторский воротничок, а вечером надевал черный бархатный пиджак. Он был высок, с блестящими прямыми черными волосами и живыми синими глазами. Катон поначалу отнесся к нему с предубеждением, приняв за обыкновенного соблазнителя. Но, как часто бывает, переменил мнение, увидев, как умен Брендан.

Катон загадал: если Брендан не прекратит пустую болтовню, пока он не прикончит виски, то он отправится спать. Ему также пришло на ум, что, судя по книгам, по золотистым лампам, по распятию, Брендан теперь представлял собой церковную власть. Катон был уверен, что пока Брендан никому в ордене не сказал о его сомнениях. Но после разговора ему придется решать, говорить или нет, и тогда он поступит так, как сочтет нужным и вопреки желанию Катона. Так что, возможно, лучше будет отложить разговор до завтра.

— Значит, подумываешь покинуть нас, — проговорил Брендан.

Катон почувствовал облегчение. Настроение, темп разговора переменились.

— Можно мне еще виски?

— Наливай, не стесняйся.

— А тебе?

— Нет, спасибо.

Катон немного походил молча. Теперь он уже не горел желанием говорить.

— Не знаю…

— Не думаешь покидать нас?

— Мне кажется… могу…

— Почему?

— Потерял веру. Это очень серьезно. Конечно, я не хочу уходить. Но я просто не верую.

— Во что не веруешь?

— Ни в Бога Отца, ни в Бога Сына.

— А как насчет другой ипостаси?

— Без них он ничто или же не имеет отношения к христианству.