— А ты что, начальник, в самом деле во мне увидел, кому надо объяснять? Да, если хочешь знать, я, когда помоложе был, таких, как ты, через очки не видел! Меня меньше чем майоры не допрашивали!

— Вот только давай не будем начинать заслугами меряться? Раньше — это раньше. А вот нынче тебя, считай, с поличным…

— Это да, боюсь, меня-то хапнули. Меня-то трудно отрицать.

— Ну и? Сам посуди: зачем следователю проблемы создавать? Пиши чистосердечное, и по-товарищески так к суду и подойдем.

— Вот у тебя, начальник, лицо вроде умное, а ты всё… Вот меня очень колышут проблемы какого-то следователя. А о прошлом и за остальных спрашивать и не начинай. Не порти о себе впечатление.

— А что так? Шибко тёмное?

— Наше прошлое не любит, когда о нём выпытывают. А когда о нём начинают при посторонних разглагольствовать — портит будущее. Так что я лучше того, помолчу. Как бы многозначительно. И вообще, если хочешь знать, я эту тарелку на помойке нашел.

— Где-е?

— В Кулунде! Спустился давеча ведро мусорное выносить, гляжу — посудина грязная валяется. Думаю, эге ж! Видать, кто за ненадобностью выкинул. Я и подобрал.

— Ты сам-то себя сейчас слышишь? Это ж поповский фарфор! Кто его, дурья твоя башка, на мусорку по доброй воле выкинет?

— А я почем знаю? Душа человеческая — в потемках. К тому же лично я алюминиевую посуду предпочитаю. Потому как ей сносу нет.

— Бельдюга! Ты меня хотя бы за идиота не держи, а?! Это блюдо было взято в прошлую субботу на квартирной краже!

— А мне, начальник, как-то фиолетово. Хоть из музея. На ней, на тарелке этой, не написано.

— Хорошо, допустим. Адрес?

— Чей?

— Твой, разумеется. Свой я знаю.

— Дык все больше по вокзалам маюсь. С постовыми договариваюсь, чтобы не гоняли.

— А ведро мусорное, стало быть, повсюду с собой таскаешь?

— Когда как.

— Не скажешь, стало быть?

— Естественно.

— А что так? Что-то под ванной припрятано?

— Не угадал — между наволочек в шифоньере…

– Прекрасная мысль!

– Привлечем как можно больше народу. Мы, Грейс, если захочет, потом подумали о тебе, Мэвис, Одморы, Арбатноты…

– С такими темпами Лотти станет миллионершей.

– Не перебивай, Джордж. Еще Пенни Сейс, Оливер и…

– Неплохо бы основать фонд для нас самих.

– Но согласится ли Шарлотта? – спросил Мэтью.

Глава четвертая

– Вот это как раз задание для тебя, – продолжала Клер. – У Шарлотты очень непростой характер, она упрямая и гордая. Ни для кого не секрет, что она влюблена в Джорджа и по этой причине очень раздражительна, потому что в этой безответной любви заключается трагедия ее жизни; она все время видела наше счастье и все такое прочее. Если мы к ней обратимся, она может так рассердиться, что о дальнейшем уже и говорить не придется. А если обратишься ты и при этом добавишь, что идея принадлежит целиком тебе и что всем занимаешься именно ты… тебе ведь известно, как она тебя уважает… тогда все пройдет как по маслу, только не обижайся, что мы все решили как бы за твоей спиной. Мы были уверены, что ты не откажешься помочь.

– Само собой разумеется, я помогу, – сказал Мэтью. – Сделаю все, что вы считаете целесообразным.

Юрка возвратился из школы в четвертом часу. Поднявшись на третий этаж, он несколько раз настойчиво позвонил, однако дверь ему так и не открыли. Подивившись столь странному обстоятельству, он нашарил на дне своей планшетки ключ, отпер замок, протопал через прихожую в гостиную и с удивлением обнаружил там в полном составе семейство Алексеевых-Кашубских. Что для будничного дня было, мягко говоря, нетипично.

– Чудно! В таком случае мы сейчас поедем дальше. И когда все будет улажено, ты сообщишь Лотти?

Женщины — мать, бабушка и Олька — плотным рядком сидели на гостевом диванчике, а отец примостился за обеденным столом, подперев голову единственной рукой. На полу стояли два чемодана, парочка же узелков и детская коляска с любимым мишкой сестры. Словом, мизансцена соответствовала классическому \"присядем на дорожку\" перед дальним путешествием.

– Да.

— О! А я звонюсь-звонюсь. Колокольчик не работает, что ли?

– Сердечно тебя благодарим.

— Явился, голубчик. Небось опять после школы с Санькой озоровать куда ходили?

– Очень хорошая мысль, – сказал Мэтью. – Кстати, может, вы что-нибудь знаете? Который раз звоню Шарлотте, и никто не берет трубку.

— Никуда мы не ходили, ба. Просто после уроков сбор пионерский был. А вы чего все тут? И с вещами?

– В самом деле? Может быть… уехала куда-нибудь на отдых?

— Вот на море собрались. В кои-то веки, — отозвалась мама таким странным тоном, словно бы чувствовала себя в чем-то виноватой.

– Но мы своим визитом не помешали тебе?

— Прямо сюда-сюда, — радостно подпрыгнула на диване Ольга, тыча пальчиком в висящую над диваном мамину акварель с морским пейзажем.

– Нисколько.

Он проводил Клер и Джорджа до дверей, помахал им рукой на прощание и вернулся в дом.

— Ни фига себе!

Гарс и Дорина осторожно вышли из столовой, будто пара кошек, и направились в гостиную, где Дорина села и расплакалась, пряча лицо в ладонях.

— Юрий! Опять эти твои жаргонизмы?!

– Не надо, – ласково успокаивал ее Мэтью. – Ты обещала, что больше не будешь плакать. Возьми себя в руки. Я вызову такси. – Он набрал номер. – Такси сейчас приедет. Дорина, прошу тебя…

— А чего вы меня-то не предупредили? Я ж не собранный?!

– Она переволновалась, – сказал Гарс.

— А мы тебя с собой не берем, — хмуро сказал как отрезал отец, смерив Юрку суровым, колючим взглядом.

– Дать тебе платок?

— Это почему?!

– Я ей сказал, что ее пребывание здесь убьет моего отца, наверняка убьет.

— Потому что ты — ВОР! А к морю могут ехать только порядочные, честные люди!

– Твой отец никогда не узнает, – твердо сказал Мэтью. Он почувствовал, как отчаяние сжимает сердце. Ему захотелось обнять Дорину.

Юркино сердце камнем рухнуло вниз.

– Узнает, – ответил Гарс. – Догадается. Он из тех людей, от которых подобные вещи нельзя скрыть. Ему предназначено узнать. Конечно, не я ему скажу, но он и так догадается. Сама Дорина и расскажет, не сможет удержаться.

\"Откуда?! Как он узнал?!!\"

– Я вовсе не собиралась приходить к Мэтью, – произнесла Дорина, утирая слезы. – Это случайность.

— Что глаза опустил? Стыдно? — Отец встал из-за стола. — Все, выходим, а то на поезд опоздаем.

– Святая правда, – сказал Мэтью. – Дорина все понимает и сама во всем разберется. Остин не узнает. Из четырех посвященных ему не скажет никто. Очень плохо, что ты именно сейчас появился, и еще хуже, что расстроил ее.

Получив команду, следом поднялись и женщины.

– Прости, надо было держать язык за зубами.

— Продуктов мы тебе на две недели оставили, — беспокойно засуетилась мать. — Обязательно кушай суп, а не одни только бутерброды. Я попросила тетю Люсю, она будет приходить раз в три дня и варить новый.

– А откуда ты узнал, что Дорина у меня?

— А давайте возьмем Юрку с собой? — великодушно предложила сестра. — Ну и что, что он вор? Он же только у плохих дядек ворует? Он все равно как этот… как Робин Гуд.

– Мэвис сказала. Я ей позвонил по другому делу. А вы двое жили, клянусь, в каком-то придуманном мире. Три дня! Отец с ума сойдет. А ты, как ты можешь так спокойно сваливать всю тяжесть на Дорину? Это же для нее непосильный груз. Мы вернемся к обычной жизни, а Дорина останется один на один с Остином и со своей страшной тайной. И обязательно проговорится, хотя бы от волнения…

Отец решительно хлопнул ладонью по столу:

– Хватит, Гарс, – прервал Мэтью, – хватит. Я не провоцировал эту ситуацию. Дорина пришла сюда, потому что искала Шарлотту. Я с ней поговорил: раз уж она оказалась здесь, не мог не поговорить.

— Запомни, Оля! Гнусные поступки нередко прикрывают красивыми словами, но от этого они не перестают быть гнусными. Нет! Мы этого \"Робин Гуда\" с собой не берем!

– Но для этого вовсе не нужно было держать ее целых три дня… и три ночи.

— А я без Юрки никуда не поеду.

– Надеюсь, ты не намекаешь, что…

— Прекрасно. Тогда оставайтесь дома оба.

– Ну что ты, это не в твоем стиле…

— Сева! Что ты такое говоришь? Разве можно такую малышку оставлять одну, без присмотра?

Дорина встала и, все еще закрывая лицо ладонями, выбежала из комнаты. Дверь за ней закрылась. У наружной двери снова прозвенел звонок.

— Почему без присмотра? А Юрий на что?

Мэтью выглянул. Приехало такси, то же самое.

— Да за ним самим еще глаз да глаз!

– Простите, но я не еду.

— Все, Елена, хватит квохтать! Если он к этим годам воровать научился, то уж за младшей сестрой присмотреть способен. Идемте.

– Да решитесь же наконец! – заметил таксист, когда Мэтью платил ему второй раз.

Отец подхватил один из чемоданов и вышел в прихожую.

В гостиной Гарс стоял все в той же позе.

Тяжело и почти в унисон вздохнув, мама с бабушкой разобрали остальные вещи и направились за ним.

– Как я уже сказал, это не в твоем стиле. Ты насилуешь речами. Пытаешься пробудить в людях жертвенность. Хочешь, чтобы они становились преданными тебе навсегда. И я едва не поймался. Людвиг уже твой. А сейчас Дорина.

Громко хлопнула входная дверь, и дети остались одни. В последний момент не отправившаяся в путешествие коляска с мишкой — не в счет.

– Гарс, прошу, говори, да не заговаривайся.

Несколько секунд в гостиной стояла оглушительная тишина, а потом мужественно державшаяся до последнего, несчастная Олька зарыдала в голос.

– Слава Богу, я избежал твоей клетки…

— Ну не реви, слышишь? Перестань… Да не бойся ты, они скоро вернутся. Недели не пройдет, как заскучают без нас и приедут. Раньше срока. Вот увидишь.

– Из-за тебя Дорина страшно разнервничалась.

— Я и не боюсь, — размазывая слезы по щекам, всхлипнула Олька. — Просто давно-предавно на море хотела. Вот сюда, — она снова ткнула пальчиком в акварель. — Сильно-сильно хотела.

– А ты представляешь, что он сделает, когда узнает?

Юрка прижал сестренку к себе, и та благодарно вцепилась в школьную рубашку, пряча рыдающую мордашку у него на груди. Нежно гладя малышку по голове, он шептал успокаивающие слова, а исчерпав словарный запас, перешел на безотказно действующую любимую Олькину песенку про овечку. В какой-то момент взгляд парня отвлеченно скользнул по стене, задержался на картине, и…

– Он не узнает.



– Если бы я тебя не предупредил, она наткнулась бы за дверью на Тисборнов.

…И Барон открыл глаза. Резко, рывком вынырнув из омута сна на поверхность действительности, которая этим утром обозначилась в аскетичных интерьерах импровизированной спаленки Ирины.

– Гарс, перестань сердиться. Перестань.

Вот только…

– Хорошо. Пришло время мне сказать «Прости, дядя», а тебе ответить – «Не за что, друг мой».

Картина из сна никуда не делась — непостижимым, мистическим образом этот едва не с самых первых детских шагов знакомый до каждого цветового пятнышка морской пейзаж продолжал висеть на стене, строго напротив кровати.

– Гарс, я тебя прошу!..

Как есть, в трусах и в майке, Барон спрыгнул с постели, в три шага пересек комнату и, чуть вздернув подбородок, изучающе всмотрелся в акварель.

– Извини. Но я страшно боюсь за Дорину. Видишь… я тоже думал, как ей помочь… по мере возможности… и если бы у меня было больше энергии и меньше предрассудков, может, и удалось бы. Может, ты был прав, когда старался сам ей помочь. Люди часто погибают, потому что те, кто рядом, слишком мелочны, горды, самолюбивы, чтобы поспешить на помощь. А помощь никогда нельзя откладывать. Эта ситуация опасна для каждого из нас – и для тебя, и для меня, – но наказание постигнет ее. Прости, я говорю не очень-то связно…

Уф-ффф… Слава богу! А то ведь так недолго и с ума соскочить!

– Нет, напротив, ты говоришь очень понятно.

Разумеется, то была не фамильная, не мамина картина. У мамы в одном мазке угадывались самые разные оттенки, а здесь прочитывались максимум два плотных, насыщенных цвета. Короче — копия, причем даже и не один в один.

– Прости, я наговорил тебе всякого. Я не имел в виду, что речь идет только о сексе.

И все же, и все же…

– Кто знает, может, это и в самом деле только секс. Во всяком случае, уже все позади.

Невероятная, удивительная похожесть.

– Если Дорина постарается держать язык за зубами, то только из любви к тебе. Ты это понимаешь? Но раньше или позже она проговорится – сработает ее инстинкт самоуничтожения.

— Юра! Что случилось? — тревожно спросила Ирина.

– Нет, – возразил Мэтью, – я не думаю, что она и сейчас склонна… потому что… ну… лучше себя чувствует и…

Барон обернулся, и она, спохватившись, стыдливо натянула одеяло на грудь.

– Лучше! Господи, ты это называешь «лучше»?

— Откуда у тебя эта картина?

– Я не хотел такой ситуации и не провоцировал ее. Гарс, ступай, прошу тебя. Это не тема для обсуждения, тем более сейчас. Я должен снова поговорить с Дориной, успокоить ее. Она уедет отсюда не позднее чем через полчаса.

— Ольга подарила. На память.

– Я подожду и отвезу ее домой.

— Давно?

– Не надо.

— Когда в последний раз сюда приезжала. Чтобы забрать маму в Пермь.

– Ты сам ее отвезешь, да?

— Так это… она сама рисовала?!

– Нет. Она поедет сама. На такси. Она к этому готова… И я никогда с ней не увижусь.

— Да.

– Ну что ж… – Гарс невесело рассмеялся.

— Где? В смысле — откуда она знает это место?

Они стояли друг против друга, застыв в неловких позах. Гарс пошевелился первый – поднял руку. В комнате повеяло холодом. Что-то ушло безвозвратно.

— Видишь ли, Оля мало что помнила о своем ленинградском детстве. Сказались возраст и последствия перенесенной болезни…

– Мне очень жаль, – сказал он.

— Как ты сказала? ЛЕНИНГРАДСКОМ детстве?

– Я понимаю… ты хотел…

Барон от неожиданности на миг утратил дыхание.

На минуту стало тихо.

— Ой! Только теперь сообразила, что вы с ней земляки. Понимаешь, у девочки сохранились лишь обрывочные воспоминания из довоенного детства. В частности, она помнила, что в их ленинградской квартире висел похожий пейзаж. Оля ни разу в жизни не была на море и писала его очень редко. Но если все-таки рисовала, то исключительно по памяти. И всегда изображала именно таким. А почему ты спрашиваешь?

– Ну что ж, до свидания, – решился Гарс. – Желаю успеха всем озабоченным.

— А вот эта мама, которую Оля забрала в Пермь, кто она? — вопросом на вопрос ответил Барон.

Он вышел, закрыв за собой дверь, прежде чем Мэтью успел сделать шаг. Мэтью вошел в столовую.

Ответил и…

Столовая была пуста. Он начал медленно подниматься по ступенькам.

…и не узнал своего предательски дрожащего голоса.

– Дорина!

— О, это удивительная история! Представь себе: в феврале 1942-го Олю, совсем кроху, обнаружили одну здесь, в Галиче, на вокзале. Малышка находилась в состоянии глубочайшего шока, а потому не то что не могла объяснить, как тут очутилась, но и вообще почти не говорила.

В спальне на кровати лежала его пижама, которую в эти дни она надевала, хотя Мэвис прислала ей ночную сорочку. Дорины в спальне не было.

— Зато я могу. Объяснить, — пробормотал потрясенно Барон.

– Дорина, где ты? – снова крикнул Мэтью. Прошел по всем комнатам. Заглянул даже в подвал. Заметил, что из столовой исчезли чемодан и сумочка. Дорины ни следа.

Разум отказывался верить, что вот так вот — просто и буднично, без каких-либо приложенных к тому усилий, он нашел Ольгу.

В панике он выбежал на улицу. Потом вернулся и позвонил Мэвис. После этого ночь напролет и весь следующий день они звонили друг другу, но никаких новостей не было. Дорина растаяла как дым.

— Извини, я не расслышала?

* * *

— Нет-нет, ничего. Продолжай, пожалуйста.

«Дорогая Митци!

— Работники вокзала хотели определить Олю в Умиленье. Не удивляйся — так у нас называется одно местечко, где, начиная с двадцатых годов…

— Знаю-знаю, детский приют на территории бывшего Авраамиева монастыря. На озере, километрах в тридцати от города.

Я выйду рано, и когда ты найдешь это письмо, уже буду очень далеко. Прости. Ты ко мне тепло относилась, и я это ценю, но, наверное, мы не созданы друг для друга, и я не смогу простить тебе того, что случилось однажды ночью, хотя в этом не было твоей вины. Некоторые люди невольно становятся причиной горестей других, а ты мне никогда не приносила счастья. (А возможно ли в этом мире кому-либо принести счастье? Вот вопрос.) Поэтому спокойно скажем друг другу «до свидания» и расстанемся друзьями, желающими один другому всего наилучшего. Увидев тогда Дорину, я пережил спасительный шок и, по правде говоря, радуюсь, что так произошло, потому что это послужило во спасение. Именно благодаря этому я вспомнил, что она значит в моей жизни. Такие, как ты, меня сталкивают вниз (прости). Только ей удалось подтянуть меня выше. Рядом с ней хочется быть высоким. На обдумывание у меня ушло два-три дня, и сейчас я знаю, что мне делать. Я должен стремиться к собственному счастью среди порядочных людей, надеясь, что оно переборет все мои неурядицы, источником которых является моя собственная никчемность. Кстати, тебе будет лучше без такого, как я. Дорина любит меня чистой любовью, и поскольку в жизни моей она явилась как ангел, может, и сумеет меня изменить, во всяком случае, стоит попробовать. Я сейчас направляюсь в Вальморан потребовать, чтобы мне отдали мою жену. Как видишь, я собрал свои вещи и вывез их на такси (ты уже знаешь, когда читаешь это письмо). Прости, но я считаю, что лучше покончить с этим как можно быстрее. Будь порядочна, прошу, будь милосердна настолько, чтобы не искать встреч со мной. Я попробую начать жизнь с Дориной и жить только для Дорины, и если в самом деле хочу спастись от гибели в хаосе жизни, должен приложить к этому все силы. Прошу, Митци, пойми меня и прости. Я не очень много хорошего мог для тебя сделать, но все же надеюсь, что не причинил тебе слишком много вреда. Ты вскоре придешь в себя и забудешь нижеподписавшегося, искренне тебе преданного и т. д. Всего наилучшего, подружка. Не до свидания, а прощай. Не пиши и не ищи меня. Ты знаешь, на какие мерзости я способен. Ты ничего не добьешься. В эту минуту вижу все ясно, как на ладони, и все понимаю.

— Ого! — подивилась Ирина его краеведческой осведомленности. — Да, все верно. Но, по счастью, в тот момент на вокзал по своим делам зашла жена Петра Капитоныча Воейкова. Вот она и взяла девочку. Сказала, раз уж ей с супругом к пятому десятку своих детей Бог не дал, они станут воспитывать приемного. Тем более что с таким заболеванием девочке требовался особый уход, которого в приюте обеспечить не смогли бы.

Остин.

— Петр Капитоныч? — Барон напряг память. — Бывший начальник милиции?

P.S. Спасибо за доброту. Прощай!»

— Он самый. Юра, ты меня просто поражаешь. Всего сутки в Галиче, а такие глубокие познания.

* * *

— И что же эти, которые Воейковы, даже не попытались разузнать о судьбе родных девочки?

Митци стояла посреди кухни. Смяла письмо, которое нашла возле дверей, когда спустилась за молоком. Зажгла конфорку, налила в кастрюльку воды, поставила на огонь. Вернулась в комнату, села.



— Петр Капитонович, насколько мне известно, пытался что-то выяснить по своим милицейским каналам. Но, сам понимаешь, какое было время — война, тысячи детей-потеряшек по всей стране. Да и от самой Оленьки толком ничего путного добиться не получилось. Даже когда она пошла на поправку. В ее детской головке, в памяти ее остались лишь крохотные обрывки, кусочки воспоминаний. Причем довольно путанных и странных. Например, она рассказывала, что ее папа работает на Северном полюсе, а мама поехала его навестить. Что с полюса они сперва заедут в Ленинград, где заберут брата Юру и какую-то Лёлю, и после этого все вместе приедут к ней, к Оленьке. И вот как тут разберешь — где правда, а где детские фантазии?

Безоговорочно поверив не оставляющему и тени надежды письму Остина, она сейчас ощущала себя так, будто между его мимолетным присутствием здесь и теперешним мгновением разверзлась пропасть. Наступила новая эра. Сейчас она уже не могла представить, что еще вчера Остин сидел здесь, в своей комнате, даже еще сегодня, и сочинял письмо. Его поглотил какой-то доисторический катаклизм. Он исчез под землей. Лишь какие-то частички остались, разбитые, несвязные. Пронесся ураган, уничтоживший цель, будущее и все чувства. Вода закипела, и она заварила чай. В доме стояла нерушимая тишина. Она отпила немного. Потом поднялась наверх, в его комнату. Пусто. Вернулась вниз. Подумала: одеться или снова лечь в постель? Пошла в спальню, легла. С той минуты, когда Остин сюда переехал, она жила в приподнятом настроении. И это настроение тоже исчезло. Ее тело, прежде широкое, свободное, расслабленное, как у медузы, качающейся на волнах, сморщилось и усохло. Она чувствовала себя как в гробу.



— Согласен. Не разберешь. А Ольга знает, что она Воейковым не родная дочь?



— Да. Когда девочка подросла, те ей честно все рассказали. Но это никоим образом не изменило ее прежнего отношения. Оленька продолжала называть Петра Капитоныча папой, а Серафиму Макаровну мамой. И я считаю, это справедливо и правильно. В конце концов, старики подарили ей настоящее, а не казенно-приютское детство… И все-таки, Юра, я никак не могу взять в толк, почему эта история так сильно тебя захватила? Посмотрись в зеркало — на тебе же буквально лица нет!

Отчаяние сбило с ног так неожиданно, что она не пробовала даже защищаться. Не будет за ним бегать, нет, никогда. Он вернулся к жене, и надо дать ему возможность отыскать собственное счастье, и в этом ему не должно мешать то, что уже считается далеким прошлым. Ему это удалось без труда, и сейчас он живет в недоступном кругу собственной жизни, таинственный и навсегда утраченный. Любовь к нему возникла так неожиданно, что ж, любовь иногда возникает именно так. Сколько тысяч нежных движений, сколько надежд, а он взял и ускользнул, и так ловко. Как когда-то после смерти родителей, ее охватили болезненные черные мысли. Мать и отец умерли, когда Митци было двадцать с небольшим. После этого никто, кроме Остина, не относился к ней по-настоящему нежно. Он легкомысленно внес в ее жизнь сладость, но при этом не любил ее такой любовью, которая рождает нового человека. Лишь родительская любовь способна на это. Особая атмосфера той давней любви сейчас вернулась к ней – застенчивая неуклюжесть гордящегося ею отца, однообразный, но милый сердцу уклад их бедного жилища. Она сбросила с себя это все, смыла застоявшийся запах, хотя всегда любила родителей. В дни своей славы, легкая как перышко, быстрая как птица, стройная, как этрусская богиня, она воображала себя кем-то другим. В действительности она никогда не менялась. По-прежнему была папиной дочкой, Митци, ребенком из того потерянного дома. Жизнь ее, вместо того чтобы насыщаться богатством, свободой и успехом, теряла краски, пока не стала совсем бесцветной.

— Ириша, а после вчерашних медицинских процедур у тебя весь спирт закончился?

Она недоуменно пожала плечами:

В годы успеха, путешествуя по всему миру, она почти каждый день посылала родителям открытки. И они стали ликующей летописью ее побед, чем-то вроде несмолкающих фанфар. Митци доставляло особое удовольствие выбирать самые яркие открытки и наклеивать на них марки. Даже сейчас, замечая на прилавке эффектную открытку, она чувствовала большое желание купить ее и через это выразить свою нежность. После смерти матери, убирая дом, она нашла все эти открытки, сотни открыток в большой картонной коробке. Сейчас эта коробка стояла у нее под кроватью. Она тяжело села на постель и ногой вытащила коробку. Начала копаться в куче открыток. Альпы. Средиземное море. Сидней. Сан-Франциско. Неужели я была в этих местах? Замки. В забытых теперь странах. Яркий мир, не достигающий сознания. Она смотрела на все это и не верила. А на обороте одни и те же слова: «Здесь очень весело. Надеюсь, вы здоровы. Солнце пригревает чудесно. Жарко, море вина. Солнце и вода чудесные. Обнимаю». Неужели мир – это только солнце, вино и пляжи? Память о солнце сжалась и перестала согревать. И грело ли оно когда-нибудь? Чем была та жизнь? Как она удивилась, впервые увидев вершины гор, покрытые снегом! Собственным глазам не верила. Но сейчас все умерло. Даже о любимом отце она не заботилась по-настоящему, и его любовь не смогла защитить ее. «Я не использовала своих возможностей, – думала Митци, – а сейчас уже поздно. У меня нет ни работы, ни денег, ни Остина. Никто обо мне не заботится, и никого не интересует, жива я или нет. Могу просидеть в этом доме целую вечность, и никто ко мне не заглянет». Она рассеянно перебирала открытки. Одна была чистая, вытащила ее. На открытке был ледник в Шамони, и от этого неожиданно возникло живое ощущение – солнца, снега, лыжни. Перевернула открытку и, взяв карандаш, написала адрес Остина. Рядом приписала: «Тут светит солнце. Жаль, что ты не со мной. Желаю успеха». Воткнула открытку над кроватью. Митци думала об отце, и ей казалось, что он притягивает ее к себе. Когда его гроб опускали в могилу, она думала, что ее жизнь тоже закончилась. Кто знает, может, в самом деле тогда и закончилась. Вскоре после этого она повредила ногу и тем самым уничтожила и себя. Осталось только довести дело до конца. Митци потащилась к буфету, где отыскала флакон с таблетками снотворного, выписанными доктором. Она приняла тогда всего одну или две. Сейчас примет остальное. Все будут сожалеть. Остин тоже будет сожалеть. Такого он не предвидел. Будет жалеть. Слезы… Она пошла за водой, открыла бутылку виски. Начала глотать таблетки, запивая виски и задыхаясь от рыданий.

— Вроде оставалось еще немного, на донышке.

* * *

— Не нацедишь? С донышка? Очень нужно.

В это время Остин с чемоданом стоял перед парадной дверью Вальморана.

— Ну хорошо. Сейчас. Только… — Ирина смущенно улыбнулась. — Отвернись, пожалуйста. Мне надо одеться.

Выскользнув из-под одеяла, она торопливо похватала с полу разбросанные вещи и прошлепала босыми ногами на кухню. А через пару минут вернулась и протянула Барону граненый стакан, наполненный примерно на четверть.

Он был в чрезвычайно приподнятом настроении. Крупные тревоги миновали, и, пройдя через испытания, он приближался сейчас к ясному пониманию всего, к уверенности. Беспокоил его только Монкли. Остин проводил много времени в больнице, где, исполненный нервной, болезненной жажды докопаться до самого худшего, упорно засыпал Нормана вопросами, желая узнать, как много тот помнит. Миссис Монкли непрерывно благодарила его за заботу и доброту. Остин следил за взглядом Монкли, желая увидеть, не прячется ли в глубине этих глаз возвращающаяся память о случившемся. Но никаких намеков не обнаруживал. Во многих отношениях больной чувствовал себя лучше. Узнавал жену, понимал, что происходит вокруг, и даже рассуждал о будущем. Помнил первые дни в больнице и вспоминал детство. Руки и ноги у него действовали. Смутно помнил, что женат. А вот события недавнего прошлого начисто стерлись из его памяти. Попытки Остина выяснить что-нибудь закончились ничем. «Не помнишь, как дал мне прочитать свой роман?» – «Роман? Нет». Остина он, видимо, принимал за врача и горячо благодарил за визиты. Остин приносил ему фрукты и цветы. По мнению врачей, полного выздоровления быть не могло. Таким образом, все складывалось как нельзя лучше.

Протянула молча, но вопросительно — ждала объяснений.

После того как Дорина застала его в объятиях Митци, он почувствовал себя настолько опозоренным и грязным, что не решался взглянуть жене в глаза. Написал ей два покаянных письма, но постепенно пришел к выводу, что следует действовать более решительно. Не такое уж страшное преступление – обнять женщину, когда жена тебя бросила. Больше всего его поражало полное несходство этих женщин. Как он, муж Дорины, мог унизиться до флирта с неотесанной, простецкой хозяйкой дома? Ее жалко стало, вот в чем дело, по этой причине он уже не раз был любезен с другими женщинами. Что за бедлам! Он как-то держался только благодаря тому, что Дорина была изолирована от мира и отделена от него стеной. Пока она сидела под замком, он совершенствовал свой разум и входил в новую фазу. А ее оставлял на потом. Но потом по воле провидения Дорина на краткий миг вдруг оказалась в его мире, чтобы вырвать его из заколдованного круга. Это появление вернуло его к действительности. И дало понять, что со всеми призраками, проникающими в их жизнь, они должны сражаться вместе. Разлука только увеличивала боль и хаос. Но их отдаление также показало тот несомненный факт, что они принадлежат друг другу, что, к лучшему это или к худшему, они связаны цепью навсегда, их разум взаимосвязан до последнего дрожащего атома осознания. Люди, так соединенные, должны жить вместе, даже если совместная жизнь – мучение, так как жизнь вдали друг от друга – еще большее мучение. Так считал Остин. И по мере приближения к Вальморану его решимость все более подкреплялась надеждой. То, что чувствовал он, Дорина обязана чувствовать тоже. Пробил час, и они снова обретут друг друга, потому что иначе нельзя.

Он залпом выпил. Не морщась. Будто воду.











Alberto Moravia
IL CONFORMISTA



Альберто Моравиа
КОНФОРМИСТ


РОМАН


®
ЛИМБУС ПРЕСС
Санкт-Петербург • Москва
2004



Перевод с итальянского С. Ломидзе


Альберт© Моравиа
Конформист: Роман. – СПб.: ООО \"Издательство \"Лимбус Пресс\", 2004. – 336 с.
Законопослушным человеком хочет быть каждый, но если государ­ство, в котором ты живешь, является преступным, то поневоле обора­чивается преступлением и твое послушание. Такова цена конформиз­ма, которую вынужден заплатить доктор Марчелло Клеричи, получающий от фашистских властей приказ отправиться во Фран­цию, с тем чтобы организовать и осуществить ликвидацию итальянс­кого профессора-антифашиста. Выполняя задание, Марчелло пони­мает поразительное сходство государственного насилия с сексуальным, жертвой которого он пал в детстве.
Знаменитый роман, по которому снят не менее знаменитый фильм Бернардо Бертолуччи \"Конформист\".


ISBN 5-8370-0096-8


© R. С. S. Libri S.p.A. – Milan Bompiani 1951
© С. Ломидзе, перевод / ООО \"Издательство \"Лимбус Пресс\", 2004
© А. Веселов, оформление / ООО \"Издательство \"Лимбус Пресс\", 2004
© Оригинал-макет / ООО \"Издательство \"Лимбус Пресс\", 2004



ПРОЛОГ


ГЛАВА ПЕРВАЯ
В детстве разные вещи зачаровывали Марчелло, словно сороку, возможно, потому, что родители, скорее из равноду­шия, нежели из строгости, не подумали удовлетворить его инстинкт собственника. А может, потому, что другие инстинк­ты, более глубокие и смутные, затмевала жадность. Его по­стоянно обуревало страстное желание обладать тем или иным предметом. Карандаш с резинкой, книжка с картин­ками, рогатка, линейка, эбонитовая чернильница-непроли­вайка – любая мелочь вызывала в его душе сперва неисто­вое и безрассудное желание, а потом, когда он становился владельцем желанной вещи, оно сменялось изумлением, очарованностью, горделивым удовлетворением. У Марчел­ло была своя комната, где он спал и занимался. Здесь все предметы, разложенные на столе или запертые в ящиках, были для него священны – их ценность зависела от того, как давно они были приобретены. В общем, они не были похо­жи на другие предметы в доме, то были свидетели событий прошедших или будущих, неведомых и захватывающих. Марчелло сам сознавал, что присущая ему страсть к облада­нию необычна, и, извлекая из нее невыразимое наслажде­ние, он вместе с тем страдал от нее, как от непроходящей вины, не оставлявшей даже времени для раскаяния.


5



Однако из всех предметов его особенно привлекало ору­жие, возможно, именно в силу своей запретности. Не игру­шечное, с каким забавляются дети, – жестяные ружья, ре­вольверы с пистонами, деревянные кинжалы, – а оружие на­стоящее, в коем идея угрозы, опасности, смерти воплощается не во внешней форме, а составляет самый смысл его суще­ствования. С детским пистолетом можно было играть в смерть, не имея никакой возможности убить, а с настоящим револьвером смерть была не просто вероятна, но и реальна, словно искушение, сдерживаемое одной только осмотритель­ностью. Марчелло иногда удавалось подержать в руках на­стоящее оружие – охотничье ружье в деревне, старый ре­вольвер отца, хранившийся в ящике, – тот однажды показал его сыну, – и всякий раз Марчелло испытывал дрожь, слов­но рука наконец находила свое естественное продолжение в рукоятке оружия.
У Марчелло было много друзей среди мальчишек в квар­тале, и он быстро заметил, что его страсть к оружию имела более глубокие и невнятные причины, чем их невинные во­енные забавы. Они играли в войну, притворяясь безжалост­ными и жестокими, но на самом деле игра для них остава­лась игрой, они изображали из себя беспощадных злодеев понарошку. С ним же происходило обратное: его безжалост­ность и жестокость искали выхода в игре в войну, и не толь­ко в игре, но и в других развлечениях неизменно проявля­лась его тяга к разрушению и смерти. В то время Марчелло был жесток, не испытывая ни стыда, ни угрызений совести, для него это было естественное состояние, именно в же�Не сразу, собравшись с мыслями, а главное — с духом, отчеканил:

�то­кости он находил удовольствия, не казавшиеся ему пресны­ми, и в поведении его было еще много ребячества, поэтому оно не настораживало ни его самого, ни окружающих.
Ему случалось, например, в жаркую пору в начале лета выйти в сад. Сад был невелик, но там в беспорядке густо разрослись многочисленные растения и деревья, за которы­ми много лет никто не ухаживал. Марчелло выходил в сад,


6




вооруженный тонким, гибким прутом, выдернутым из ва­лявшейся на чердаке одежной выбивалки. Какое-то время он бродил то по усыпанным гравием дорожкам в тени дере­вьев, то под палящими лучами солнца, присматриваясь к растениям. Он чувствовал, что глаза у него горят, а все тело раскрывается навстречу блаженству, казалось, сливавшему­ся с ощущением жизненной силы, что исходила от пышного, залитого светом сада, и был счастлив. Но счастье это было агрессивным и жестоким, оно словно желало помериться силами с чужой бедой. Завидев посредине клумбы краси­вый кустик белых и желтых маргариток, или красный бу­тон тюльпана, прямо сидящий на зеленой ножке, или высо­кие, мясистые белые каллы, Марчелло наносил удар пру­том, свистевшим в воздухе подобно мечу. Прут начисто срезал цветы и листья, аккуратно падавшие на землю рядом с растениями, и оставлял обезглавленные стебли. Марчелло ощущал, как при этом удваиваются его жизненные силы, он испытывал сладостное удовлетворение, которое доставля­ет выход слишком долго сдерживаемой энергии, одновре­менно осознавая свою власть и могущество. Словно расте­ния были виновны и он наказывал их, зная, что это в его власти. Однако он сознавал, что в подобном времяпрепро­вождении есть нечто запретное, преступное. То и дело он воровато оглядывался на виллу, опасаясь, как бы мать из окна гостиной или кухарка из кухни не заметили его. И по­нимал, что боится не столько упреков, сколько того, что его застанут за делом, казавшимся ему самому ненормальным и непонятно почему вызывавшим чувство вины.
Переход от цветов и растений к животным был незаме­тен, как и в самой природе. Марчелло не мог бы сказать, когда обнаружил, что удовольствие, которое он получает, расправляясь с цветами и растениями, становится сильнее и глубже, если те же мучения он причиняет животным. Воз­можно, на это его натолкнула случайность, когда удар пру­та вместо того, чтобы изуродовать кустарник, пришелся по


7



спине задремавшей на ветке ящерицы, а может, скука и пре­сыщенность привели к тому, что он стал искать новых жертв для удовлетворения своей не осознанной еще жестокости. Как бы там ни было, однажды днем, когда в доме было тихо и все спали, Марчелло вдруг охватили угрызения совести и стыд из-за учиненного им избиения ящериц. Ему удалось отыскать пять или шесть ящериц, прятавшихся не то на вет­ках деревьев, не то на каменной изгороди. Он сразил их од­ним ударом в тот момент, когда они, обеспокоенные его мол­чаливым присутствием, собирались юркнуть в убежище. Как это случилось, объяснить он не мог, точнее, предпочитал не вспоминать, но все было кончено, только тусклое солнце пылало над окровавленными, испачканными в пыли тельца­ми мертвых ящериц. Он стоял у гравиевой дорожки, на ко­торой лежали рептилии, сжав прут в руке, и продолжал ощу­щать во всем теле охватившее его во время убийства воз­буждение, но оно уже не горячило, как прежде, а отзывалось сожалением и стыдом. Он сознавал также, что к обычному упоению властью и жестокостью на сей раз примешивалось особое смятение, необъяснимо-новое, ощущавшееся физичес­ки и внушавшее ему странное чувство страха. Словно он открыл в своем характере что-то совершенно ненормальное, чего следовало стыдиться и скрывать от других, не то он мог навсегда лишиться общества своих сверстников. Не было сомнений в том, что он не такой, как все мальчики его возра­ста, которые ни в одиночку, ни вместе не предавались по­добным занятиям. К тому же он отличался от них беспово­ротно. Ящерицы были мертвы, и их смерть, вызванная его жестоким, безумным поступком, была непоправима. И этим поступком был он сам, подобно тому, как в прошлом отож­дествлял себя с поступками совершенно нормальными и не­винными.
В тот день, чтобы удостовериться в своем новом, таком болезненном открытии, Марчелло решил сравнить себя со своим маленьким другом Роберто, жившим на небольшой


8



вилле по соседств�Открыла миссис Карберри. Несколько дней она не приходила на работу: заболел младший ребенок, к тому же надо было вести Рональда в больницу на какое-то обследование. Она сказала, что мисс Дорина еще лежит в постели и ему надо подождать в гостиной. В Вальморане Дорину упорно называли «мисс», но это звучало так естественно, что Остин почти не замечал. Он стоял в гостиной и дрожал от радости и желания. О, как он будет нежен! О, как она будет рада!

�. Ближе к вечеру, закончив уроки, Роберто обычно спускался в сад, и до ужина, по обоюдному согла­сию семей, мальчики играли вместе то в саду у Роберто, то у Марчелло. В течение всего длинного безмолвного дня Мар­челло, растянувшись у себя в комнате на постели, с нетерпе­нием ждал этого момента. Родители куда-то ушли, дома была только кухарка, время от времени он слышал, как она поти­хоньку напевает в кухне на первом этаже. Обычно днем Марчелло занимался или играл в своей комнате. Но в тот день ни занятия, ни игры не привлекали его. Он был не в состоянии что-либо делать и вместе с тем бесился от соб­ственного безделья. Его парализовывали и одновременно лишали терпения ужас от сделанного им открытия и надеж­да, что этот ужас рассеется при встрече с Роберто. Если Ро­берто скажет ему, что тоже убивал ящериц, что ему нравит­ся их убивать и он не видит в этом ничего дурного, всякое ощущение ненормальности пройдет, и Марчелло будет от­носиться к гибели ящериц равнодушно, как к ничего не зна­чащему происшествию, не имеющему последствий. Он не знал, отчего придавал такое значение суждению Роберто. Втайне он надеялся, что если и Роберто проделывал то же самое, точно так же, испытывая те же чувства, значит, так поступают все, а то, что делают все, – нормально, то есть хорошо. Эти размышления, впрочем, проносились в голове Марчелло не в виде четких, ясных мыслей, а смутных ощу­щений и импульсов. Но в одном он был уверен: от ответа Роберто зависел его душевный покой.
Со страхом и надеждой Марчелло нетерпеливо ждал наступ­ления сумерек. Он уже почти заснул, когда из сада до него донесся долгий переливчатый свист: это был условный сигнал, которым Роберто извещал его о своем приходе. Марчелло встал с постели и, не зажигая света, в полусумраке заката, вышел из комнаты, спустился по лестнице и очутился в саду.
В приглушенном свете летних сумерек деревья казались неподвижными и насупившимися. Под ветвями сгущалась


9




почти ночная тень. Аромат цветов, запах пыли, испарения, исходившие от разогретой солнцем земли, застыли в непод­вижном плотном воздухе. Ограда, разделявшая сады Мар­челло и Роберто, совершенно утонула в густой зелени гигант­ского плюща, словно образовавшего стену из наложенных друг на друга листьев. Марчелло пошел прямо в угол сада, где плющ и тень были особенно густы, взобрался на боль­шой камень и решительным жестом сдвинул вьющуюся мас­су. Это он придумал своеобразное окошко в зелени плюща, которым пользовались во время игр, полных тайн и приклю­чений. Убрав плющ, Марчелло увидел прутья решетки, а между ними белокурые волосы и тонкое бледное лицо Ро­берто. Марчелло приподнялся на камне на цыпочки и спро­сил:


— Понимаешь, Ириша, мы с твоей Ольгой не просто земляки. Она… В общем, это сестра моя. Родная. Брат, который должен был за ней приехать вместе с мамой и с Лёлей, — это я.

Вышла Мэвис. На ней был голубой передник, слегка вьющиеся волосы перевязаны ленточкой. Выглядела она очень усталой.

* * *

-    Нас никто не видел?

– Прошу прощения за столь ранний визит, – начал он, – но я хотел бы увидеться с Дориной, если можно.

Закончив доклад, Анденко не удержался и, как бы между прочим, добавил:

Этим вопросом они обычно начинали игру. Роберто отве­тил, словно повторяя урок:

– Дорины…

— И заметьте, Иван Никифорович, на все про все ушло меньше суток. Я, конечно, не хочу показаться нескромным…

-    Нет, никто… – И мгновение спустя спросил: – Ты сде­лал уроки?

– Мэвис, я наконец решился. Прошу тебя, прости меня. Я знаю, что никуда не гожусь. Смотри, принес чемодан. Ты согласилась бы жить под одной крышей с семейной парой?

— Да знаю я, Григорий, знаю, что вы с Захаровым большие молодцы.

Он говорил шепотом, как было условлено между ними. Тоже шепотом Марчелло ответил:

– Семейной?

— А вот как бы еще это ваше знание, товарищ майор, донести до товарища комиссара 3-го ранга? В свете вынесенного на днях взыскания?

-    Нет, сегодня я не занимался… неохота было… скажу учи­тельнице, что плохо себя чувствовал.

– Со мной и Дориной! Супруги Гибсон Грей, в конце концов нашедшие свое счастье! Это случилось, ты видишь, великий момент настал, я знал, что он настанет, и Дорина знала. Мы останемся, да? Ты согласна, Мэвис? Позови ее, прошу тебя. Я встану перед ней на колени. Увидишь, как она обрадуется…

— Угу. Вот прямо сейчас и метнусь. Ты, Анденко, губенку-то обратно заверни. Что за народ? Им доброе слово скажешь, так они тут же норовят на шею сесть. Короче, браты-акробаты, давайте по делу и по существу.

– Ее здесь нет, – произнесла Мэвис.

— Есть по существу.

-    Я сделал письменное задание по-итальянскому, – про­бормотал Роберто, – и решил одну задачу по арифметике… мне еще одна осталась… а почему ты не делал уроки?

– А когда вернется?

— Прямо сейчас отправляйтесь составлять подробный рапорт о своих изысканиях по Барону. Только пусть пишет Захаров, у него почерк разборчивей. Как закончите — сразу тащите в машбюро. Пусть сделают две — нет, сразу три копии. Задача ясна?

– Не знаю.

— Так точно.


Этого вопроса Марчелло ждал: