Щупальце безвольно сползло с затылка, скользнуло по спине. Глаза Осьминога еще казались живыми, но тело совсем обмякло.

— Сами не можете по лбу дать, потому сына неба придумали! — взревел Погребняк, чувствуя непоправимое. — Сволочи головоногие. Сволочи! Сволочи. Сволочи…

И он отчаянно сжал ставшее мягким и легким тело.

Тело, в котором не осталось жизни.

Тело, из которого, если верить местным приданиям, ушел куда-то вечно находящийся в пути дух.

1945 год, 14 февраля. Где-то в 50 километрах от Берлина

Шаги гулким эхом разлетались по коридору. Впереди маячила спина проводника. Хирт не знал его имени и не мог определить звания — человек был в штатском. Потому Август просто молча окрестил его проводником. Для себя. Проводник, оправдывая кличку, петлял коридорами, которые должны были вывести к кабинету фюрера.

Хирт сделал правильный выбор. Он понял это неделю назад, когда его, озябшего и измотанного, взяли свои же. Он не скрывал своего имени и звания, и потребовал кого-то из старших чинов СС. Говорить с кем попало, он отказывался. В результате, путем странного пинг-понга вместо старших чинов СС Хирт попал к шефу Гестапо.

Генрих узнал его, хотя видел всего раз. Август поразился и порадовался памяти Мюллера на лица.

Генрих выслушал его. И это решило судьбу доктора. Сейчас его вели на встречу с фюрером. Не с тем господином без имени, который занял место фюрера в Берлине, а с настоящим вождем Великого Рейха.

Коридор окончился неожиданно. Спина проводника просто еще раз завернула за угол и резко остановилась перед массивными дубовыми дверями.

— Подождите здесь, доктор, — попросил проводник таким тоном, что спорить стал бы лишь самоубийца.

Хирт молча кивнул и отступил к стене. Проводник скрылся за дубовой дверью. Его не было всего минуту, но Август почувствовал, как потеют руки, стискивающие заветную папку.

Проводник появился неслышно, как и исчез.

— Пройдите, фюрер ждет вас.

Проводник толкнул дверь, пропуская Хирта внутрь. Доктор переступил порог, чувствуя, как закрывается за спиной дверь, отрезая пути к отступлению. Не особо соображая, что делает, щелкнул каблуками, вскидывая руку.

— Хайль.

Вышло без особого энтузиазма, но с дрожью. Гитлер поднял на доктора уставшие глаза. Кивнул.

— Садитесь, гауптштурмфюрер.

Хирт прошел к столу и сел. Фюрер, напротив, поднялся из-за стола и сделал несколько шагов, заложив руки за спину. Август попытался встать, но был остановлен властным жестом.

— Скажите, гауптштурмфюрер, вы действительно можете сделать это?

— Что, мой фюрер? — глупо спросил Хирт, чувствуя непонятно откуда взявшуюся неловкость.

Гитлер замер и посмотрел на доктора, как на идиота.

— Вы действительно можете сделать человека бессмертным?

— Мы работали над этим, мой фюрер. Результаты исследований не достаточны для того, чтобы добиться бессмертия прямо сейчас, но несколько лет работы над этой темой, и я гарантирую результат.

Гитлер снова пошел вдоль стола. Добравшись до его края, развернулся в обратную сторону.

— Почему таких результатов не добились русские?

— Русские двигали исследования в ином направлении. — Август не заметил, как уходит неловкость, уступая место азарту ученого. — Кроме того, после прокола с Лениным… думаю, они просто боятся продолжать. Проект «ВИЛ» — провальный проект. Ленин никогда не выйдет из своего саркофага своими ногами. Он сохранит живость ума, но он лишен восприятия и возможности двигаться. Возможно, он уже свихнулся. Кто знает.

Гитлер замер и пристально посмотрел на Августа. Хирт почувствовал себя так, словно ему в душу заглянуло древнее чудовище.

— Значит, русские не способны?

— Да, мой фюрер.

— А вы можете?

— Дайте время, мой фюрер, и я гарантирую результат.

— У вас будет время, гауптштурмфюрер. — Гитлер нехорошо прищурился и вдруг усмехнулся. — Великие времена настают. Вскоре мы вознесемся над планетой, поднимемся выше богов и станем вечными. Дети Ариев сами станут Ариями.

Глаза фюрера блеснули.

— Оставьте доктора, — распорядился он. И Хирт понял, что их уже трое. За плечом стоял проводник.

По спине пробежал липкий холодок.

— Оставьте доктора, — повторил фюрер.

Проводник щелкнул каблуками.

«Оставьте». Этот вердикт Гитлер выдавал почти всем, кого приводили к нему. А абы кого к нему не приводили. Лишь два раза он сказал «нет». Лишь двух людей, за которых просил кто-то, он не взял с собой в вечность за пределами этой планеты.

Первым был Гиммлер, которому он не смог простить предательства. Второй стала Ева. «Она спит с клоуном», — сердито объяснит фюрер, давая понять, что разговор закончен. Клоуном Адольф называл того самого господина без имени, который был как две капли воды похож на него. Того самого господина, который заменял его теперь для всего мира, упиваясь рухнувшей хоть и ненадолго властью. Двойник заменил его не только для всего мира, для всей Германии и для всего рейха. Клоун заменил его и для жены. Почувствовала ли Ева подмену и решила, что альтернатива ее устраивает? Или попросту не заметила, что рядом с ней другой человек? Так или иначе, Адольф ее не простил. И Ева вместе с «клоуном» встретила старуху с косой в недрах бункера. Это было позже. В мае. Когда Адольф и те, кто удостоился вердикта «Оставить», поднялись над землей, облаками, богами и понеслись прочь от Земли. В вечную жизнь и богоподобие. Как оказалось позднее, богами сумели стать далеко не все. Бессмертие не так сладко, как его рисуют романтики.

Глизе 581-g. 33:52 с момента высадки

В огромном, удивительном зале с невероятно голубым небом, нарисованным на своде потолка, который подпирали десятки колонн, выполненных в виде множества рук, сидел маленький, в сравнении с этим величием, человек. Он сидел в большом, резном и внешне не слишком удобном кресле, которое больше всего походило на трон. Кресло это располагалось на возвышении, и от этого зал казался чем-то вроде храма, но бог в нем был не в виде икон, а самый настоящий, живой. Очень грустный. Но живой.

Адольф Гитлер сидел на троне и с печальным любопытством рассматривал людей, которые перешагнули порог его святилища. Он уже давно перестал чувствовать себя богом. Он просто перерос это понятие.

Но люди, пришедшие с Земли, с той самой Земли, на которой его постигло самое жестокое разочарование, и с которой ему пришлось бежать, все же заслуживали определенного интереса.

Нет, скучно ему не было. За столетия Адольф не растерял былой хватки. Ему хватало энергии, чтобы по-прежнему вникать во все сферы жизни своего Четвертого Рейха, двигать общество вперед. Именно вокруг него вращалась эта гигантская машина. Но только одно мучило Гитлера: он разучился удивляться. Все меньше сюрпризов приносила жизнь. Позади было столько всего… Столько борьбы, побед, поражений. И впереди их было еще не мало… Но, увы, какими предсказуемыми казались Адольфу все те события, которых любому другому человеку хватило бы на несколько лет беспокойных воспоминаний…

Сами по себе земляне мало волновали Великого Учителя. Этот визит тоже можно было предсказать. В конце концов, то, что сделал один, рано или поздно, сделает другой. Неразрешимых задач не существует. Кому, как ни ему, отцу своего народа, не знать этого. Немцы привыкли идти впереди, обгонять время. Вот и остальное человечество подтянулось к далеким звездам. Что же в этом странного?

Однако то движение, неясная суета и ажиотаж, которые возникли вокруг их появления, заинтересовали Гитлера. От этого повеяло… ах, чем-то таким знакомым, таким удивительно родным, что Адольф сознательно ослабил удила и позволил событиям идти своим чередом.

Пусть все идет, как идет! Пусть!

Интриги, это то, что делало Великого Учителя еще более живым!

У вечной жизни появлялся вкус только тогда, когда возникал риск ее потерять.

Великий Учитель смотрел на землян. Земляне смотрели на Великого Учителя.

У Баркера глаза вылезли на лоб. Боевой задор куда-то пропал. Конечно, встретить за двадцать световых лет от Земли — фашистское государство, это само по себе шок, но стоять лицом к лицу с таким привидением… слишком большое испытание для человека, хорошо знающего историю.

Японцы отреагировали на живого Гитлера по-разному.

Тут было больше профессионального интереса. Кадзусе рассматривал Адольфа с медицинской точки зрения. Человек, живущий несколько сотен лет, это феномен. Мацуме интересовал трон Гитлера, бортмеханик нутром почуял сложную аппаратуру. Да, Адольф Шикльгрубер был жив, но жил он вместе со своим креслом, подключенный к множеству особых и гениальных устройств, заменивших ему некоторые органы. Август Хирт в свое время отказался от бессмертия. И это то, о чем Великий Учитель сильно жалел… Гении рождаются не так часто, как бы этого хотелось.

Богданов перенес встречу легче остальных.

Он видел перед собой старого человека, но не воспринимал его как чудовище, подобно Баркеру, или как хитроумную головоломку, подобно братьям японцам. Гитлер был для Игоря чем-то вроде странного, невероятного экспоната. Пугающего, но… Богданов никак не мог справиться с ощущением, что между ним и Адольфом есть стекло, как в музее. Всю абсурдность ситуации, в которую они попали, Игорь воспринимал как-то отстранено, будто бы с позиции наблюдателя или игрока в какой-то странной игре, где ведущий дает ему вводную, рассказывает очень долгую предысторию. И только потом, после сигнала гонга, надо будет принимать решение. Вот тогда и начнется все самое интересное и сложное.

— У вас интересное лицо, — сказал Гитлер Игорю. — Подойдите ближе. Я не кусаюсь.

Космонавты подошли. Перед троном Адольфа стояли невысокие стулья.

— Садитесь. — Великий Учитель махнул рукой. Тонкая пергаментная кожа, через которую будто просвечивают кости, синие вены. Но при этом Гитлер не производил впечатления дряхлости.

— Очень интересное лицо. Я иногда рисую, правда, меньше, чем хотелось бы. Когда-нибудь я попробую написать ваш портрет. Все-таки вы первый пришелец на моей планете.

— Спасибо, если нужно позировать, я готов, — ответил Игорь, совершенно не зная как себя вести и что говорить. Да еще предупреждение офицера Бруннера…

— Не нужно. У меня хорошая зрительная память. Портреты, что висят в галерее у нашего фюрера, мои…

Баркер громко икнул, а потом спохватился и зажал рот ладонью.

Сухая бледная рука Гитлера взяла с небольшого столика, что стоял рядом, колокольчик. Мелодичный звон разнесся по огромному залу.

Тотчас, неведомо откуда, появился слуга. Возле каждого землянина возникла чашка с местным чаем.

— Люблю этот отвар. Местная травка, которая заменяет кипрей. Но не полностью, увы. На Земле осталось кое-что, по чему я скучаю.

— Что же?

— О, — Гитлер улыбнулся, — ничего сентиментального. Но кое-каких трав не хватает. Например, крапивы. Суп из свежих ростков этого растения невероятно полезен. Вы не пробовали?

— Когда-то давно. В детстве.

— Да-да. В детстве. Знаете, я, несмотря на возраст, помню все. Даже тот вкус, тот запах, который стоял на кухне, когда мама готовила этот весенний суп. Тут не растет крапива. Это, наверное, то немногое, что меня не устраивает в этом мире. В остальном, все в порядке.

Гитлер говорил спокойно. Неторопливо, как говорят все старики.

— Расскажите, как там Земля? Мне было интересно, до Берлина дошли американцы? — Адольф посмотрел на Баркера. — Вы же американец?

— Да… — Кларк в этот момент пробовал пить любимый отвар Гитлера и едва не поперхнулся, со звоном поставил чашечку на блюдце. — Но вошли не они… То есть не мы.

— А кто?

— Они. — Баркер покосился на Богданова. Потом непонятно смутился и покраснел. Японцы невозмутимо созерцали Великого Учителя.

— Значит все-таки русские. Да… — Гитлер на мгновение прикрыл глаза. — Как там Берлин?

— Берлин — это столица Германии, — как на уроке, ответил Игорь.

«Что я несу?..» — промелькнуло у Богданова в голове.

— Германии? — Адольф снова улыбнулся. — А как там Германия? Бросьте этот официоз, капитан. Расслабьтесь. Это просто частный визит. Думайте обо мне, как об обычном любопытном старике. Ролью Великого Учителя я уже насытился. Расскажите о своей Земле. О Германии. Что там… происходило, что происходит? Кто у власти? Кто в Рейхстаге?.. Если он, конечно, еще цел.

— Президентом Германии сейчас является Генрих Али-Масур. Но национальные правительства не играют такой роли в мировой политике, как раньше. Сейчас все самые важные решения принимаются в ООН.

— ООН? Что это?

— Организация Объединенных Наций.

— Кажется, припоминаю. Об этом говорили еще в сорок втором. Абсурдная идея. Неужели она работает? А этот Али-Масур? Араб?

— Ну… — Игорь пожал плечами. — Да. Но, кажется, по отцовской линии… Он гражданин Германии.

— Моя бедная страна, бедная страна… — Гитлер покачал головой. — Бедная, бедная…

Он надолго замолчал, глядя в сторону большого окна. Такого же, как в кабинете фюрера.

— Могу я спросить? — поинтересовался Богданов.

— Да, конечно… Что угодно.

— Полет… То есть, как вы оказались на этой планете? У нас не сохранилось никаких данных о том, что Германия имела свою космическую программу. Первые полеты начались только в шестидесятых годах двадцатого века.

— В шестидесятых? — Гитлер хмыкнул. — Надо же… Даже тут мы были впереди. Вы хотите знать, как это было? Я расскажу. Его звали Вернер фон Браун…

1939 год, март. Остров Узедом. Центр разработки ракет. Военная база Пеенемюнде

Ракета.

С жидким огнем вместо крови. Холодным разумом микросхем постигающая пространство. Готовая объять его. Сжать. Скрутить внутри себя и исторгнуть, оттолкнувшись от него далеко-далеко. В пустоту.

Глубокую, зияющую, бездонную пустоту.

Такую, как он ощущал сейчас.

Вернер фон Браун стоял у окна и смотрел сквозь стекло, не видя пейзажа по ту сторону.

В душе была пустота. В пустоте металось отчаяние.

Не будет никакой ракеты. Никто не полетит к звездам. Все напрасно.

Напрасны эксперименты, начиная от неумелых детских попыток в Берлине, и на острове Шпикерог. Напрасно Карл лишился возможности ходить, лишился нормальной жизни. Пусть даже у несуразного гения в нелепых очках и с вечно засаленными волосами никогда не было шансов на нормальную жизнь, но, по крайней мере, он мог бы ходить, а не вертеть колеса инвалидной коляски. И все это зря.

Зря Вернер грыз неподдающуюся физику и математику, вытягивая ничего не значащие оценки. Зря учился с абсолютно фанатичным рвением. Зря вступил в СС, чтобы защитить докторскую без обсуждения.

Стоило ли становиться самым молодым доктором технических наук в Германии, рваться вперед, строить карьеру, возглавлять лабораторию, запускать с Риделем «Макса и Морица»… Смешная шутка — две убийственные ракеты, прозванные в честь двух комиков. Обхохочешься.

Стоило ли производить впечатление на фон Фрича, получать гранд в двадцать миллионов на новые разработки? Стоило ли достигать поста технического директора, чтобы в конечном итоге все рухнуло?

К чему? Чтобы в один злосчастный день к нему пришел один ничего не смыслящий в его работе человек и волевым решением сломал крылья и скрутил руки?

Один человек. Казалось бы — пустяк… но человека звали Адольф Гитлер, и одним словом он урезал бюджеты и закрыл половину проектов.

Видимо, детской мечте не суждено было сбыться. Вернер всеми силами рвался в космос, а фюреру нужны были ракеты для войны. Да и в их надобности после довольно резкого разговора Гитлер усомнился. А разговор вышел резким. Браун играл с огнем, шел по краю, рискуя потерять не только финансовую поддержку и пост.

— Вернер.

Фон Браун обернулся. Курт сидел в инвалидном кресле, в нескольких шагах от него. Коляска была хорошо смазана, и Кляйн умел подкатывать абсолютно тихо. Интересно, как давно он здесь?

Вернер посмотрел на соратника. Спокойно, ровно. Это он умел. Какой бы апокалипсис не грохотал внутри, внешне фон Браун оставался абсолютно спокоен и непроницаем. Железный человек. Для других, не для самого себя. Что происходит с ним на самом деле могли догадываться лишь близкие.

Кляйн мог. Да и тот терялся под ничего не выражающим взглядом и спокойным лицом.

Карл не выдержал, растерянно отвел взгляд, потер ладони и хрустнул костяшками пальцев. Невзрачный гений делал так всегда, когда волновался или чувствовал неловкость. Вернер не помнил, был ли этот жест у Кляйна с самого начала, или он приобрел его позже, после того как потерял возможность ходить.

— Что-то случилось? — осторожно поинтересовался соратник.

— Случилось, — не стал скрывать фон Браун. — Сегодня я имел честь познакомиться с первым человеком страны. И этот человек закрыл наши программы.

В голос просочилась злость и едкие нотки. Вернер замолчал, стиснув зубы.

— Ну, это же не конец света, — попытался подбодрить Карл. — Ничего, все как-нибудь образуется.

Попытка не помогла, только разозлила еще больше.

— Как-нибудь! — Вернер постарался подавить ярость, но вышло не лучше, чем у Кляйна его успокоить. — Как-нибудь. Тебе легко рассуждать, сидишь тут как у Христа за пазухой: жрешь, пьешь и работаешь в тишине, в свое удовольствие. Ни забот, ни хлопот.

Он осекся. Кляйн потер ладони и хрустнул костяшками.

— Ни забот, ни хлопот, — глухо повторил он. — Все верно. Сижу здесь, как… Знаешь, я бы с удовольствием встал и побегал.

Карл отвернулся. Вернер почувствовал себя еще паршивее.

Они не расставались с тех пор, как неудачно запустили ракету на Шпикероге. Поправившись, Кляйн какое-то время пытался встать. Врачи говорили, что это невозможно, но Карл не оставлял надежды. Старался. Долго. Пока не сдался.

Медики оказались правы. Научиться ходить заново калечный гений так и не смог. Осознав всю тщету попыток, Карл замкнулся еще больше, хотя казалось больше уже некуда. Вернер переживал за приятеля, утешая себя лишь мыслью о том, что время лечит.

Мысль была верной. Со временем прошло и это. Кляйн смирился, немного ожил. Достаточно для того, чтобы существовать и плыть по течению. Не достаточно для того, чтобы жить в полную силу, самостоятельной жизнью. Карл Кляйн превратился в тень Вернера фон Брауна.

Вернер таскал его за собой всюду. Кляйн был посвящен во все его проекты. Более того, участвовал во всех этих проектах. Но прав никаких не имел. Для окружающих, он либо не существовал, либо существовал в жизни Вернера как любимая собака. Всегда рядом, при этом не фигурируя ни в одном документе. Впрочем, о реальном положении дел знали единицы.

Такой расклад всех устраивал, но напоминать об этом Кляйну — было ударом ниже пояса. Жестоко и низко.

— Прости, — извинился Вернер. — Не хотел тебя обидеть.

— Все в порядке, — робко улыбнулся Карл, снова поворачиваясь к другу. — Я тот, кто я есть. Чего уж…

— Я, правда, не хотел.

— Забыли. Давай лучше о деле.

— О деле. — Вернер провел рукой по лицу. — О деле… Приехал фюрер, посмотрел на разработки и не впечатлился. Не знаю, что ему рассказали о нашей работе, чего он ждал здесь увидеть, но он не впечатлился. А от его впечатления зависит все.

— Не стоит так, Вернер. Он думает о стране, о народе, обо всем. Мы с тобой мыслим в рамках нашей узкой области. Он — значительно шире. Лучше подумай о другом пути.

— Другой путь? В этой стране я попробовал единственный возможный путь и уперся в тупик, Карл.

— Ты шел в лоб, попробуй в обход.

— Что? — опешил фон Браун.

Кляйн потер ладони и привычно захрустел пальцами. Вернер вдруг, напротив, успокоился. Мысль, посеянная Карлом, уже двигалась вперед, обрастая подробностями.

Он пошел в обход. Крупномасштабные работы по ракетной тематике продолжались полулегально, под прикрытием Шпеера вплоть до сорок третьего года. В сорок третьем фюрер вновь заинтересовался ракетчиками, и ему предоставили такие результаты, что Пеенемюнде мгновенно получил статус самого важного объекта.

Многие шептались про секретное оружие Гитлера. Разговоры были не беспочвенными. Вот только Фау-2 по сравнению с настоящей секретной разработкой выглядела новогодней шутихой.

Вернер фон Браун не разменивался на мелочи и оставался верен себе и своей мечте. Он все еще хотел полететь к звездам. «Оружие возмездия» было для него второстепенным проектом. Мелкой костью, которой можно было отмахнуться от сильных мира.

Подачка была рассчитана на не самых умных людей. И тот же Шпеер, покрывавший ракетчиков, заглотнул эту подачку, счастливо брызнув слюной. Можно было предположить, что ее схватит и фюрер, особенно если учесть, кто и как будет преподносить ему информацию. Но Гитлер был далеко не глуп. Заинтересовавшись Фау-2, он копнул глубже и разузнал все. И о проектах фон Брауна, и о реальных достижениях, и о его гениальном приятеле-калеке.

На фон Брауна было составлено настолько подробное досье, что родная мать, должно быть, знала о нем меньше. Фюрер теперь знал больше и сделал определенные выводы. Неприятные для фон Брауна и фатальные для самого Гитлера. Впрочем, тогда об этом никто не догадывался.

Глизе 581-g. 33:05 с момента высадки

Немец застонал и пошевелился. Грубоватое лицо исказила гримаса боли.

Александр не без удовольствия смотрел, как тот открывает глаза, видит перед собой вырубившего его человека, осознает, что руки и ноги связаны.

Коренастый увидел и осознал. Переменился в лице. Глаза стали растерянными, испуганными, наполнились непониманием. Александр сидел на притащенном из столовой стуле и наблюдал.

Пленник выглядел паршиво. Удар прикладом получился удачным: челюсть, скула, висок — половина лица у фермера посинела и отекла. На губах темнела запекшаяся кровь. Пальцы перетянутых веревкой рук слушались плохо.

Но жалости к нему Погребняк не испытывал, скорее наоборот.

— Кто вы? Что вам нужно? — выговор у немца был странный.

Язык отличался от знакомого немецкого, отдавал какой-то архаикой. Да и поврежденная челюсть давала о себе знать.

— Вопросы буду задавать я, — спокойно отозвался Александр.

Внутри все кипело, тем приятнее было сохранять внешнее хладнокровие. Он поднялся со стула, подхватил связанного подмышки, помог подняться и усадил на стул. Сам встал напротив.

— А ты будешь отвечать, — закончил он. — Понятно?

Фермер кивнул и снова сморщился. Да, удачно прилетел приклад.

— Как зовут?

— Гюнтер.

— Хорошо, Гюнтер. Для начала неплохо. — Погребняк с хрустом размял пальцы.

Немец заерзал, напрягся, словно хотел порвать веревки.

— Зря стараешься: веревка из твоего гаража. По-моему, очень неплохая.

Александр подошел ближе, медленно склонился к коренастому. Фермер дернулся и затих. Он не понимал, Александр точно видел это, не понимал, что происходит и почему это происходит с ним, в его доме.

— Страшно? — шепнул Погребняк в самое ухо. — Не бойся. Если будешь слушаться, больно не будет.

— Что вы хотите от меня? — голос немца по-прежнему звучал грубовато, но теперь в нем на самом деле сквозил страх.

И этот напуганный, ничего непонимающий мужик застрелил его Осьминога. Зачем? Тоже от непонимания или из страха? Александр сжал кулаки, чувствуя, что хочет убить немца.

— Сначала ответишь на пару вопросов, — сухо произнес он. — Потом посмотрим. Возможно, поможешь. Потом я тебя отпущу.

Пленник снова кивнул. Видимо, понимание перспектив его немного успокоило. Скотина.

— Зачем ты его убил? — спросил Погребняк как можно мягче.

— Кого? — пленник удивился. Кажется, вполне искренне.

— Осьминога.

Александр посмотрел за спину пленнику. Туда, где все еще лежал мертвый Осьминог. Как их хоронят и хоронят ли, он не знал, потому просто укрыл тело скатертью. Немец видеть труп не мог, но понял, о чем речь.

— Это животное. Дикое животное, и оно забралось ко мне в дом.

— Он не животное. Они разумны. Они не убивают вас. Почему же вы?..

— Нет у них никакого разума, — замотал головой Гюнтер. — Да они что-то лопочут, даже поддаются дрессировке, но причем же здесь разум?

Погребняк посмотрел на немца со злостью. Тот в самом деле не понимал. Или очень хорошо прикидывался.

— Они животные, — уверенно повторил немец. — Есть хорошие животные, которых приручили. Есть даже очень хорошие. А есть дикие. Дикое животное проникло в мой дом, я его застрелил. Что в этом такого?

— Кто из вас животное, мы еще разберемся.

— Вы не можете так говорить, — возмущение Гюнтера было настолько сильным, что он, кажется, даже забыл про страх. Приосанился. — Я сын ариев.

— Арии? — Погребняк театрально вскинул бровь.

— Арии — высшая раса. Дети богов. Те, что спустились с неба с Великим Учителем и построили Четвертый Рейх. — Немец говорил, словно учитель, вдалбливающий нерадивому школяру прописные истины. — Мы, родившиеся здесь, их дети.

— Выродки, значит, — нехорошо улыбнулся Александр.

Гюнтер подавился словами, на Погребняка поглядел совсем напугано, ничего не понимая.

— Кто вы?

— Человек, — уверенно ответил Александр. — Уроженец Земли. Офицер Агентства. Специалист по контактам с внеземными цивилизациями.

Александр чеканил пугающе холодно, слова отлетали, как срывающиеся с крыши сосульки. И каждое такое слово-сосулька попадало в цель.

Он снова улыбнулся.

— Это прикрытие. На самом деле, никаких специалистов по контактам не существует. Даже батальон эфемерных инопланетян меньшее зло, чем один возомнивший о себе что-то человек. Возомнивший, что он, например, сын каких-нибудь древних гигантов. Или что он может изменить мир. Или что мир, вокруг него, несовершенен… Много разных «или»…

«Не раскрывать себя и Агентство, — вспомнил он инструкции майора. — А пошли бы вы, дорогой майор, в жопу вместе со своим Агентством и всем человечеством. Инструкции у них. Что вы знаете кроме своего кабинета? Ничего. А даже если и знаете, то на бумаге или в голографии».

Того, что здесь происходит, не знал никто. Никто не мог даже угадать в самых смелых фантазиях.

Так что все инструкции закономерно летят к чертовой матери. А если кто-то хочет побороться за чистоту выполнения приказа — милости просим на Глизе.

Александр жестоко оскалился.

— Видите, я вполне искренен. Надеюсь получить от вас столь же искренний ответ.

Немец на искренний ответ был, кажется, не способен. Он сидел с открытым ртом и таращил на Александра ставшие круглыми, как у совы, глаза.

— Это вторжение? — спросил он, наконец.

— Дружеский визит.

— Я не буду ничего говорить.

— Будешь, — спокойно и уверенно сказал Александр. — Я знаю кто вы и откуда. Теперь я хочу знать, когда вы сюда прилетели. Чего хотите. Чем живете. Я хочу знать, где мои коллеги, которых увезли прямо с корабля. Или хотя бы, где они могут быть. Хочу знать, как устроен ваш город. Он один, или их несколько? Хочу знать, чего от вас ждать.

— Я не стану отвечать, — перебил Гюнтер.

Погребняк опасно улыбнулся, пожал плечами.

Говорить ничего не стал, просто обошел связанного и пошел по коридору. В гараже щелкнул выключателем и приступил к осмотру. На поиски ушло немного времени. Минут семь, не больше. Александр вернулся в дом с молотком, плоскогубцами и клещами.

Он был обстоятелен и неспешен. Зачем торопиться? Болевой порог у каждого свой, а вот страх в ожидании боли у всех одинаковый. Ожидание, что будет больно, порой невыносимее, чем сама боль.

Александр сложил инструмент прямо на пол, предварительно погремев им за спиной у Гюнтера. Зашел в гостиную, взял там второй стул и вернулся к немцу. Тот сидел с непроницаемой физиономией, но в глазах метался страх. Очень хорошо.

Погребняк поставил стул напротив пленника, улыбнулся связанному и снова ушел, не сказав ни слова.

С кухни вернулся с табуреткой. Чуть отодвинул пустой стул, установив табуретку между ним и тем, на котором сидел Гюнтер. Аккуратно, словно от этого зависела вся дальнейшая жизнь, выложил на табурет молоток, клещи и плоскогубцы. Полюбовался на железяки, улыбнулся немцу мягко и открыто.

— Ты у меня заговоришь, — протянул ласково. — Кстати, у тебя ножовки нет? А то я не нашел.

Немец судорожно сглотнул, но не ответил.

— Жаль, это ускорило бы процесс. А то времени нет.

Александр потянул пленника за связанные руки, уложил кисти на край табуретки и взял плоскогубцы.

Гюнтер дернулся. Погребняк придержал его за запястье. Металлические губки плоскогубцев сомкнулись на мизинце правой руки. Александр медленно с извращенным удовольствием поднажал на ручки.

— Этот толстый поросенок целый день хвостом вилял, — напел он. — Этот толстый поросенок спинку об забор чесал. Гюнтер, у вас есть дети?

Губки сжались сильнее. Немец не выдержал и заорал. Грубое лицо его побледнело.

— Ля-ля-ля-ля-ля-ля-лю, поросяток я люблю. Подпевайте, текст не сложный.

Плоскогубцы разжались, выпуская изувеченный палец. Немец сидел белый, как скатерть. В глазах бушевали боль и страх. Истинно арийский дух, значит. Посмотрим.

Погребняк перехватил инструмент.

— Ну что, будем разучивать песню дальше, или вы мне что-то хотите сказать?

Немец смотрел зло и молчал. На лбу его выступили капли пота.

— Вы думаете, Гюнтер, у меня не было практики? Вы ошибаетесь. Мне признания подписывали. «Я такой-то, такой-то, сим удостоверяю, что являюсь пришельцем с планеты тра-па-та-па-та…» Думаете, они были пришельцами?

«Не раскрывать себя и Агентство», — снова возник в голове голос майора. Александр усмехнулся, продолжил:

— Нет, это миф. Не было на Земле никаких пришельцев. Никогда. Просто людям друг с другом тесно, просто людям приходят в голову вредные идеи, потому нужны, очень нужны инопланетяне. А где их взять, а, Гюнтер? А я вам скажу честно: я их сам делал. При помощи нехитрого инструмента.

Металлические губки обхватили безымянный палец. Александр надавил. Пока не сильно, но болезненно. Не надо резкой боли. Боль должна приходить медленно, постепенно. И оставаться надолго.

— Из вас, так и быть, инопланетянина делать не будем. Но вы мне все расскажете. Да?

Немец мотнул головой. Погребняк сжал ручки инструмента.

— Этот толстый поросенок носом землю ковырял, — напел он. — Этот толстый поросенок… что-то там нарисовал… Черт, слова забыл.

Гюнтер изгибался, стиснув зубы. На этот раз сдержался. Крика не было, только стон сквозь стиснутые челюсти. Сын ариев либо имел невероятный болевой порог, либо железную волю. Впрочем, ломалось и то, и другое. Вопрос времени.

«Открой!»

Образ пришел извне. Резкий, неожиданный. Александр вздрогнул и посмотрел на накрытого скатертью Осьминога. Тело лежало все там же, все так же. Мертвее мертвого. Погребняк перевел взгляд на немца, но тот, кажется, ничего не слышал кроме боли и страха.

— Ля-ля-лю, — пробормотал он, откладывая плоскогубцы и поднимаясь.

Неторопливо подошел к двери. Прислушался. Никто не стучал и образы больше не приходили, но по ту сторону явно стояло что-то живое. Знало, что Александр его слышал, ожидало чего-то.

Погребняк отпер замок и распахнул дверь, впуская в дом вечный закат и влажный ветер.

На пороге стоял головоногий. Еще двое ждали у него за спиной, на ступенях крыльца. Вроде бы именно этих он видел там, на краю сада. Существо смотрело огромными, тоскливыми, как у идущей на бойню коровы, глазюками.

Александр чуть наклонился вперед, предлагая контакт.

Существо поколебалось. Затем вскинуло щупальце и обхватило его затылок. Не так как Осьминог. Жестче, грубее.

«Здесь уничтожили Жизнь. Оборвали путь. Мы забираем тело».

— Хорошо, — кивнул Александр, отступая в сторону.

Существо, что стояло впереди тоже качнулось, освобождая дорогу. Двое других поспешно вошли в дом. В развалку двинулись по коридору. Александр запоздало вспомнил, что коридор перегорожен стульями и пленником, но головоногих это, кажется, совсем не трогало. По балкам они скакали не хуже чем по деревьям.

Через минуту они вернулись обратно к выходу. Унося с собой тело Осьминога. Скатерть, которой Александр укрыл труп, осталась лежать у задней двери.

Немец наблюдал за происходящим с возросшим ужасом.

«Ты сын неба?» — спросил головоногий.

Вопрос прозвучал нейтрально, но ответ был важен. Александр чувствовал это.

— Я не знаю, — сказал он.

«Нельзя обрывать путь. Неправильно», — констатировало существо.

— Я знаю, — тихо ответил Александр. — Его путь не был прерван. Его путь закончился. Дух ушел.

«Ты не можешь знать».

— Я знаю. Он сам мне сказал.

Головоногий поглядел на связанного немца. Гюнтер растерял остатки понимания, на лице его читалась паника.

«Нельзя обрывать путь. Ничей. Неправильно», — повторило существо.

— Хорошо, — кивнул Александр. — Я не стану.

В глазах существа появилось что-то, будто потеплело, будто лед растаял. Двое с телом Осьминога уже стояли внизу у крыльца.

«До свидания, сын неба», — возникло в голове.

Щупальце соскользнуло с затылка. Мягче, чем легло. Александр не успел ни спросить, ни ответить. Головоногий вперевалку скатился по ступеням, и троица смешно заковыляла прочь. Через поле, через сад. Туда, куда не ходили люди.

«Хорошие прирученные животные» возвращались в «дикий» лес. Зачем? Александр не знал, но это незнание не пугало.

Он закрыл дверь и повернулся к немцу. Гюнтер был напуган едва не до мокрых штанов.

— Может, вернуть их? — спросил Александр, прекрасно зная, что говорит ерунду, что никто не вернется и никого никуда не утащит. — Пусть они и тебя заберут. Или поговорим?

Немец дернулся, как от удара.

— Я простой фермер, — жалко пробормотал Гюнтер. — Я же не знаю того, что вам нужно.

— Расскажи то, что знаешь. Остальное додумаем. Мне же ничего не нужно. Я просто заберу своих людей, и мы улетим. Навсегда.

Гюнтер с ужасом посмотрел на дверь.

— Спрашивайте.

Глизе 581-g. 36:45 с момента высадки

Беседа была долгой. Адольф много спрашивал, и точно так же многое рассказывал. После того, как стало ясно, что технических подробностей их космической индустрии Гитлер не знает, а может быть, не хочет раскрывать, японцы заскучали.

— А как вы преодолели проблему психологического давления в полете? — спросил Богданов.

Двое парней перегрызли друг-другу глотки из-за скафандра в нескольких астрономических единицах от Земли, а фашисты сумели на допотопной технологии улететь за двадцать световых лет и уцелеть. Каким образом?

— Что? — Гитлер удивленно поднял седые брови. — Проблему чего?

— Давления на человеческую психику. Вокруг пустота. Замкнутое пространство корабля. Одни и те же лица. Полет же очень долгий…

— Долгий, — согласился Гитлер. — Это был очень долгий полет. Многие умерли, так и не увидев нашей новой родины. Но то, о чем вы говорите, было лишь одной из множества трудностей, которые нам предстояло преодолеть. И мы были готовы!

Адольф привстал, сервоприводы кресла опасно скрипнули.

— Давление, вы говорите? Жаль, многие из моих генералов не дожили до нашего разговора. — Гитлер развел руки в стороны, словно поддерживая невидимую огромную сферу. Теперь он смотрел куда-то вверх, но не на потолок, нет, выше. И Богданов понял, как человек такой заурядной внешности стал одним из могущественнейших мировых лидеров. — Жаль, мои солдаты не смогут рассказать вам, что такое настоящее давление. Когда самолеты врага сбрасывают на вас многотонные бомбы, мешая с землей живых и мертвых. Когда вы дрожите в окопе, ожидая, что с первыми лучами солнца прозвучит сигнал к атаке и все, что у вас есть, это пять выстрелов из Г-98 и блестящий штык! Или когда после метеоритной шрапнели надо заделывать дыры в отсеках, из которых со свистом выходит драгоценный воздух. Вот что такое давление! Когда вы знаете, что должны войти в двигательный отсек, с которого сорвало защитный кожух, получить свою дозу радиации и умереть от лучевой болезни! Но сделать, сделать свое дело! Вот что такое давление! А те пятеро слабаков, которые застрелились в своих каютах, просто не были немцами. Мы знали, что впереди нас ждет новая вершина. Мы верили! Верили в наш Рейх. И в душах не было места страху, слабости и истерике! Вот оно, воздаяние за лишения, вот оно! — Он резким, рваным жестом указал на окно, где над горизонтом поднимался красный диск Глизе 581. — Вечный восход Четвертого Рейха!

Было видно, что эта вспышка эмоций тяжело далась Великому Учителю.

Гитлер сел обратно в кресло. Выдохнул разочарованно:

— Ваше человечество погрязло в удобствах. Мягко спит. Сытно ест. Нет, я не хочу сказать, что народ должен голодать и спать на соломе. Я слишком хорошо помню Веймарскую республику, чтобы быть таким наивным. Нет, нет. Обязанность лидера, обеспечить свой народ всем необходимым. Иначе он не достоин править. Но долг, великий долг лидера, состоит в том, чтобы пинками и розгами гнать людей вперед! Ибо они слишком легко превращаются в ленивых свиней. В свиней.

— Мы не превратились в свиней, мы вышли к звездам, — ответил Богданов тихо.

— Да? А мы сделали это несколько веков назад.

— Вы просто бежали…

— Да, — Адольф кивнул. — Бежали. Бежали с Земли, которая не смогла принять величия нашего духа.