Косенков Виктор

Окольная дорога в небо

Виктор Косенков

Окольная дорога в небо

\"... Ты демонстрируешь это умение знакомым торчкам:

из окна одиннадцатого этажа ты делаешь шаг в пространство...\"

Баян Ширянский \"Низший пилотаж\".

Он снова увидел эти штуки.

Большие, огромные. Величиной с дом, даже больше. Они стояли на улице и нелепо раскачивались. Меняли окраску, форму и были похожи на титанические ульи. Или нет... не ульи, а осиные гнезда. Округлые и словно бы бумажные наощупь, хотя он ни разу к ним не прикоснулся.

Даже сама мысль об этом вызывала протест. Желудок переворачивался от одного их вида... Как можно касаться этого? Особенно если знаешь, что они не полые внутри. В них что-то зреет, растет, поднимается незаметно, как тесто. Видно, что они наполнены уже до середины.

Особенно сейчас, когда дует резкий северный ветер и эти штуки колышутся, повинуясь его течениям. Нижняя часть стоит спокойно, а верхняя трясется, перетекает из одной воздушной формы в другую...

Роман сглотнул вязкую слюну и отвернулся.

Смотреть на это было противно. Особенно когда знаешь, что при попытке обратить на все это безобразие хоть чье-нибудь внимание снова попадешь в психиатрическую. А Роману там делать было нечего. Потому что был совершенно нормален. Абсолютно. По всем тестам. И этого мнения придерживались бы все врачи...

Однажды его долго мурыжили в психиатрической, потом передали в наркологическую и так несколько раз в течение шести месяцев. Все из-за того, что он попытался напасть на существо из подворотни, которое ненавязчиво и особенно не смущаясь сдирало кожу с какого-то бомжа, который на свое несчастье нализался до такой степени, что попал на одну доску с Романом. Стал видеть то, чего видеть был не должен. Только Роман еще никогда не соприкасался с этим на тактильном уровне, а вот бомжу не повезло.

Роман долго потом втирал очки усталому участковому, который оказался мужиком в общем-то неплохим и на удивление мягко обошелся со странным полудурком, которого привели к нему за некорректное поведение в общественном месте. Просто отправил \"странного парня\" в дурку. В палате тогда Романа промурыжили дня три.

Он отмазался тем, что списал все на алкоголь. В его анализах крови действительно обнаружили алкоголь, предыдущий день прошел за пропиванием стипендии, и поэтому долго с молодым студентом Политехнического не напрягались, просто накачали успокаивающим под самые веки и уложили поспать. Романа всегда трогало спокойное отношение врачей к его персоне. Другим психам было не в пример тяжелее...

Бомжа с содранной кожей нашли потом на городском пустыре. И никак не связали это с выходками такого симпатичного, но слегка свихнувшегося студента.

Больше Роман не пытался привлечь внимание общественности к тому, что происходило вокруг. Себе дороже выходит, как показывает практика.

Сегодня в городе был какой-то праздник. По какому поводу были вывешены флаги на каждом углу, Роман был не в курсе. Не по причине полной оторванности от жизни, а просто так. В силу определенных причин, которые заключались в том, что праздники плодились и размножались с ужасающей быстротой.

Создавалось ощущение, что они жили по собственным законам и собственной жизнью, смысл которой сводился только к одному, к беспрерывному размножению. А поскольку никому в голову не приходило, что за праздниками требуется постоянное наблюдение, то они, праздники, почуяв свободу, наплодили груду мелких праздничков, понаделали названий и даже какой-то странноватой атрибутики, совершенно Роману непонятной Судя по флагам, праздничек был государственный.

Один друг Романа, большой любитель Толкиена, каждый месяц праздновал не то чей-то день рождения, не то какие-то этапы чьего-то большого пути. И в связи с этим вывешивал возле своего подъезда флаг. Своего собственного производства. На него тут же набрасывалась дворничиха, друг Романа набрасывался на дворничиху и кончалось это всегда одинаково. Эльф с тяжелой судьбой человека неизменно оказывался в милиции. Где и пребывал, потихоньку отходя от психоделического угара и немаленького похмелья. Давал обещание завязать, исправиться и взяться за ум. Ум держал его только тридцать дней, после чего улицу оглашал громкий боевой клич с большим обилием гласных.

При этом Роман никак не мог выяснить, что же все-таки празднуется. День рождения или чья-то победа. А если победа, то над кем?

Друг превращался в эльфа только после двух доз какого-то глюкогена собственного производства и некоторого количества пива. Речь его становилась неразборчивой, он раздевался, заворачивался в какое-нибудь покрывало и был надменен, обзывался и вообще вел себя непотребно. Эльф одним словом.

Теперешние праздники напоминали Роману почему-то именно этого своего друга. Непонятно почему, непонятно зачем, но сколько гонора, сколько тугой надутости...

Взгляд Романа вяло скользил по флагам, вывескам в магазинах, нищим, которые копались в мусорных ящиках и изредка переругивались друг с другом прокуренными и больными голосами. Холодный ветер противно залезал в брючины, заставляя кожу покрываться пупырышками и вообще чувствовать себя довольно паршиво.

Осень только вступала в свои права, но уже успела заявить о себе резким похолоданием и тяжелым серым дождем от рассвета до заката.

Сегодня был тот редкий день, когда набрякшее небо не желало изливать на землю всю свою душу и просто давило на сознание одним своим существованием.

Бомжи вдруг загалдели громче, кто-то со вкусом выматерился. Они не поделили то ли банку от джина, то ли еще какое-то свое сокровище. Роман с дрожью отвернулся, когда из одного из баков вынырнула змееподобное тело, оканчивающееся тупой головой, перевесилось через край и словно бы проскользнуло через гнилое железо бака. Когда Роман снова обернулся, тварь уже скрылась за домами.

Никто не обратил на нее внимания. Естественно. Как всегда.

Неспешным шагом Роман пересек дворы и дворики, грязные, забросанные чем попало переходы и вышел к набережной. Перегнулся через бетонный парапет. Река на первый взгляд лениво, но с невероятным напором рвалась к морю. Именно тут, возле реки, Роман ощущал, что нужно жить дальше. Непонятно почему, но нужно. Потому что течет река, несмотря ни на что. В реке, которая несла свои воды по гранитным каналам, виделась сила жизни, темная, напористая и всегда уверенная в собственной правоте. Роман никак не мог понять тех, кто топится в реке, прыгая с моста. Тут наоборот до безумия хочется жить.

Черная осенняя вода с медлительной стремительностью протекала мимо. Мгновения эйфории, которая всегда посещала Романа в моменты духовного соприкосновения с водной стихией, прошли. Осталась только холодная, черная вода и мерзкий, осенний ветер, залезающий в брюки.

Под водой что-то зрело и набухало.

Плавали какие-то сгустки... И было неясно, это субстанции сугубо человеческие, ткани этого мира или Роман опять видит что-то запредельное. Не понять...

- Плавают, - тихо произнес кто-то справа.

Роман вздрогнул. Повернулся. Обычный человек. Ничего примечательного. Серый, грязноватый плащ, шляпа и длинный нос. Вот, пожалуй, и все, что бросается в глаза. Человек легонько помотал головой, и Роман увидел, что у незнакомца еще и длинные волосы, завязанные в хвост. Больше ничего особенно примечательного.

- Простите, вы что-то сказали? - спросил Роман.

- Я сказал, плавают, - произнес незнакомец.

- Плавают?

- Да... Только не говорите, что вы не видите, - и он кивнул вниз, в темную воду.

Роман посмотрел в указанном направлении и отметил только те самые сгустки неизвестной природы, что плавно покачивались где-то в нескольких сантиметрах под поверхностью воды.

Когда Роман обернулся, то никого рядом уже не было. Улицу можно было назвать пустой, так несколько поднабравшихся с утра алкашей, некоторое количество прохожих и никакого индивидуума в сером, грязноватом плаще. Даже наоборот, все очень какие-то яркие. Как будто смотришь после приема ЛСД. Краски стали словно бы насыщеннее, выразительнее.

\"Если так пойдет и дальше, я просто выпрыгну в окно... \" - вяло проползла мысль. Ничего в сознании не оставила. Ну выпрыгну, ну и что?

\"Никто не заплачет, \"- подумал Роман и направился туда, куда шел до встречи с носатым обладателем серого плаща. \"Ей богу выпрыгну... \"- снова подумал Роман, но представив, как будет нелепо смотреться на асфальте с раскроенным черепом, задвинул идею самоубийства на крайний план.

Он перешел через мостик, свернул, едва не попав под зло бибикнувший \"форд\", и через пару кварталов оказался возле изумрудно-зеленого здания медицинской общаги. Тут обитал ряд приятелей Романа и почти вся его тусовка. Когда-то он сам поступал в \"медицинский\", но по какой-то причине его не сочли достойным, хотя всеми качествами будущего медика он обладал. Роман был циничен, молод, в меру глуп и достаточно ленив. Все говорило за то, чтобы его приняли. Однако матерые волки из приемной комиссии рассудили по своему и с чистой душой порвали молодого щенка в клочья крепкими зубами неожиданных вопросов. Роман, впрочем, нисколько не огорчился и без всякого смущения записался в технари. Какая разница, где тянуть свой срок... В Политехе или в Медухе - неважно. И вот будучи уже на третьем курсе неудавшийся медик не порвал своих связей в эскулапской среде и регулярно посещал все необходимые тусовки и сборища.

- Привет, тех! - Почти радостно поприветствовали его на пороге. - Ты пришел причаститься?

- Причаститься? - переспросил Роман. - Я что - попал на факультет теософии?

- Нет, но весьма и весьма близок ты к заветной цели сей. О, путник. Ибо присутствующие в собрании сем благородные лица... - дальнейшее слилось в невнятное бормотание.

Роман, снимая куртку, вгляделся в полумрак комнаты, приблизительно в направлении угасающего звука. На диване, свесившись вниз головой и закинув ноги на спинку, лежало обнаженное мужское тело, которое и пыталось заговорить с Романом.

- Олег, ты сегодня ел? Что-нибудь?

- Ел... - неожиданно внятно ответил Олег с дивана. - Блинчики.

- С хашем? - ради проформы поинтересовался Роман.

Олег не ответил. Ему было хорошо и видимо как раз в данный момент он представлял себя кем-то вроде патриция Древнего Рима, который находится в бане. По крайней мере иногда он призывал какого-то Люция, который должен был омыть ему затекшие члены. Роман перестал обращать на него внимание. В не такой уж и большой комнате медицинского общежития уместилось довольно большое количество разнополого народу. Свет был потушен. Маленький магнитофончик крутил какие-то ненавязчивые гитарные переборы, не то кто-то под Блэкмура работал, не то он сам.

Роман несколько подопоздал к началу и теперь созерцал результат студенческих гуляний. Вся компания разбилась на группки и каждая предавалась сложному искусству наслаждения жизнью по своей системе. Где-то, ближе к самому темному углу тихо и интимно вертелась групповуха, обнаженные тела плавно перетекали из одного состояния в другое, менялись, замещались... В других местах шли другие игры, от обычно азартных до чтения стихов вполголоса. В воздухе висел запах анаши. Кто-то громко пытался разъяснить слушателям какие-то особенности доморощенной философии, основанной на наркотических видениях и снах. У оратора что-то не клеилось, выводы не цеплялись один за другой, отставали, путались...

В конопляном дыму комната медленно, но уверенно превращалась из общажной комнатушки в целый мир тихого декаданса.

Кто-то ухватил Романа за ногу. Он посмотрел вниз и увидел полуобнаженную девушку. Присел.

- Ромашка пришел... - по сонному ласково произнесла Катя. - Как твои дела?

- Как всегда, - ответил Роман и сел рядом. Чмокнул девушку в щеку и словно бы невзначай пробежал рукой по ее груди.

- Как всегда? - она удобно устроилась у него на коленях. - По-прежнему видишь свои глюкалы?

Катя была довольно неплохой девушкой, неболтливой, спокойной и не имеющей значительных комплексов, могущих осложнить жизнь окружающим. При этом она была довольно разборчива и ухитрялась вариться в студенческом декадансе, не опускаясь ко дну и не выпадая в пену, которую аккуратно снимали с этого котла силовые органы и представители власти. Однажды Роман разоткровенничался и выложил Катерине все, что висело камнем на его душе... На их отношения это никак не повлияло, поскольку отношений как таковых в принципе не было. Точнее, он был для Кати одним из многих, которые входили в ближний круг \"очень личных знакомых\". Она позволяла себе многое в отношении этого круга лиц и в свою очередь не возражала, когда их начинало заносить. Катя не создавала проблем, это было ее кредо в жизни.

- По-прежнему вижу, - ответил Роман и нехотя посмотрел на дальнюю стенку комнаты.

Там в темноте, едва подсвеченной красноватой лампочкой, бурлила серая муть, через которую изредка прорывались яркие цвета реальных обоев. Серая муть напоминала кипящую жидкость. Она постоянно двигалась, бурлила, перемещалась и выбрасывала толстые, туманные щупальца, тут же втягивая их обратно.

Смотреть на это можно было бесконечно. Особенно после дозы какого-нибудь депрессанта или психоделика...

Роман поймал себя на том, что возможно приходит сюда совсем не из-за наркотиков, разнузданных сексуальных оргий и ощущения свободы, а именно из-за этой клубящейся стены, что так жестко привязана к местности в отличие от остальных \"феноменов\".

Именно тут, в этой комнате Роман не боялся прикоснуться к этой \"ненормальной\" стене. Может быть потому, что знал, что рука ощутит обычный бетонный блок под тонкой прослойкой бумажных обоев, а серая муть разойдется под рукой и словно бы истает на небольшом расстоянии от руки. Впервые как-то отреагировав на прикосновение человека. Роман сознавал, что это не просто интерес с его стороны. Это путь к самоуничтожению. Тот миг, когда \"та реальность\" начнет отвечать на его действия и он перестанет быть просто наблюдателем, станет началом конца, как бы банально это ни звучало. Роман слишком хорошо помнил ту тварь, что освежовывала бомжа в переулке.

В бурлящей тьме \"ненормальной\" стены что-то мелькнуло. Что-то более плотное, чем невесомая взвесь кипящей серости. Роман вздрогнул и отвел глаза. Он уже понял, что если длительно обращать внимание на эти видения, то они начинают медленно и неумолимо замещать реальность.

Катя что-то говорила...

- ...слышала выступление какого-то председателя... Не помню, как называлась организация, в которой он зарплату получает, какой-то комитет. По наркотикам. Представляешь, пугает.

- Пугает?

- Ага. Говорит что-то про ЛСД, что, мол, кошмарная штука.

- Правильно говорит... - сказал Роман.

ЛСД был больной темой, но Катя его не слышала.

- ... а корреспондент его спрашивает, мол, вы пробовали? А этот говорит, нет, и никому не советую, такой, говорит, кошмар. Не читал, но осуждаю.

Роман наклонился и поцеловал ее. Губы ощутили чуть сладковатый вкус. Пока длился поцелуй, под руку ему кто-то подтолкнул стакан с чем-то спиртным. Кажется, ром. \"Хорошо живут медики, \"- подумалось Роману.

- Но ведь он прав, - вслух сказал он после того, как оторвался от катерининых губ.

- Прав... - она соглашалась легко, это означало, что ее прежние слова были только предлогом, сложным подходом к какой-то теме. Катя умела подходить к нужному разговору издалека, в обход острых углов и нежелательных резонансов. Роману иногда казалось, что она только изучает всю эту декаденствующую тусовку, чтобы потом написать по ней диссертацию, или книгу, или сделать что-либо подобное. - Я хочу сказать, что нельзя безапелляционно судить о вещи, которую ты не пробовал, основываясь только на внешних наблюдениях. И неправильно раздавать советы другим на том основании, что ты просто не имеешь негативного опыта в данной области. Я не говорю, что ЛСД это - хорошо. Но мне кажется, что в такой организации должен руководить человек, знающий предмет непонаслышке и не на базе наблюдения внешних проявлений того, чего он даже понять не в состоянии. Борьба с наркотиками будет безуспешной до тех пор, пока за нее берутся некомпетентные люди.

- По своему логично, только \"компетентные\" люди уже не могут лечить, ответил Роман, прихлебывая из стакана. В нем действительно оказался ром. Но он не борется, он лечит.

- Не совсем верно. Он пытается делать и то и другое. Помимо всего прочего этот председатель еще и врач. И вместе с тем он общественный деятель. Как врач он наверняка хорош, но вот как борец за освобождение молодежи от наркотического рабства он полный ноль. Потому что не имеет опыта в данной области...

Освобождение от рабства возможно только изнутри, путем революций, переворотов и тому подобных вещей. Но никак не снаружи, чистыми руками. Катю явно понесло на \"говоруна\", и Роман решил перебить тему.

- По какому случаю такое изобилие?

Обычно от вас кроме медицинского спирта и какой-нибудь химии нечего ждать...

- Так ведь праздник... - отрешенно произнесла Катя.

- Какой?

- Независимости...

- От кого?

- От земного притяжения и лживой морали.

Старый праздник... Он всегда справляется студентами... Иногда по несколько раз в год. Просто на этот раз он совпал с другим каким-то... С внешним... - говоря это она стягивала с себя узкие джинсы. Нижнего белья на ней не было. - Возьми меня, милый...

Возьми...

И она потянула его на себя...

В ром вероятно было что-то подмешано, потому что реальность, и без того нетвердо держащаяся на ногах, совсем покатилась под горку со все возрастающей скоростью. Мелькнули какие-то сюрреалистические картины в стиле Сальвадора Дали. Мягкие часы. Мягкие люди, подпорки для век, кубические сферы... А потом осталась только обнаженная Катя. Ее стоны и то наслаждение, которое она хотела получить и получала.

Когда этот человек снова оказался рядом? Роман не мог вспомнить. Впрочем особенно и не старался. Огненная феерия оргазма, явно подсвеченная наркотической смесью в стакане с ромом, на некоторое время выбила у него почву из-под ног.

Когда реальность более или менее вошла в привычные рамки, Рома обнаружил, что лежит на спине, на полу, слегка прикрытый пледом. Он завозился. Сел. И обнаружил что либо вечеринка грозит оказаться бесконечной, либо он просто на секундочку вырубился.

В комнате почти ничего не изменилось. Разве что Олег с дивана совсем сполз на пол и теперь монотонно что-то читает гекзаметром. С некоторым удивлением Роман опознал в этом бормотании \"Одиссею\".

В углу по-прежнему резвились приверженцы нетрадиционного сексуального поведения, кто-то затеял странную игру, чем-то напоминающую бой двух монахов из храма Шаолинь, кто-то просто пил ром, окончательно впав в созерцательность. Кати нигде не было видно, только в сплетающихся телах мелькали знакомые очертания. Да, именно это тело Роман только что обнимал.

Он пожал плечами и натянул брюки. Так было как-то привычнее, спокойнее... Что-то там \"мудрила\" Фрейд по этому поводу говорил... А, может быть, и не он совсем.

- Ну и как вам? - спросил кто-то.

- Что? - переспросил Роман, оглядываясь в поисках нового собеседника.

Он обнаружился в грязном, замызганном кресле, которое хозяева этой комнаты не то приволокли с помойки, не то стащили откуда-то из аудитории. Кресло было придвинуто к столу, на котором громоздились бутылки, пакетики и какие-то колбочки со странного цвета растворами.

- Как вам все это? - и человек в поношенном грязно-сером плаще сделал широкий жест рукой. Его лицо было в темноте, закрытое тенью от полей шляпы.

- Вы кто? - спросил Роман.

Человек в сером плаще щелкнул пальцами, и, словно бы включившись, Олег, лежащий около дивана, на котором уже успела расположиться какая-то парочка, возгласил:

- Что за пришелец?

Что бледен твой лик?

Не спал ли ты с трупом?...

Роман молча ждал продолжения, однако его не последовало.

- Что это ? - спросил он.

- Старшая Эдда. Речи Альвиса... Грустная история. Это Тор спрашивает гнома Альвиса, кто это, мол, такой... Ну и так своими вопросами коротышку в гроб и вогнал.

- Ты не ответил...

- В самом деле? - удивился человек в плаще. - Я не заметил. А какой смысл?

- В чем?

- В моем имени. Оно не скажет тебе ничего. Оно не расскажет тебе о чем я думаю, что замышляю. Какой в этом смысл? Идентификатор, который не несет никакой смысловой нагрузки или определения сути. Ты ведь знаешь, что все совсем не таково, каким кажется.

- Почему ты так думаешь? - Романа начал несколько раздражать этот тип. Он терпеть не мог разговоров \"об относительности\".

- Потому что знаю, - произнес странный человек и встал. Отряхнулся и, изящно увернувшись от какой-то компании, которая неслась сломя голову в сторону двери, сделал несколько шагов в глубь комнаты. Роман проследил за ним.

Незнакомец чуть приподнял шляпу, Роман подался вперед, но лицо рассмотреть не удалось, тень надежно хранила внешность незнакомца. Затем этот странный человек направился точно к той самой стене, что клубилась неспокойным, серым туманом, протянул руки и... начал медленно растворяться в этой пелене. Толкнулся ногами и совсем исчез за ее непроницаемой взвесью неизвестно чего.

В желудке Романа стало пусто, что-то засосало, голова прояснилась... До такого состояния он еще ни разу не доходил... Роман закрыл глаза ладонью и понял, что всей кожей ощущает происходящее вокруг. Для этого ему не нужно зрение. Такое случалось с ним только один раз. Когда он впервые попробовал ЛСД. В первый раз Романа понесло довольно капитально. Насыщенность красок, изменения в пропорциях, странные путешествия и аллегории. Помнится, что его первый сеанс длился долго, несколько часов. И еще долго напоминал о себе после \"отходника\". Это произвело на Романа такое сильное впечатление, что он основательно подсел на \"кислоту\" и опомнился только, когда его приятель, с которым они вместе \"отправлялись в путешествия\", так залетался, что однажды шагнул с балкона, а Романа от этого шага удержали случайные свидетели, которые присутствовали в этот момент в квартире. Потом их всех таскали по милицейским участкам, читали лекции, пугали, но это запомнилось довольно слабо.

Очень сильным впечатлением было видение, как его приятель сходит с края балкона и идет по воздуху, улыбается. А потом что-то черное хватает его поперек тела и со страшной силой швыряет вниз. На асфальт, ставший в один миг красным. Роману стало просто страшно, что когда-нибудь это черное, злобное, присутствие которого постоянно ощущается в небе, придет за ним. Схватит и швырнет жалкого человека, который подумал, что нашел иные грани обыденной реальности и слишком много себе позволил. Швырнет на асфальт, вбивая его навеки в ту реальность, из которой он имел глупость высунуться. Слезть с ЛСД оказалось не так просто...

Оказалось, что кошмар так просто уходить не желает, и приблизительно через месяц после окончательного и бесповоротного решения завязать в гости к Роману пришел тот самый его друг, который разбился, выпрыгнув с балкона на последней \"кислотной\"

вечеринке. Пришел ночью... Просто вошел в комнату из коридора и сел в кресло, молчаливый и злой. И они долго говорили... Говорили...

Ночь... День...

\"Скорую\" вызвал брат Романа. Два хмурых санитара вытащили Романа из бессознательного состояния и ушли, почти ничего не объяснив. Так, что-то пробормотали по поводу режима, у них был и без того сложный день.

Еще несколько ночей Роман не спал...

Тело колотила дрожь, и даже брат не знал, что под подушкой у Романа лежит листок бумаги, на котором не его рукой написано несколько слов.

\"МАНДРАГОРА.\" Адрес и способ применения.

Вкус не был особенно противным. Не горчил, но и особенно сладким тоже не был. Просто отвар... Что-то вроде слабого вчерашнего чая.

Потом были симптомы жесточайшего отравления. Судороги. Желание вывернуться наизнанку. Какие-то неосознанные галлюцинации, ничем не напоминающие глюки от ЛСД...

Ощущение приближающейся смерти.

Наверное, он все-таки умер. Потом ожил... И через некоторое время оказалось, что Роман уже совсем не тот, каким был. Словно бы после \"смерти\" что-то изменилось в нем.

Что-то улучшилось. Например, интуитивные аспекты сознания. Появилось что-то вроде дара предвидения, но работающего не всегда, а повинуясь своей, непонятной логике. Положительным был и тот факт, что Роман выжил... или ожил. Но вот потом вдруг оказалось, что мир, в котором он жил до этого момента, включает в себя и что-то совсем другое.

Совсем другое. И чувство темного присутствия в небесах стало сильнее... И большие неопределенного цвета осиные гнезда на улице плотно вошли в его жизнь, и тварь, что обдирала бомжа в подворотне, совсем не казалась галлюцинацией.

Только до сего момента изнанка реальности никак не проявляла своего осмысленного интереса к Роману.

Вечер. Остатки белых ночей не давали мгле сгуститься полностью. В некоторых местах город приобретал ту невыразимо тоскливую обреченность, которая свойственна только ему одному. Именно эта несмываемая печать завораживает поэтов, музыкантов и прочих людей творческих, склонных скорее к созерцанию, нежели к действию.

На улице, в переулке возле общаги, кого-то били. Судя по звукам жертва сопротивлялась активно и из не самой приятной роли жертвы собиралась перейти в более привилегированную роль мстителя. Кто-то заверещал, сладостно хакнул и в темноте раздался топот убегающих ног.

- Неплохо, - сказал кто-то за спиной Романа. - Опять на наших наехали.

- Кто наехал, - спросил Роман в темноту.

Стоять на балконе было гораздо приятней, чем находиться в душной, пропахшей коноплей комнате, где, не сбавляя темпа и не прекращаясь ни на секунду, шла своим чередом оргия. Музыка, секс, наркотики, спирт...

- Если бы знать, кто-то повадился на наших наезжать. И все в темноте... Лиц не разглядеть. Надо отметить, что метелят солидно. Даже я как-то раз попал, так знатно с левой в скулу получил...

Роман, наконец, обернулся. За ним на балкон вышел кто-то незнакомый. То есть Роман его видел в этой компании, но как-то не было времени познакомиться. На лице никаких следов побоев у него не обнаружилось.

- Давно, уже сошло все, - пояснил незнакомый студент. - Тебя Романом кличут?

- Да, вроде так... А ты кто?

- Ну зови меня Егор. Такой вот русский колорит. Не коробит?

Егор был не особенно спортивного телосложения, но что-то чувствовалось в фигуре, в движениях, и поэтому имя не коробило совершенно.

- Нет, не коробит, - ответил Роман.

Егор удовлетворенно кивнул и тихо, себе под нос, произнес:

- Из-за леса, из-за гор, едет дедушка Егор... У меня всегда мое имя ассоциировалось с грибами?

- С грибами?

- Ну да... Не знаю почему, даже не спрашивай.

Джордж Эффннджер

Огонь на солнце

Поначалу дети любят своих родителей, через некоторое время — они принимаются судить их и только иногда, если это вообще происходят, прощают их. Оскар Уайльд Портрет Дориана Грзя
Мой дед, Джордж Конрад Эффинджер, которого я никогда не видел, в годы Великой Депрессии служил полицейским в Кливленде. Ом был убит при исполнении служебных обязанностей. Эта книга посвящается его памяти, которая все больше тускнеет в сознании тех людей, которые знали его, — в отличие от полицейского значка № 374, который гордо сияет в здании вокзала Кливленда.
Глава 1

Много-много долгих дней тащились мы по шоссе вдоль побережья в сторону Мавритании — той самой части Алжира, где я родился. И в этот раз на очередном разваливающемся от ветхости автобусе, что, казалось, был погружен в летаргический сон, доползли мы до какого-то городишки, позабытого Аллахом еще прежде, чем он успел подобрать ему имя. Века приходят — века уходят: в арабском мире они будто бы оседают неподъемной тяжестью на облученных крышах тряских, скрипучих автобусов, поддерживать которые в рабочем состоянии гораздо труднее, чем в прежние времена — караваны верблюдов. В пору моего детства эти поездки на автобусах были точно такими же: тогда я сидел или стоял в проходе между креслами в числе других мальчуганов и взрослых мужчин, не считая прицепившейся на крыше дюжины-другой таких же, как я, пассажиров. Тогда, в прежние времена, автобусы проезжали возле самого моего дома. В окнах виднелись головы в тюрбанах и фесках, в вязаных шапчонках, в белых или клетчатых кеффиях. И почему-то всегда одни мужчины. Я обязательно спрошу об этом своего отца, если мне когда-нибудь еще доведется встретить его.

— Отец, — спрошу я, — скажи мне, почему все люди в автобусах — мужчины? Где же женщины?

И всякий раз я представлял себе, как отец воображение рисовало мне его высоким и жилистым, со свирепой черной бородой, с орлиным или ястребиным профилем; в моих фантазиях он был арабом, несмотря на то, что мать уверяла, будто он чистокровный француз, — итак, я представлял себе, как он задумчиво щурится от ослепительного солнца, старательно обдумывая, что ответить своему юному сыну.

— О, Марид, дорогой мой, — скажет отец, и голос его будет гортанным и хриплым, словно идущим из глубины горла, ибо губы его при этом почти не шевелились, хотя мать говорила, что у него вовсе не было такой привычки, — Марид, женщины приедут позже. Мужчины пришлют за ними потом.

— А-а… — только и смог я выдавить в ответ на такие слова.

Все, что для меня было темно и загадочно, для него было ясно и понятно. Не было вопроса, на который он не мог бы дать верный ответ. Он был

истинно мудр — куда мудрее нашего деревенского шейха и более сведущ в разных вещах, чем человек, чье лицо заполняло плакаты, расклеенные на стене, где мы остановились помочиться. — Отец, — спросил бы я его, — отчего мы мочимся на лицо этого человека?

— Потому что это идолопоклонство — изображать лицо на плакате. Оттого и место этим наклейкам среди нечистот и смрада. Поэтому и сам Пророк — да будет с ним мир и благословение Аллаха — говорит нам: то, что мы делаем с этими изображениями, — совершенно законно и справедливо.

— А Отец Небесный? — У меня всегда имелся в запасе новый вопрос, но отец был необычайно терпелив. Он улыбнулся мне и покровительственно положил ладонь на затылок.

— Отец Небесный? А что ты делаешь, мой дорогой, когда твой мочевой пузырь, кажется, вот-вот лопнет, прежде чем ты успеешь облегчиться, и именно в этот момент муэдзин…

Саид огрел меня затрещиной слева.

— Ты что, спишь?

Я тупо посмотрел на него. В глазах моих стояло ослепительное сияние. Никак я не мог вспомнить, где, черт возьми, мы находились.

— Где, черт побери, мы находимся? — спросил я у него.

Сайд хмыкнул:

— Ты человек из Магриба, — с великого, дикого Запада, Ты веда» оттуда — ты сам говорил.

— Мы еще не добрались до Алжира? — Мне казалось, что еще нет.

— Нет, чудачина. Вот уже три часа я сижу в этой чертовой тесной кофейне, заговаривая бородавки жирному дураку. Его зовут Хишам.

— Где же мы?

— Только что миновали Карфаген. Сейчас мы на окраине старого Туниса. Теперь слушай меня; Как зовут старикана?

— А? Не помню. Он тут же отвесил мне оплеуху справа.

Я не спал две ночи. Я был слегка не в себе. Конечно, Сайду досталась самая легкая часть работы: посиживать в чайханах во время автобусных остановок, распивая мятный чай с местными шейхами, и сплетничать о мародерствующих христианах, мародерствующих евреях и о язычниках-неграх, тоже, кстати, мародерствующих. В общем, что и говорить, он не надрывался. Мне же достались пропахшие мочой улочки, наполненные тучами мух. Я не мог вспомнить, почему мы поделили работу таким образом. Помимо, прочего, это. ведь я должен был стать главой нашей экспедиции. У меня появилась идея найти эту женщину, путешествие устроил я, и, наконец, на все это тратились мои деньги. Но Сайд взял на себя мятный чай и болтовню, а мне оставил… Впрочем, молчу, не буду заводиться. Мы ждали подходящего момента. Солнце исчезло за западной стеной, близилось время вечернего призыва к молитве. Я уставился на Саида, который уже клевал носом, и подумал: врежу-ка и я ему по башке. Но не успел я вскочить с места, как Саид поднял глаза.

— Думаю, нам пора, — произнес он, зевая.

Я кивнул, добавить было нечего. Я снова сел, и Саид Халф-Хадж приступил к делу.

Саид — прирожденный лжец. Наблюдать его в деле — одно удовольствие. Его любимым модификатором был модди Крутого Парня. Когда он его включал, никому не хотелось иметь с ним дело.

Там, в родном городе, Саид считал ниже своего достоинства зарабатывать на жизнь собственным хребтом. Весь день напролет он просиживал в кафе со мной, Махмудом и Жаком. Все делал за Саида мальчишка на побегушках, американец по имени Абдул-Хасан, которому были нужны деньги для оплаты жилья. Саид же только посмеивался, разгуливая в галлебейе, подпоясанной широким черным поясом с хромированными финтифлюшками. Халф-Хадж уделял много внимания внешнему виду. И то_г чем приходилось заниматься в этих кишащих паразитами придорожных трущобах, он искренне считал забавой. Я подождал несколько минут и последовал за ним, обогнув угол, в кофейню. Я ввалился туда, весь в грязи и лохмотьях, и занял место в самом темном углу.

Хозяин едва взглянул на меня, нахмурился и Вновь обернулся к Саиду. На меня никогда не обращали внимания. Саид закачивал анекдот; со времени нашего отправления из города я слышал этот анекдот уже десятки раз в его исполнении. Когда Саид перешел к развязке, хозяин магазина и четверо мужчин у дальнего прилавка захохотали. Саид умел вызывать симпатию окружающих. Эта способность была запрограммирована. При правильно выбранном модификаторе поведение и дэдди не имело значения, где ты родился и в какой среде вырос. Ты мог общаться с любыми людьми, говорить на любом языке; в любой ситуации ты мог держать себя в руках. Информация поступала в кратковременную память. При этом можно было стать любой личностью: Рамзесом II или Баком Роджерсом в XXV столетии, стоило лишь вовремя отыскать нужные модди и дэдди.

Саид был грубым и коварным, но вместе с тем и обаятельным человеком, если вы можете вообразить себе подобную комбинацию. Я наблюдал, как хозяин заведения, все еще сотрясаясь от смеха, потянулся за чайником. Он наполнил пиалу Халф-Хаджа, пролив часть на деревянную стойку. Никто не двинулся, чтобы вытереть лужу. Саид поднес пиалу к губам, но вдруг ударил ею о стойку.

— Яа салаас! — взревел он, вскакивая. Мой перстень! — возопил Саид. Массивный золотой перстень, которым он махал перед носом старика добрых два часа, исчез. Перстень был с крупным бриллиантом. — Что с ним?

— Погляди сам! Камень — мой бриллиант — он пропал!

Хишам поймал руку Сайда и обнаружил, что бриллиант действительно исчез.

— Наверное, выпал, — изрек старик с той народной прозорливостью, какую вы найдете только в этих окаменевших от времени деревушках.

— Ясное дело, что выпал! — закричал Саид, ничуть этим не успокоенный. — Но где он?

— А что, не видать?

Саид пошарил вокруг своего места.

— Нет, я уверен, его здесь нет, — простонал он.

— Тогда, должно быть, выпал на улице. Ты, верно, потерял его, когда последний раз ходил отливать.

Саид стукнул по стойке тяжелым кулаком.

— Уже темнеет, а я должен успеть на автобус.

— У тебя еще есть время поискать, — сказал Хишам не слишком уверенно.

Халф-Хадж горестно рассмеялся:

— Камень ценой в четыре тысячи тунисских динаров, а видом — крошечная галька среди миллиона других. В сумерках мне никогда не найти его. Что же мне делать?

Старик пожевал губу и на мгновение задумался.

— Ты и правда решил успеть на автобус? — спросил он.

— Я должен, о брат мой. У меня неотложное дело.

— Я помогу тебе, если получится. Я попробую найти твой камень. Оставь мне свою фамилию и адрес; если что, я пришлю его тебе.

— Да благословит Аллах тебя и твою семью! — воскликнул Саид. — У меня мало надежды, что камень удастся найти, но приятно знать, что ты оказываешь мне услугу. Я твой должник. Давай определим подходящее для тебя вознаграждение.

Хишам посмотрел на Сайда, и глаза его сузились,

— Я не прошу награды, — медленно произнес он.

— Нет, конечно нет, но я настаиваю на ней.

— Мне не нужно награды. Я считаю своим долгом помочь тебе, как брату мусульманину.

— Хорошо, — продолжал Саид, — если ты найдешь потерянный камень, я дам тебе тысячу тунисских динаров, для пропитания твоих детей и ухода за твоими престарелыми родителями.

— Будь по-твоему, — сказал Хишам, слегка склонив голову.

— В таком случае, — торжественно изрек мой друг, — я запишу тебе мой адрес.

В то время как Саид выводил свое имя на клочке бумаги, я услышал громыхание автобуса, подъехавшего к остановке перед кофейней.

— Пусть Аллах дарует тебе хорошее путешествие, — сказал старик.

— А тебе пусть он дарует процветание и мир, — ответствовал Саид, вставая, будто бы торопясь на автобус.

Я выждал минуты три. Теперь была моя очередь. Я встал и, пошатываясь, сделал пару шагов, делая вид, что мне трудно идти по прямой. Хозяин посмотрел на меня с отвращением:

— Какого шайтана тебе надо, грязный бродяга?

— Воды, — выдавил я.

— Воды ему! Плати или проваливай!

— Однажды мусульманин спросил у Пророка — да будет на нем благословение Аллаха, — какое благороднейшее дело может сделать человек. Ответ был: «Дать воды тому, кто жаждет». Вот я и прошу этого у тебя.

— Попроси у Пророка. Я занят.

Я кивнул. Я и не ожидал от этого хама ничего хорошего. Опершись о стену, я налег локтем на прилавок. Со стороны казалось, мне никак не найти места, чтобы стоять прямо.

— Ну, что тебе еще? Я же сказал — убирайся.

— Вот дырявая голова, — проворчал я, будто бы вспоминая. — Ведь у меня есть для тебя кое-что. — Я полез в карман джинсов и вытащил блестящий круглый камень. — Это то, что искал тот человек? Я нашел его неподалеку. Это он?

Старик попытался выхватить камень из моей руки:

— Где ты взял? Верно, на улице? На моей улице. Значит, это — мое.

— Нет. Я нашел его. Он…

— Он просил меня найти этот камень. — Хозяин уже смотрел вдаль, высчитывая прибыль от награды.

— Тот человек сказал, что заплатит за камень.

— Это так. Слушай, у меня есть его адрес. Что толку тебе в камне без адреса?

Секунду-две я подумал.

— Ты прав, о шейх.

— А зачем мне адрес без камня? Итак, вот мое предложение: даю тебе за камень двести динаров.

— Две сотни? Но он сказал…

— Он сказал, он даст мне тысячу. Мне, а не тебе, пьяный дурак. Понимаешь? Бери две сотни. Когда в последний раз у тебя было двести динаров?

— Давно.

— Да уж верно, давно.

— Дай мне сначала деньги.

— Дай мне сперва камень.

— Деньги.

Старик что-то проворчал и отошел. Достал из-под прилавка ржавую кофейницу. В ней была тонкая пачка денег; он отсчитал двести динаров старыми, потертыми купюрами.

— Вот, держи и убирайся к чертовой матери! Я взял деньги и сунул в карман. Затем отдал камень Хишаму.

— Если ты поторопишься, — сказал я, заплетающимся языком, несмотря на то, что сегодня не был пьян и наркотиками не баловался, — ты его догонишь. Автобус еще не ушел. Старик ухмыльнулся:

— Позволь мне преподать тебе урок дальновидного бизнеса. Уважаемый человек предложил мне тысячу динаров за камень ценой в четыре тысячи динаров. Что мне лучше — взять награду или продать камень за полную стоимость?

— Продажа камня вызовет осложнения, — сказал я.

— Об этом я сам позабочусь. А теперь проваливай. Чтоб духу твоего здесь не было.

Ему не пришлось повторять свои слова дважды. Уходя из старой кофейни, я отключил свой модификатор. Не знаю, где Халф-Хадж достал его: на нем был малаккский ярлык, но я не думаю, что подобная электроника редкость. Это был модуль-дебилизатор: когда я связался с ним, он съел половину моего интеллекта и сделал меня нескладным полудурком, едва способным даже на эту роль. Когда он отключался, мир внезапно возвращался в мое сознание, и это походило на пробуждение от смутного наркотического бреда. Я всякий раз досадовал на себя еще с полчаса после выключения модификатора. Я презирал себя за то, что согласился носить его, я ненавидел Сайда за то, что он уговорил меня это сделать. Сам-то он со своим драгоценным самомнением в жизни не стал бы носить его. Поэтому роль балбеса досталась мне, несмотря на то, что у меня было вдвое больше внутричерепных модификаций окружающих нас личностей и с избытком всяких задатков, делающих меня зверски талантливым сукиным сыном; меж тем как с этим модди мне приходилось опускаться до уровня овоща.

В автобусе я сел по соседству с Саидом, но не горя желанием разговаривать с ним: не хватало мне еще выслушивать его издевки.

— Что мы получили за этот кусок стекла? — спросил он. Он уже вставил настоящий бриллиант на место в свой перстень.

Я молча отдал ему деньги. Эта была его игра и его деньги. Впрочем, сейчас это меня занимало меньше всего. Я даже не знаю, почему я пошел с ним на это дело. Естественно, не из-за того, что он заявил о своем отказе ехать со мной в Алжир, если я не сделаю этого.

Саид пересчитал деньги:

— Две сотни? Всего-то? Последние два раза мы срывали больше. Ну, да и черт с ними, в Алжире мы сможем спустить на две сотни динаров больше. Слушай, поедем в Касбу? Местные мальчики с глазами газелей и не догадываются, что приближается к ним этой ночью, пахнущей лимоном.

— Старый вонючий автобус к ним приближается, Саид.

Саид посмотрел на меня своими большими глазами, потом засмеялся.

— Ты не романтик, Марид, — сказал он. — С тех пор как твои мозги опутаны проводами, ты стал скучен.

— Как насчет того, чтобы вздремнуть? — Мне не хотелось больше разговаривать, и я притворился, что собираюсь заснуть. Я закрыл глаза и слушал, как подскакивает и грохочет по разбитой мостовой автобус, как без конца спорят и смеются пассажиры вокруг меня. В провонявшем бензином салоне было тесно и душно, но старый автобус час за часом приближал меня к разгадке тайны. В моей жизни наступал момент, когда мне предстояло понять, кто же я такой на самом деле.

Автобус остановился в городе Барбара, Аннаба, и в салон залез старик с седой бородой, продающий абрикосовый нектар. Я взял нектар для себя и Халф-Хаджа. Абрикосы — гордость Мавритании, и этот сок был первым знаменованием моего приближения к дому. Я закрыл глаза, вдыхая нежный абрикосовый аромат, затем глотнул густой сладости. Саид залпом опрокинул свою порцию и ограничился кратким «спасибо». Похоже, он даже и не почувствовал вкуса.

Дорога извивалась к югу от темного невидимого побережья в сторону города Константины. Хотя было уже поздно — приближалась полночь, Я сказал Саиду, что хочу сойти с автобуса и поужинать. У меня с полудня во рту не побывало ни крошки.

Константина построена на высоком и крутом известковом уступе, это единственный древний город в Восточном Алжире, переживший столетия иностранных нашествий. Правда, меня сейчас занимало одно — еда. В Константине есть местное блюдо под названием «хорба бейда бел кефта» — суп с фрикадельками, который готовят с луком, перцем, куриными потрохами, миндалем и корицей. Я не пробовал его лет, наверное, пятнадцать, и меня ничуть не заботило, что мы можем опоздать на автобус, после чего придется сутки ждать следующего; я был твердо намерен отведать этого супа. Саид решил, что я рехнулся.

Я съел свою порцию, и, должен признаться, это было объедение. Саид молча наблюдал за мной, потягивая чай. Мы успели на автобус. Я ощущал себя восхитительно, согретый чувством сытости, приправленным ностальгическим жаром. Я занял место у окна, надеясь, что увижу знакомый ландшафт, когда мы будем проезжать через Джиель и Мансурию. Конечно, за окном, как и в моем кармане, не было видно ни зги, кроме луны и пылко сверкающих звезд. Все же я притворялся, что могу отметить вехи, означавшие мое приближение к Алжиру, городу, где провел большую часть детства.

Когда вскоре после восхода солнца мы наконец доехали до Алжира, Халф-Хадж энергично затряс мое плечо и вывел из полудремы. Я и не заметил, как уснул, отчего чувствовал себя омерзительно.

В голове трещало битое стекло, а в шее был ущемлен какой-то нерв. Я вытащил аптечку и заглянул внутрь. В каком состоянии лучше въезжать в Алжир: галлюцинирующим, обдолбанным и в припадке сомнамбулизма или трезвым субъектом, но с тяжелой головой и ноющей шеей? Принятие решения было делом непростым. Я выбрал свободу от боли, но в ясном сознании, поэтому проглотил восемь таблеток соннеина. Таблетки стерли головную боль и все прочие неприятные ощущения, и я с грехом пополам перекантовался из автобуса в такси на остановке в Мустафе.

— Смотрю, ты уже под балдой, — заметил Саид, когда мы уселись на заднее сиденье. — Я велел шоферу подбросить нас к общественному инфоблоку.

— Я под балдой? Ты видел меня когда-нибудь под балдой в такую рань?

— Вчера. Позавчера. Позапозавчера.

— Я имею в виду любые «когда-нибудь», кроме трех последних. Да я с тонной опиатов в крови действую лучше, чем большая часть людей без них.

— Оно и видно.

Я уставился в окошко такси.

— Зато, — сказал я, — у меня еще осталась целая куча дэдди.

Такой электроники, как у меня в башке, не было ни у кого из арабов. Взять, к примеру, дэдди, контролирующие функции гипоталамуса, — с ними мне не были страшны ни усталость, ни голод, ни жажда, ни боль. Или дэдди, повышающие восприимчивость пяти чувств.

Марид Одран, Силиконовый Супермен.

— Знаешь, — сказал я, задетый язвительностью Саида, — я долго боялся электроники, но теперь не могу себе представить, как я раньше обходился без нее.

— Тогда какого черта ты по-прежнему отравляешь свой мозг наркотиками? — спросил Халф-Хадж.

— Я от природы несколько консервативен. Кроме того, когда я убираю дэдди, я чувствую себя ужасно. На меня сразу обрушиваются боль и усталость.

— А от твоих соннеинок и «красоток» у тебя не бывает побочных синдромов?

— Заткнись, Саид. С чего это ты вдруг стал таким заботливым?

Он искоса посмотрел на меня и улыбнулся:

— Ты не хуже меня знаешь: религия запрещает алкоголь и сильнодействующие наркотики.

И это мне говорил Халф-Хадж, который если когда и заходил в мечеть, то лишь для того, чтобы прогулять школу!