— Взяли его?
— На этот раз взяли. Живым, здоровым. Почти. Теперь будут колоть.
— Расколют?
— Можешь не сомневаться! Его большие специалисты будут лечить. Учитывая предыдущее нападение. Но все-таки…
Орлов махнул рукой:
— Нельзя бегать от опасности каждый раз, как только она появилась. Во-первых, если они поймут, что я такой важный человек, которого от каждого ушиба прячут в бронированный бункер, точно не слезут. Во-вторых, я идеолог! Л это означает, что я должен целиком и полностью отвечать за свои слова, идеи и даже мысли. Более того, сам обязан жить по тем правилам, которые пытаюсь пропагандировать. Как же иначе?
— Я не понял…
— Просто все, — прервал Толокошина Орлов. — Где ты слышал, что я пропагандирую «страусиную политику»? Было где-нибудь такое? Усилить меры безопасности, да! Сидеть под слежкой, надо так надо! Пусть я буду в осаде, но в своей крепости! А не где-нибудь…
Костя ткнул кулаком в стену. По телу мягко побежала волна опьянения. Шок отпускал.
— Эта хатка бобра — моя крепость! Дом. Я тут сижу и буду сидеть! Пусть приходят!
В кухне повисла тишина. Даже подросток-анархист за стеной выключил надрывного Летова.
— Страуса не пугать, пол бетонный, — вдруг пробормотал Толокошин.
Орлов фыркнул. Александр Степанович ухмыльнулся.
Через минуту оба ржали, как обкурившиеся.
— Дурацкая… Дурацкая шутка… — выдавил наконец Орлов. — Ой…
Отдышавшись, они налили еще по одной и разрезали очередной апельсин.
У Кости на душе была странная, давным-давно забытая решимость человека, сделавшего шаг в пропасть. Больше нечего бояться, юлить, избегать. Сделано. Теперь парашют или откроется, или…
— А знаешь, я глаза открываю, а вокруг молоко и апельсины скачут, — в очередной раз рассказывал Толокошину Константин. — А я думаю, чего это кровь у меня такая белая?!
Александр Степанович смеялся. Попивал коньячок и периодически бегал на кухню варить кофе. Вернувшись в очередной раз, он плюхнулся в кресло и сказал:
— А я ведь к тебе еще и по делу…
— Вот прямо сейчас? — удивился Костя.
— Очень приятно. — Она бросила на Катрича цепкий взгляд. — Тоже милиционер?
— Боюсь, что времени нет. Ты ведь у нас государственный идеолог.
— Ну, все-таки не государственный…
— Еще больше, чем я…
— Государственный, он самый. Можешь быть уверен, ты на окладе.
Кряхтя и постанывая, Лекарев перевернулся на спину. Сестра, улыбнувшись, вышла.
— Чего? — Костя удивился. — На чем?
— Машину шефа мы видели, — сказал больной, что-то вспомнив. — У дачи.
— Какого шефа, Жора? — Катрич насторожился.
— На окладе. Все. Работаешь. ОЗГИ пошла в дело с твоей подачи. Я сегодня от Президента. Вопрос о новой должности сейчас утрясается. Но претендуешь на нее только ты. Вот так. Все серьезно.
— Кольцова. Его «волгу» с красной мигалкой.
— Полагаешь, что это была машина Кольцова? «Волги» с красными мигалками есть и у других.
— Ни… — Константин хотел выразиться, но сдержался, — фига себе…
— Номер его был.
Толокошин кивнул.
— Какой?
— Но это же, что называется, пустить козла в огород, — осторожно сказал Орлов.
— Думаешь, я не помню? ПДА 00-20. Задавать вопрос не стоило. Номер машины начальника областного Управления внутренних дел знали все милиционеры.
— Ну, положим, что особенно злобствовать в огороде тебе не дадут. Но тем не менее…
— Понятно.
— Он же не живет в Никандровке. Возле чьей дачи стояла машина?
— Ничего тебе непонятно, — улыбнулся Толокошин. — Дело есть. Фактически его решение зависит от тебя. Раз уж ты ОЗГИ придумал, то тебе ей и помогать.
— Не знаю. Рядом с новым зеленым забором.
— А что с ней не так?
— Это выясним. Других машин не было?
— Все с ними так, но вот с нашим генеральным прокурором есть определенная трудность. Самый главный вопрос стоит так: посылать «Альфу», чтобы они господина генерального из Египта вывезли? Живым, но, возможно, в чемодане. Или не посылать? Сам понимаешь, нормы права и прочие межгосударственные законы на такие акции смотрят, мягко говоря, косо. И ребята в Египте не лаптем щи хлебают. Можем подпалиться. На этот случай нужна идеология. Идея! Понимаешь? Концепт, как сейчас говорят. Я тебе сейчас объясню ситуацию…
— Там их навалом. В Ннкандровке кто живет?
— За вами никто вслед не двинулся?
Глава 36
— Нет.
Из разных Интернет-ресурсов:
— Как-же вы попали под огонь?
«Вся вина россиян за их положение заключается только в том, что они не противятся тем злодеяниям, которые много десятилетий творит над ними Москва. Единственный путь для россиян перейти из мрака в свет — это незамедлительно избавиться от Москвы. Эта мысль должна клином намертво засесть в голове россиянина и находиться внутри сознания человека до полного освобождения от Москвы. Только избавившись от Москвы, Россия наконец сможет обрести благополучие».
— Остановились на шоссе. Я по нужде отошел. Денисов закурить собирался. Думал перехватить огонька у проезжавших.
— Кто стрелял? Ты видел?
Президент говорил решительно. Рубил воздух ладонью и нахмурившись смотрел в зал. Каждый его жест ловили телекамеры, журналисты, ощетинившиеся микрофонами и коробочками диктофонов, ухитрялись что-то отчеркнуть в блокнотах. Страна внимала ежегодному обращению Президента к народу.
— Нс помню. Может быть… Я среагировал… -обессиленный Лекарев закрыл глаза.
Катрич положил ему руку на лоб.
— «Времена не выбирают» — этот афоризм, многократно повторяемый в разных ситуациях, часто не к месту, сейчас кажется затасканным и утратившим свое истинное значение. Это всего лишь слова, смысл которых понимаешь, только столкнувшись с настоящими трудностями. Прошлое, вся его мудрость подсказывает нам множество решений, указывает на большое количество дорог, могущих привести к цели. Однако не всякое решение и не каждая дорога могут дать нам возможность избежать новых трудностей и новых опасностей. Мы должны, обязаны учитывать все уроки, которые преподнесла нам история. Как самых первых времен становления государства Российского, так и новейшая. Мы не имеем права видеть в прошлом только мрак, холод и страх. Наша история многогранна, в ней есть место подвигу, счастью, радости и свету. Мы имеем право и возможность гордиться своими предками! Вопреки тем, кто увлеченно тыкает нас в ошибки прошлого и намекает на возможность его возврата в будущем. На эти провокации мы должны ответить решительное нет! Мы не станем повторять ошибок прошлого! Возврата к ним больше не будет никогда.
— Тебе худо? Отдохни.
Более того, наше государство будет теперь авангардом для всего человечества, с которого будут брать пример все ведущие государства мира. Хватит каяться в грехах, которые мы зачастую и не совершали! Хватит посыпать голову пеплом! Хватит рыдать! Сейчас пришло время действовать! Делать новую Россию. Выйти из задних рядов, выйти на свет. Мы великая страна, в которой живет великий народ, достойный уважения.
— Мне не худо, меня зло душит. Так купились…
Уважения во всем мире.
— Ты среагировал на выстрел?
— На стук. Денисов упал, ударился об асфальт головой… Лекарев вдруг замолчал, резко шевельнулся, словно пытался встать, застонал от боли в плече.
Я всегда возмущался, когда слышал высказывания о том, что мы не лучше и не хуже других. Лучше! Россияне лучше, должны быть лучше! Чтобы в каждой стране нашей огромной планеты люди радовались визиту российских туристов, потому что они самые щедрые, самые дружелюбные, самые любознательные. Чтобы к нам стремились приехать, прикоснуться к великой культуре, к великой истории. И путевки в Россию были бы самыми престижными, потому что россияне самые гостеприимные, добрые, веселые и умные люди на планете. И у нас можно без опаски путешествовать по всей стране, от Кавказа, где в каждом ауле гостя встречают шашлыком, вином и песнями, до дальней Сибири, где лес подпирает небо и живут мужественные, хлебосольные люди. Пусть с нас берут пример остальные страны! И пусть никто не принимает наше дружелюбие за слабость. Россия всегда была способна отстоять свою независимость, свои национальные ценности и интересы.
— Ты что?!
Об интересах хотелось бы сказать особо.
— Номер! Я видел номер их тачки…
Сейчас, когда понятие ограниченного суверенитета плотно вошло в политический обиход, а мир становится меньше, подчиняясь процессам глобализации, нет никакой возможности стоять в стороне от новых веяний и процессов. И если нам хочется добиться процветания, уважения и мира с соседями, мы обязаны привести нашу внешнюю политику в соответствие с международными нормами. Мне трудно представить ситуацию, чтобы такая серьезная, большая и уважаемая страна, как Соединенные Штаты Америки, бросила бы своего гражданина погибать от рук бандитов, в любой точке Земли. Это невозможно, потому что жизнь гражданина США находится под защитой конституции, армии, полиции, спецслужб, наконец. Для его спасения будут приниматься самые решительные шаги, на любой территории, где беззаконие подняло голову. Торговля людьми, похищения, убийства, терроризм в отношении граждан России или объектов, принадлежащих Российской Федерации, недопустимы! И наше государство будет бороться с ними любыми возможными средствами и всем набором доступных методов! А Россия может много, и не мне вам об этом говорить. Потому что именно вы и есть те люди, которые составляют мощь нашей страны.
На этот раз Катрич не загорелся азартом охотника. Один раз он уже позволил себе расслабиться в ожидании быстрого успеха, когда выяснял фамилию Альфреда Лаптева. Теперь на удачные совпадения покупаться не спешил.
— Какой?
Сейчас правительство взяло курс на очищение государственного аппарата. Большие силы брошены на борьбу с коррупцией и воровством. Пусть те, кто до сих пор считает для себя возможным совершать эти преступления против народа, задумаются. И перестанут тешить себя мыслью о том, что они смогут избежать справедливого наказания в будущем. Я хочу, чтобы они знали: карающий меч правосудия настигнет их везде, где бы они ни прятались! Такова позиция моя, и она находит поддержку в правительстве, а также, я надеюсь, она будет всецело одобрена народом России. Для преступников не существует границ и барьеров, за которыми они могли бы спрятаться. Это позиция, которую мы должны занять и твердо держать за собой. Как базу, как основу, как единственно верное решение!
Немного удивившись холодности, с которой воспринял его сообщение брат, Лекарев назвал номер.
Безусловно, сейчас многое предстоит сделать. И многим будет трудно оставить в прошлом самоуспокоенность и лень. Но я надеюсь, что я не ошибся в народе, населяющем Российскую Федерацию. Что я не ошибся в вас! Я уверен, что совместными усилиями мы сможем восстановить былое величие нашей Родины. Сможем побороть многоголовую гидру преступности и дать решительный отпор международному терроризму. В нашем единстве наша сила!
Катрич нахмурился, размышляя. И нисколько не удивился, вспомнив, что номер «волги» был точно таким же, как у «ауди», взлетевшей на воздух с господином Рубцом. Наглость бандитов просто потрясала: они были уверены, что никто не заподозрит существования дубликата фальшивого номера…
Пока он говорил свою речь, в небо поднялся самолет.
Дверь палаты приоткрылась. В образовавшуюся щель заглянула русоголовая сероглазая медсестра. Качнула головой, привлекая внимание Катрича.
— Вас можно? — Она говорила робко, явно стесняясь этого крупного мужчины, заполнившего собой всю палату.
В Луксоре было жарко. Высокая температура и влажность заставляли вспомнить о парилке. Город, наполненный туристами, словно бы плыл по пустыне вдоль Нила, окутанный жарким маревом. Многоголосый, шумный, вечно старый, но никогда не умирающий город, едва ли не целиком состоящий из гостиниц, ресторанов и множества торговых лавок. Все на потребу гостям, тем, кто готов оставлять здесь свои деньги, эмоции, составляя историю и славу Египта.
— ^ Что за вопрос! -Катрич хитро взглянул на Жору. — Красавицы предпочитают крупных мужчин. Я это давно заметил. Лекарев изобразил страшную гримасу.
Всегда шумно, всегда весело и интересно. Если бы не удушающая жара. Да и она переносится легко, когда есть впереди будущее, в котором можно не бояться нищеты, бедствования, а единственная забота, которая тебя ждет, — как выгодно потратить время.
— Артем, убью! Из-за угла.
Генеральному прокурору было действительно хорошо в Луксоре. Несмотря ни на какую жару. Он плавал в бассейне, потел в банях, кряхтел, подставляя свое заплывшее жирком тело под ловкие руки чернокожих массажисток, и не стеснялся при возможности ущипнуть их за филейную часть. Потерпят. Оплачено!
Он говорил шутливо, но вложил в слова особую интонацию, которая позволяла девушке почувствовать его особое расположение к ней.
Город предоставлял очень широкий спектр развлечений, на самый взыскательный или даже на самый извращенный вкус. Еда, зрелища, плотские удовольствия. По последнему пункту с Луксором мог соперничать только разве что Тайвань, где, при желании и наличии толстого кошелька, можно было найти все. Египет, в силу определенных исторических традиций, кое-какими особенностями брезговал. Но фактически каждый портье любой гостиницы мог предоставить в распоряжение клиента и девочек всех расцветок и возрастов, и на редкость умелых мальчиков.
Фрося, и без того розовощекая, вспыхнула румянцем до кончиков ушей. Но не сдалась.
— Вы йожете выйти в коридор? А больной пусть потерпит.
Прокурор мальчиками не интересовался, в силу брезгливости, но девочки вызывали в нем живейший интерес, сравнимый разве что со страстью к охоте. Прокурору нравилось пострелять из двустволки и потискать живое, хихикающее, теплое, согласное на все, а главное, очень юное тело. Моральная сторона проблемы его не особенно волновала; если в силу экономических или любых других причин такой вид развлечений возможен, значит, он имеет право на существование. Тем более что власти в Египте на вопрос подростковой проституции смотрели сквозь пальцы. Законодательство, составленное с истинно восточным хитроумием, оставляло массу лазеек и давало кучу возможностей. Так что душа прокурора была спокойна. Он не нарушал закон грубо. Просто… искал обходные пути. А это, согласитесь, довольно разные вещи.
— Выхожу, — сказал Катрич, — лечу.
— Убью! — бросил вслед брату Лекарев. — Ты меня знаешь! Когда Катрич вышел, Фрося плотно притворила дверь в палату. Они отошли к окну, выходившему во внутренний двор больницы. Девушка выглядела взволнованной.
Особенно ему нравилось приглашать для развлечения одну беленькую и одну черненькую девушку. От этого сочетания прокурор шалел и называл такое действо «принципом домино».
— Не знаю, — начала фрося, — может, не стоит вам говорить, может, все чепуха, но меня это беспокоит…
Катрич насторожился, хотя старался не подать и виду.
— Люблю контрасты, — говорил он, ласково поглаживая сразу две оттопыренные попки. — Люблю контрасты!
— Что-то с Жорой? С ним не все ладно?
— Нет, здесь другое дело… Он выздоровеет. И рука заработает…
Именно в такой позе и застали его четверо ребят, одетых по этому случаю в пустынное камуфло. Расцветка одежды особенно никого в Египте не шокировала. Как раз несколько месяцев назад какой-то псих попытался расстрелять автобус с туристами, и во всех городах было полно военных.
— Тогда не стесняйтесь. Постараемся разобраться вдвоем, что именно вас тревожит.
— Что такое? — спросил по-английски прокурор. Девочки взвизгнули и спрятались под одеяло, натянув простынку по самый нос.
Фрося волновалась еще сильнее, и Катрич улыбнулся ей. Он видел, брат небезразличен этой милой и доброй девушке. Судя по всему, неравнодушен к ней и Жора. Все нормально, все хорошо.
— Главное, без паники, — ответил хрипло один из вошедших. — И без шума. Во избежание лишних жертв.
— Так в чем дело?
Другой подошел к кровати и с ласковой улыбкой натянул одеяло девочкам на головы, закрыв им, таким образом, глаза.
— В кино я видела, как бандиты нападают на больницы, чтобы убить раненых. Скажите, Артем, это правда или выдумка? Катрич не стал отвечать на ее вопрос. Спросил сам:
— Все же что вас беспокоит, милая? Не стесняйтесь, рассказывайте. Сейчас любая мелочь может помочь мне отыскать подонков.
— С этими милашками расплатился? — поинтересовался он. — Расплатись. Нехорошо будет.
— Недавно в больницу пришел парень. Потолкался возле регистратуры. Говорил, что он брат Лекарева. Предложил деньги, чтобы ему сказали, в какой палате он лежит. Если бы не деньги, ему бы сказали сразу. А так позвонили мне. Я знаю, что его брат вы. О втором ничего не слыхала.
— Вы кто? — спросил прокурор и вдруг обнаружил, что голос дает фальцет. Прокашлялся. — Кто вы такие?
— Я тоже. — Катрич насторожился еще больше. — И каков этот брат из себя?
— Первая буква греческого алфавита какая? — с улыбкой ответил тот, что требовал расплатиться с проститутками.
— Молодой. Лет двадцати. Курносый. В черной куртке. Да что я, он, должно быть, еще в больнице. Пойдемте посмотрим.
— Альфа, — промямлил испуганно прокурор.
Человек в камуфляже кивнул:
Поиски «брата» ничего не дали. Ни в регистратуре, ни в коридорах больницы, которые они обошли вдвоем, молодого человека в черной куртке не оказалось. Только дворник, возившийся у ворот, дал разъяснение:
— Молодец! А теперь без шума и пыли расплатись и одевайся. Сил уже нет па твои жировые складки смотреть. Противно.
— Так он укатил. На мотоцикле.
— А зачем? Зачем? — Прокурор дрожащими пальцами отсчитывал купюры. Наконец, сообразив, что в таком состоянии из него никудышный счетовод, просто бросил всю пачку на тумбочку. — Куда?
— Давно? — поинтересовался Катрич.
— Куда-куда, — пробормотал старший. — Домой! Хватит развлекаться. Привет, немытая Россия. В Москву, в Москву. Классику читал?
— Недавно, но очень быстро. Должно, далеко умотал. Логика дворника была своеобразной, однако Катрич согласился с его выводами. Он попросил Фросю:
— Я подданный иностранного государства.
— Пройдите в палату и встаньте у окна. Я выйду на улицу, осмотрюсь.
— И с этим разберемся тоже… — успокоил его альфовец.
Через десять минут, найдя на втором этаже нужное ему окно, он вернулся в больницу. Вызвал Фросю в коридор.
— С чем?
— Спасибо, милая. Ни о чем не волнуйтесь. Я проведу с
— С государством… Штанишки надевай, да. Сумочка твоя?
Жорой эту ночь. Посмотрим, что будет.
— Моя. Но я должен выписаться… И вообще, надо же сообщить, что я улетаю.. Тут много дел.
— Только вы ему не говорите, не пугайте… Катрич засмеялся.
— Ты, когда из Москвы драпал, кому-нибудь сообщил? Нет? Вот и тут не будем… Ножками, топ-топ. Девочки, бай-бай…
— Его испугаешь!
— Просто ему нельзя нервничать.
— Знаешь, что интересно? — спросил Артем у Сергея, когда они вечером расходились но домам.
— Понял. Кстати, Фрося, он очень хороший парень. Учтите. Девушка вспыхнула. Катричу нравилось наблюдать ее смущение, и он улыбнулся.
— Не знаю. — Иванов чувствовал себя не слишком хорошо. После того дождя он действительно слег в постель. Доктор против обыкновения внял просьбе больного и поставил его на ноги за один день, дав лошадиную дозу чего-то горького, размешанного в стакане воды. При этом эскулап честно предупредил Сергея, что чувствовать он себя будет паршиво всю неделю, но работать сможет.
Вернувшись в палату, Катрич сел рядом с братом.
— Соседи той подруги, которая участвовала в передаче, то есть в съемках, все-таки очнулись. Платон тебе не говорил?
— О чем секретничали? — спросил тот подозрительно.
— Не помню, если честно. Теоретически они должны были в себя прийти раньше. Я с этой болезнью…
— Не бойся, Жорик, — Катрич беспечно улыбался. — Если на то пошло, скажу прямо: ты ей нравишься.
— Понятно. Не напрягайся, алкаши очухались не к сроку. Но самое интересное, что они фактически подтвердили слова Алтынина. Брата ее. Девушка была проституткой. С довольно большим стажем работы. Понимаешь?
— Пошел ты! — Лекарев обиженно закрыл глаза.
— То есть…
Катрич подошел к окну. Открыл створку, выглянул наружу. Смерил взглядом высоту. Подумал, что если придержаться рукой за подоконник, то спрыгнуть на землю будет нетрудно.
Около восьми вечера дородная и строгая сестра, сменившая Фросю, вкатила Лекареву укол снотворного, и тот быстро выключился. утонув в забытьи.
— То есть прокурор, с вероятностью девяносто процентов, вызвал к себе на дом или прямо в кабинет, или куда-нибудь еще проститутку. Может, сам пришел. Неважно,
Катрич погасил в палате свет и устроился в шезлонге, который принесли с веранды Для выздоравливающих. Умение не заснуть на дежурстве или в засаде под силу далеко не каждому. Катрич этим качеством обладал в полной мере.
— А какого черта он был в мундире?
— Это ты у него спроси, ему, может быть, так нравилось. — Артем пожал плечами. — Но факт, что это не была взятка или подкуп. Совпало так.
Изредка он вставал, прохаживался по палате, нагибался над постелью брата, ловя его дыхание. Потом подходил к окну и из-за простенка смотрел на улицу. Снова делал несколько шагов по палате. Останавливался у двери, слушал, стараясь уловить какое-нибудь движение в коридоре. Все было тихо, и он возвращался в шезлонг.
— Ты веришь в совпадения? — поинтересовался Сергей. Они спустились в полупустое метро. Дежурная на эскалаторе проводила их усталыми глазами.
Во втором часу ночи он сидел и следил за тем, как покачивался на полу квадрат желтого света, падавшего от уличного фонаря. Внезапно тишину нарушил оглушающий хруст разлетевшегося вдребезги оконного стекла. Вместе со звенящими осколками, падавшими на пол, в палату влетел и закружился на полу черный увесистый шар. Сказать, что Катрич сразу понял, что это такое, было бы неправдой. Тем не менее он стремительно бросился к шару…
— Не очень, хотя допускаю такую возможность. Так что в нашем случае любой ушлый адвокат порвет все обвинение в клочки. По большому счету, даже развратные действия в отношении несовершеннолетних не прищемишь. Очень зыбко.
В другом месте и при других условиях Катрич не сумел бы повторить то, что сделал тогда, в одно мгновение, еще не успев понять: в палату бросили не камень, а гранату.
— Тем более без Алтыниной.
Катрич резко оттолкнулся ногой от пола, в падении схватил тяжелый катыш, перевернулся на спину и через себя швырнул снаряд туда, откуда тот прилетел.
— Теперь ее будет проще найти, я думаю, что даже завтра будет результат.
Утром, когда в следственном эксперименте макет гранаты бросали в окно, у всех, кто пытался отправить его назад, это занимало не менее десяти секунд. Катрич, по самым строгим подсчетам, уложил свои действия в две секунды.
— К пятнице все равно не успеем. Сроки валятся. — В туннеле загрохотал по рельсам поезд. — Впрочем, это не главное. Меня сейчас больше всего интересует, а на кой черт прокурор пытался убежать? Из-за пленки? Или из-за дела этого глупого? Ведь это все яйца выеденного не стоит! От чего он бежал?
Он не успел вскочить на ноги, как на улице ухнул взрыв. Взрыватель сработал в воздухе. Оранжевая вспышка отразилась на потолке рваными полосами света. Лекарев даже не шевельнулся в постели.
Из темноты, толкая перед собой поток теплого воздуха, с ревом вырвался поезд.
Катрич распахнул створку окна, положил руку на подоконник, оттолкнулся и выбросил тело наружу. Сдержав падение рукой, он повис на стене и только потом спрыгнул на землю.
Глава 37
Происшедшее не требовало догадок. Распростертое тело человека в черной куртке лежало на дороге. Осколки взорвавшейся гранаты догнали его, когда он бежал к мотоциклу. Катрич нагнулся над телом, ощупал карманы. Вытащил пистолет и только после этого стал искать пульс.
Из дневников:
Гранатометчик был мертв. Один из самых крупных осколков попал ему в затылок у основания черепа. Попал и мгновенно выбил террориста из крута жизни.
«Все мужские лица сливаются в одно курносое, корявое рыло с блестящей пористой кожей и сальными волосами. Коллективный Ванька или Васька, бр-р-р, уберите его от меня, пожалуйста, арестуйте, заберите в армию, посадите в тюрьму, убейте!»
Во внутреннем кармане кожаной куртки Катрич обнаружил водительские права на имя Матвея Демидовича Осыкн, 1975 года рождения. С фотографии смотрело симпатичное лицо чернявого парня с удивленными глазами.
Мотоцикл марки «Ява» стоял неподалеку, прислоненный к забору, огораживавшему территорию больницы…
— Здравствуй, Люба! — Клиент, распахнув объятья и пританцовывая, двинулся по тротуару. — Люба, Люба, моя ты голуба!
Сорвав на всякий случай со свечи провод зажигания, Катрич вернулся в здание — звонить в милицию…
Люба, высокая крашеная блондинка в короткой юбке, из-под которой выглядывала резинка чулок, брезгливо сморщилась.
САЗОНОВ
— Опять Слюнявый, — вздохнула ее коллега, подпиравшая стену справа. — Не повезло тебе, Любка.
— Иван Васильевич? — Голос, прозвучавший в телефоне, показался Рыжову страшно знакомым, но кому он принадлежал, вспомнить не удавалось.
— И не говори, — выдохнула облако сигаретного дыма Люба. Ткнула окурком в стену и развернулась к радостному клиенту. — Ну что, красавчик, по-быстрому? За двадцать?
— Да, я.
— Нет, Любочка, нет! — Слюнявый, он же Коля-Матроскин, известный всем проституткам Москвы придурок, у которого по несправедливому стечению обстоятельств водились «бабки», пошелестел купюрами. — Сегодня на всю ночку!
И он радостно взвизгнул.
— Это Сазонов, узнаешь?
Коля был не только придурок, он был еще и извращенец. Девочкам, которые с ним работали, иногда неделями приходилось отмываться от той жирной грязи, которой покрывались их тела и пропитывались души. Коля трахал их физически и насиловал морально. Он умел это делать с душой, с размахом. В такие моменты он походил на врача-садиста в концентрационном лагере, которому его узники отданы в безусловную власть. Ко всему прочему он был опасен, как может быть опасен человек, обладающий властью, которую дают деньги, и имеющий нестабильную психику. Такой мог и бритвой полосонуть. Не по горлу, конечно, а по лицу, по груди, животу.
Коля-Матроскин был маньяк. Но маньяк при «бабках», и сутенеры шли на риск, отдавая ему девочек, которые, как известно, товар легко взаимозаменяемый. Не гейши, в конце концов.
— Василь Василич! Вот не ожидал.
Слюнявый любил по-разному. Тут уж как повезет. Мог увезти на квартиру, и тогда девушка проходила кошмар по полной программе, а мог матросить в подворотне, тогда он быстро уставал и все могло кончиться более-менее просто. Судя по тому, что Коля не подкатил на тачке, Любе грозил второй вариант.
— Что поделаешь, это гора с горой не сходятся… Ты можешь сегодня заехать ко мне? Не знаешь куда? Приезжай в «Ком-банк».
— Пошли, пошли, Любочка…. — Слюнявый грубо хватал проститутку, подталкивая к забору, огораживающему какую-то стройку. В досках был лаз. Там, среди железобетонных панелей, обычно проходило то, что называется «по-быстрому». Сторож получал мзду и не выпускал овчарок на охрану территории, предпочитая попивать чаек и рассматривать порнографические журналы. Тут, на этой улице, все пропиталось, насытилось словом «порно». Каждый угол, каждая стена, каждый забор несли на себе отпечаток нездоровой страсти, заполняясь надписями известного содержания, рисунками и просто бумажными объявлениями. — Давай, давай… Сегодня будет по полной. Да, Любочка!
— Ты разве там?! — Открытие было столь неожиданным, что ничего другого Рыжов сказать не мог. — Какими судьбами?
Слюнявый получил свою кличку за то, что в моменты возбуждения пускал слюну, брызгал ею. Это, впрочем, были не самые противные черты Коли.
Матроскин разложил Любочку на каких-то удобных железобетонных конструкциях, заботливо подстелив ей под спину свою куртку.
— Я думал, в прокуратуре известно все. Разговор не телефонный. Жду в одиннадцать. Тебя проведут.
— Сейчас, сейчас… — шептал он, стаскивая с себя брюки. Для начала Слюнявый любил миссионерскую позицию.
Генерал-майор Василий Васильевич Сазонов долгое время возглавлял Придонское управление внутренних дел. Это был высоко классный специалист с академическим образованием, прошедший все ступени службы — от простого сыщика до генеральских погон.
— Может, пойдешь погуляешь? — неожиданно поинтересовался спокойный и глубокий мужской голос.
Впрочем, ни ум, ни высшее образование не помогли Сазонову удержаться на высоком месте. Выдвиженец новых демократических властей, он погорел на своей уверенности в праве принимать решения самому, нс ориентироваться на телефонные советы с начальством, не заставлять других думать за себя.
Коля замер. Потом покрутил головой и обнаружил рядом с голой Любочкой, дрожащей на холодной панели, черную фигуру, сидящую на корточках.
— Что? — не поверил своим ушам Слюнявый. Этот вопрос был задан тем самым тоном, после которого дворовая шпана обычно начинает драку. — Что?!
Обрушилась карьера до смешного просто, как рушилось все, к чему прикасалась рука ублюдочной российской демократии девяностых годов двадцатого века.
— Погуляй, — снова повторил мужчина.
В станице Рогозинской обокрали храм Всех Святых.
— Ах ты, сука. — Голос у Коли был как у обиженного ребенка. Удивленный бесцеремонным хамством, с каким взрослые обычно вмешиваются в его жизнь.
Церковь, построенная в конце прошлого века, без малого семьдесят лет провела в положении страстотерпца: революция низвела чертоги Господни до уровня богадельни. Сперва здесь располагалась трудовая колония для малолетних преступников, позже — зернохранилище колхоза «Красный прогресс». Стены, возведенные на яичной кладке, устояли под натиском погодных невзгод, но изрядно облупились: штукатурка отслоилась, осыпалась, обнажив красную твердь кирпича, спрессованного и обожженного на совесть. Купола давно проржавели, покрытие их обвалилось, и над храмом живым укором нынешней цивилизации чернели мертвые ребра маковок.
Слюнявый подхватил штаны, застегнул их на поясе, сунул руку в карман. В ночной темноте тускло сверкнула бритва. Любочка начала осторожно подтягивать носом, вовсю захлебываясь слезами.
— Дурак ты, Матроскин, — сказала черная фигура. Смачно щелкнул затвор. — Дурак. И проживешь недолго.
Одним из первых шагов демократических властей в Придон-ске стало возвращение бывшей церковной собственности ее нынешним правонаследникам. Церковь, отбросив христианское смирение, взялась за восстановление своих богатств. Из дома бывшего митрополита по настоянию владыки выселили городскую публичную библиотеку. Книги, бережно собиравшиеся ревнителями руйской словесности, перетащили в подвалы кинотеатра «Заря», где их намеревались хранить до момента, когда новая власть повернется лицом к культуре. Однако светлое время не настало, и достояние библиотеки выкинули на улицу новые арендаторы подвала — фирма «Стильная мебель».
Коля замер, понимая, что сейчас из темноты на него смотрит ствол.
Церковь Всех Святых восстанавливали ударными темпами. Бригады штукатуров и медников, гранитчиков и иконописцев, за большие деньги работая день и ночь, уложились в установленный епархиальным начальством срок. Храм воссиял на Крестовом холме золотом пяти куполов и девственной белизной стен.
— Ты мне, сука, за все заплатишь, — прошипел Слюнявый, и Любочка всхлипнула, понимая, что он обращается к ней. Тот факт, что его унизили на глазах у проститутки, был для Коли хуже смерти. Хотя помирать, опять же на глазах у той, кого он чуть не оттрахал, Матроскин тоже не собирался. — За все заплатишь. Падла.
Новую утварь и иконы привезли из патриарших мастерских, но и прихожане сделали церкви несколько ценных подарков. Профессор Придонского университета Иван Петрович Мирликийский преподнес архиерею старинное евангелие, оправленное в пудовый серебряный оклад. Художник Храпов отказал храму икону шестнадцатого века, до революции считавшуюся чудотворной, а после революции отнесенную к пропавшим без вести. Именно эти ценности и исчезли из храма.
Он сделал несколько шагов спиной вперед и будто вытек через дыру в заборе.
Ограбление произошло за два дня до освящения церкви. Пикантность происшествия была в том, что на торжества собирались приехать представитель патриархата митрополит Валентин, губернатор области Куперман, мэр Придонска демократ Ильченко.
Любочка испуганно косилась на свою новую проблему и всхлипывала.
Получив сообщение о краже, Сазонов сам немедленно выехал в Рогозинскую и появился в церкви задолго до того, как туда прибыли сотрудники райотдела. По заведенному для себя правилу Сазонов начал с осмотра места происшествия. Для этого ему пришлось подождать, пока освободится священник отец Никодим, статный красивый мужчина с аккуратной черной бородкой и блестящими карими глазами.
— Неоконченный техникум, Люба, — сказал человек. — Это неоконченный техникум и желание заработать на лохах, которым обычные бабы не дают.
В момент, когда приехал Сазонов, отец Никодим отпевал покойного в небольшой деревянной часовне, временно сооруженной рядом с храмом. В часовне теснились родные и близкие покойника. Гроб с телом стоял перед аналоем на специальном постаменте. Священник читал заупокойную молитву. Несколько старушек неверными жидкими голосами тянули: «Аллилуйя». Жарко горели свечи. Отец Никодим, должно быть, сладко позавтракал, и его клонило в сон. Иногда, выгадав момент, он томно зевал, прикрывая рот ладонью.
— Борис Борисович? — Люба удивленно приподнялась на локте.
— Прогулял ночку попик, — негромко сказал Сазонову приехавший с ним лейтенант Пинаев.
Было слышно, как человек вздохнул, достал пачку сигарет. Вспыхнула зажигалка, выхватив на мгновение из темноты усатую физиономию, прищуренные глаза и лицо, располосованное сетью морщин.
— Циц, охальник! — шикнула на него старуха, стоявшая рядом. — Батюшке судия только Господь Бог!
— Он самый, Любовь Игоревна. Что называется, сколько лет, сколько зим.
— Ты что, гад… — Люба вскинулась и зашипела. — Ты что, гад, сволочь, мент, падла, меня убить хочешь?! Что я тебе сделала? За что? Он же меня на куски порежет! Ты что, гад, не понимаешь этого?! Сволочь ты!
— Понял, бабуся, — прошептал Пинаев, — и каюсь.
Человек в темноте молчал, только огонек сигареты изредка вспыхивал ярким светлячком.
— По-моему, у тебя проблемы, Люба, — наконец сказал гость. — А все из-за неоконченного техникума и этих развесистых сказок, которыми тебя кормила подруга.
Отслужив заупокойную, отец Никодим подошел к Сазонову.
— Пошел ты! — Люба села, укуталась в куртку Слюнявого.
— Как я понял, вы ко мне, господа?
— Я-то пойду, но проблемы, Любовь Игоревна, проблемы, они не уйдут. — Человек сделал вид, что собирается уйти.
— Куда, куда?! — Люба испуганно схватила его за руку. — Чего надо-то?
— Да, мы из милиции.
— Как всегда. — Борис Борисович снова присел на корточки. — Поговорить. Кстати, ты бы оделась, а то голый одетого не понимает.
Пока Люба натягивала чулочки, юбку и полупрозрачную блузку, человек слез с панелей, размял затекшие ноги и продолжил свои неторопливые нотации.
Священник рассказал все, что знал о хищении. Ночью несколько вооруженных бандитов напали на сторожа, унесли ценности и скрылись, бросив связанного стража на пороге храма. Утром его обнаружил пришедший на службу дьякон.
— Фамилия сторожа? — поинтересовался Сазонов.
— Вот ведь что забавно, Люба. Девка ты была очень даже видная. Крепкая. И вроде бы не дура, но нет же, купилась на байки о безбедной жизни. Мол, только ноги надо раздвигать умеючи и будешь в шоколаде. Главное, лоха найти, а дальше пойдет-поедет. Только лохи, которые с «бабками» и не уроды, они ведь на простой перепихон не ведутся. Да. Их еще развести надо. На разговоры, на чувства, ключик к каждому подобрать. А они чувствительные к фальши, эти лохи, чувствительные. Да и врать ты, Люба, не умеешь.
— Не знаю, -признался священник. — Зовут Аркадий Иванович.
— Где он сейчас?
— Кончай, а? — проворчала Люба. — Лучше сигаретку дай.
— Отпущен домой. Такое потрясение…
Человек прикурил еще одну сигарету, протянул проститутке.
— Адрес!
— И вот, раз-два, ты уже на панели, — как ни в чем не бывало продолжил Борис. — Один раз села и не слезть. Потому что самый крутой лох при «бабках», которого ты попыталась развести, оказался твоим сутенером. Грустно это все, Люба. Грустно. Понимаешь? И все могло бы пойти по-другому, даже сейчас еще может…
— Простите, не интересовался. Знаю, снимает угол.
— Кончай! Тоже мне, вербовщик. Я тебе не пастор Шлак, а ты не Штирлиц. Я за ночь побольше твоего получаю. Хочешь, могу в долг дать?
— У кого?
— Ты меня знаешь. Я взяток не беру.
Священник пожал плечами.
— Тогда давай к делу! Время деньги.
— У кого-то из прихожан.
Чтобы найти сторожа, Сазонову потребовалось десять минут. Первая попавшаяся ему женщина сразу сказала:
— Церковный сторож? Он квартирует у Чечулиных. Грузный мужчина с круглой лысой головой стоял спиной к двери, согнувшись над чемоданом, который лежал на кровати. Сазонов стукнул согнутым пальцем о косяк открытой двери.
— Можно?
Мужчина порывисто обернулся и быстро захлопнул крышку чемодана. Их глаза встретились.
— К делу так к делу, — легко согласился Борис. — Вот эта девочка тебе знакома?
— Фролов! — Сазонов не скрыл удивления. — Чебухло! — И тут же предупредил: — Только без глупостей!
Он протянул Любе фотографию и подсветил огоньком зажигалки.
Рослый Пинаев, поняв, что генерал назвал сторожа по блатной кличке и знает его давно, сразу вошел в комнату, готовый к любой неожиданности.
— Нет.
— Сазонов! — растерянно произнес Фролов и опустился на кровать, безвольно положил руки на колени. — Вяжи, начальник! Вот уж правда: не повезет, так на родной теще триппер поймаешь!
— А если подумать? — Борис не убрал фотографии.
— Кто ж тебя, такого волка, в сторожа взял, Фролов?
— Ну, если подумать, то это Юлька. Только мы с ней не часто пересекались, она все больше по верхам рулит. Со мной не в одной весовой категории. Так что особенных откровений не жди…
— Мало ли дураков, господин генерал. Не все ж такие бдительные, как вы…
— Жалко, что так… — протянул человек. — Жалко. У меня, впрочем, другая информация была. Но, вероятно, обманули. Да. Я, конечно, пойду, милая, пойду.