— Правильно, но не вы ли оскорбляли мавра, сеньора Мотрил я, и здесь, и в других местах? Ведь он, если не ошибаюсь, комендант дворца, а чтобы вы поняли, как он к вам относится на самом деле, скажу, что это он дал приказ арестовать вас у городских ворот и бросить в тюрьму. По-моему, опасаться надо не фаворитки, а фаворита.

— Да, уступи мне на время твой дом в предместье Сент-Антуан, но чтоб он был совершенно чист и пуст, и никакой фривольности в убранстве, понимаешь?

Аженор был немного суеверен, он охотно соглашался с теми уступками, которые сознание всегда оказывает влюбленным; повернувшись к старухе, он сказал:

— Для добродетельной особы?

— Если она улыбнется, я пойду. Старуха улыбнулась.

— Да, Носе, для добродетельной.

— Передайте донье Марии, что я приду, — обратился Аженор к мамке. — В половине восьмого я буду в часовне.

— Тогда почему бы вам не нанять дом в городе, монсеньер? У этих домов в предместьях ужасно дурная слава, предупреждаю вас.

— Хорошо… А я буду ждать вас с ключом от двери. Прощайте, сеньор Аженор, до свидания, любезный оруженосец.

— Особа, которую я хочу там поселить, не знает даже, что такое дурная слава, Носе.

Мюзарон кивнул в ответ; старуха ушла.

— Черт возьми, примите по этому поводу мои самые искренние поздравления, монсеньер.

— Так вот, писем для коннетабля не будет, — обернувшись к Мюзарону, сказал Аженор, — ведь мавры могут схватить тебя и отобрать их. Ты передашь коннетаблю, что война объявлена и надо начинать военные действия. Деньги у тебя есть, не жалей их, чтобы добраться как можно скорее.

— Но никому ни слова, хорошо, Носе?

— А как же вы, сеньор? В конце концов, вполне возможно, что вас и не убьют.

— Безусловно.

— Мне ничего не нужно. Если меня обманут, я пожертвую своей жизнью, полной страданий и разочарований, которая мне наскучила. Если, наоборот, донья Мария поможет мне, то она найдет для меня лошадей и провожатых. Езжай, Мюзарон, езжай сию минуту, пока они следят за мной, а не за тобой; они знают, что я остаюсь, именно это им и нужно. Поезжай, конь у тебя добрый, храбрости тебе не занимать. Я же остаток дня посвящу молитвам. Ступай!

Этот план, сколь бы он ни казался рискованным, в их положении был весьма разумным. Поэтому Мюзарон с ним согласился, правда, не столько из любви к своему хозяину, сколько из-за убедительности его доводов.

— И ни цветов, ни эмблем, пусть снимут все рискованные картины. А зеркала и панно там какие?

Спустя четверть часа после принятого решения Мюзарон отправился в путь и без труда выбрался из города. Аженор, как и обещал, помолился, а в половине восьмого пришел в часовню.

— Зеркала и панно могут остаться, монсеньер, все очень пристойно.

Старуха уже поджидала его, она жестом показала, что надо спешить, и, открыв небольшую дверь, увлекла за собой рыцаря.

Пройдя длинную анфиладу коридоров и галерей, Аженор вошел в низкую, полутемную залу, которую окружала увитая цветами терраса.

— В самом деле?

Под неким подобием балдахина сидела женщина с рабыней, которая была отослана прочь, едва появился рыцарь.

— Да, чистейший стиль Ментенон.

Введя рыцаря в залу, старуха из деликатности удалилась.

— Благодарю вас за точность, — сказала Молеону донья Мария. — Я знаю, что вы были великодушны и храбры. Мне захотелось отблагодарить вас после того, как, если судить поверхностно, поступила с вами вероломно.

— Ну, тогда оставим панно, ты мне за них отвечаешь?

Аженор ничего не ответил. Ведь он пришел потому, что его пригласили говорить об Аиссе.

— Монсеньер, мне все же не хотелось бы брать на себя такую ответственность, я ведь не добродетельная особа, а может быть, для пущей добродетели их соскоблить совсем?

— Подойдите ближе, — попросила донья Мария. — Я так сильно привязана к дону Педро, что, защищая его интересы, была вынуждена нанести вред вашим, но меня оправдывает любовь, вы сами любите и должны понять меня.

— Ба, Носе, ради одного дня не стоит, ведь это какие-нибудь мифологические сюжеты?

Мария была близка к цели их свидания. Однако Аженор ограничился поклоном и упрямо молчал.

— Гм, — произнес Носе.

— Теперь, господин рыцарь, когда мои дела улажены, мы будем говорить о ваших, — предложила Мария.

— Впрочем, ведь на это нужно время, а у меня всего несколько часов. Отдай мне ключи.

— Каких? — спросил Аженор.

— О тех, что волнуют вас сильнее всего.

— Я только схожу к себе, и через четверть часа они будут у вашего высочества.

Аженор, видя искреннюю улыбку и приветливость доньи Марии, слыша ее сердечные, убедительные слова, почувствовал себя обезоруженным.

— Ну, сядьте же вот сюда, — сказала чаровница, указывая ему место рядом с собой.

— Прощай, Носе, твою руку. Но ни слежки, ни любопытства — советую и прошу.

Рыцарь покорно подчинился.

— Монсеньер, я еду на охоту и вернусь, когда ваше высочество позовет меня.

— Вы думали, что я ваш враг, но ошиблись, — сказала молодая женщина, — и, чтобы это доказать, я готова оказать вам столь же важные услуги, что вы оказали мне.

Аженор с удивлением смотрел на нее. Но Мария Падилья продолжала:

— Ты достойный товарищ, прощай, до завтра! Уверенный, что у него теперь есть подходящий дом, чтобы поместить дочь, регент тотчас же написал госпоже Дерош второе письмо и послал за ней берлину; он приказал прочесть Элен письмо, не показывая, и привезти девушку. Письмо содержало следующее:

— Конечно, важные… Разве не вы были моим славным защитником в дороге, моим добрым невольным советчиком?

— Совсем невольным, потому что я даже не знал, с кем говорю, — ответил Аженор.

«Дочь моя, подумав, я решил, что Вы должны быть рядом со мной. Будьте любезны, не задерживаясь ни на мгновение, последовать за госпожой Дерош. По приезде в Париж Вы получите от меня известия.

— Зато я сумела принести пользу королю, передав ему сведения, которые вы мне сообщили, — с улыбкой прибавила Мария Падилья. — И не отрицайте, что вы мне очень помогли.

— Хорошо, мадам, я вам помог… Но вы…

— Уж не считаете ли вы, что я не могу быть вам полезной? О, шевалье, вы сомневаетесь в моей благодарности!

Ваш любящий отец».

— Может быть, мадам, вы и хотели бы мне помочь, я не спорю.

— Я хочу и могу. Представьте себе, например, что вас не выпустят из Сории.

Элен, когда госпожа Дерош прочла ей это письмо, стала всячески сопротивляться, умолять, плакать, но на этот раз все было напрасно, и ей пришлось подчиниться. Вот тут-то она и воспользовалась тем, что ее на минуту оставили одну, и написала Гастону письмо, которое мы с вами уже прочли, и попросила крестьянина отвезти его. Потом она уехала, с горечью расставшись с жилищем, ставшим дорогим ей, потому что она надеялась здесь обрести своего отца и потому что сюда приходил к ней возлюбленный.

Аженор вздрогнул.

— А я помогу вам выбраться из города.

Что же касается Гастона, то, как мы уже рассказывали, получив письмо, он поспешил к заставе. Когда он туда прибежал, едва светало. Проехало немало экипажей, но ни в одном из них Элен не было. Постепенно холодало, и надежда покинула молодого человека. Он вернулся в гостиницу; ему оставалось надеяться только на то, что там его ждет письмо. Когда он шел через сад Тюильри, било восемь часов. В это самое время Дюбуа, держа под мышкой портфель, с победным видом вошел в спальню регента.

— Сделав это, мадам, вы принесли бы пользу не столько мне, сколько королю, так как избавили бы его от обвинений в измене и трусости.

— Я согласилась бы с вами, если вы были бы просто послом, которого здесь никто не знает, и приехали бы в Сорию с политической миссией. Ведь тогда вы могли бы вызывать ненависть или подозрения только у короля, — возразила молодая женщина. — Но подумайте сами, нет ли у вас в Сории другого врага, вашего личного врага?

Аженор явно смутился.

XX. ХУДОЖНИК И ПОЛИТИК

— Вы должны бы понимать, если это так, — продолжала донья Мария, — что ваш враг, одержимый злобой против вас, ничего не сказав королю, заманит вас в западню, чтобы отомстить вам, а король останется непричастным к этой мести. Это будет легко доказать вашим соотечественникам в том случае, если дело дойдет до объяснений. Поэтому, шевалье, помните, что здесь вы представляете не только ваши собственные интересы, но интересы дона Энрике де Трастамаре.

У Аженора вырвался тяжелый вздох.

— А, это ты, Дюбуа? — сказал регент, увидев своего министра.

— Ага! По-моему, вы меня поняли, — воскликнула Мария. — Ну хорошо, а если я избавлю вас от опасности, которая может вам угрожать при встрече с вашим врагом?

— Да, монсеньер, — ответил Дюбуа, вытаскивая бумаги из портфеля, — ну как, наши бретонцы вам по-прежнему милы?

— А что это за бумаги? — осведомился регент, несмотря на вчерашний разговор, а может, именно благодаря ему, чувствовавший тайную симпатию к Шанле.

— Вы сохранили бы мне жизнь, мадам, что само по себе великое благо, но я даже не могу сказать, был бы я признателен вам за ваше великодушие.

— О, пустяки, — ответил Дюбуа, — во-первых, небольшой протокол вчерашней встречи шевалье де Шанле и его светлости герцога Оливареса.

— Почему же?

— Так ты подслушивал? — спросил регент.

— Потому что мне не дорога моя жизнь.

— О Господи, а что я должен был делать, монсеньер?

— Вам не дорога ваша жизнь?

— И ты слышал…

— Все. Итак, монсеньер, что вы думаете о притязаниях его католического величества?

— Да, — сказал Аженор.

— Наверное, у вас большое горе, не так ли?

— Я думаю, что, может быть, им располагают без его согласия.

— Вы правы, мадам.

— А что если я знаю о вашем горе?

— А кардинал Альберони? Черт возьми, монсеньер, посмотрите, как этот молодец распоряжается Европой! Претендент на престол Англии, Пруссия, Швеция и Россия рвут Голландию на куски, Священная империя возвращает Неаполь и Сицилию, великое герцогство Тосканское отходит сыну Филиппа V, Сардиния — герцогу Савойскому, Коммакьо — папе, а Франция — Испании. Ну что же, надо сказать, для плана, задуманного звонарем, достаточно грандиозно.

— Вы, знаете?

— А что если я покажу вам причину вашего горя?

— Дым все эти проекты, — прервал его герцог, — а планы — пустой сон.

— Вы? Неужели вы можете сказать мне… можете дать увидеть…

Мария Падилья подошла к террасе, которая была занавешена шелковыми шторами.

— А наш бретонский комитет, — спросил Дюбуа, — тоже дым?

— Смотрите же! — сказала она, отдернув штору.

Внизу можно было увидеть другую террасу, которую от верхней отделял массив апельсинных, гранатовых деревьев и олеандров. На этой террасе, среди цветов, качалась в пурпурном гамаке женщина, озаренная золотыми лучами заходящего солнца.

— Вынужден признать, что он существует в действительности.

— Видите? — спросила донья Мария.

— Аисса! — восторженно вскричал Молеон, сложив на груди руки.

— А кинжал нашего заговорщика тоже сон?

— Да, дочь Мотриля, — подтвердила донья Мария.

— О, вы правы, мадам, это она, счастье моей жизни! — снова вскричал Молеон, пожирая глазами пространство, отделявшее его от Аиссы.

— Да, совсем близко и очень далеко, — усмехнулась донья Мария.

— Нет, я должен даже сказать, что у него, как мне показалось, весьма надежная рукоятка.

— Неужели вы смеетесь надо мной, сеньора? — с тревогой спросил Аженор.

— Хотел бы я на это поглядеть!

— Господь меня сохрани, господин рыцарь! Я только говорю, что в эту минуту Аисса являет собой образ счастья. Нам часто кажется, что стоит лишь протянуть руку, чтобы его коснуться, а оказывается, мы отделены от него какой-то незримой, но непреодолимой преградой.

— Дьявольщина! Вы, монсеньер, жаловались, что в прошлом заговоре у всех его участников вместо крови была розовая водичка, так на этот раз вам, кажется, угодили. Эти лихо принялись за дело!

— Увы, я знаю это: за ней следят, ее держат под стражей.

— Дело за тобой. Сейчас половина двенадцатого, обед в полдень. Я тебя приглашаю поесть с нами.

— И она заперта, сеньор француз, за крепкими решетками с прочными замками.

— А как же капитан?

— Ну как мне привлечь ее внимание, сделать так, чтобы она меня увидела? — воскликнул Аженор.

— А знаешь ли, — произнес задумчиво регент, — что у шевалье де Шанле очень сильная натура?

— И для вас даже это стало бы великим счастьем?

— Капитан? Да он в твою сторону и не поглядит!

— Высшим!

— О, вот это прекрасно! Вам не хватает только восхищаться этим молодцом! О, я-то вас знаю, монсеньер, вы на это способны.

— Хорошо, я вам его подарю. Донья Аисса вас не видела, если бы она вас увидела, ей стало бы еще больнее, потому что протягивать друг другу руки и посылать воздушные поцелуи — для влюбленных слабое утешение. Добейтесь большего, господин рыцарь.

— Согласен, черт побери, — сказал молодой человек. — Я как раз собирался пообедать куском baccala 79.

— Но почему души такой закалки всегда попадаются правителям среди врагов и никогда — среди сторонников?

— Но что же мне делать? Скажите, мадам, умоляю вас! Приказывайте мне или лучше дайте совет.

— Видите вон ту дверь? — спросила донья Мария, показывая на выход с террасы. — Вот ключ от нее, он самый большой из трех в этой связке. Вы спуститесь на этаж ниже, там длинный коридор — он похож на тот, которым вы шли сюда, — что выводит в соседний сад, где деревья достигают террасы доньи Аиссы. Ага, по-моему, вы уже догадываетесь…

— Фу! — фыркнул боцман. — Такой гадости у нас и корабельный пес есть не станет!

— Ах, монсеньер, потому что ненависть — это страсть, а преданность часто основана на низости. Но не угодно ли вам, монсеньер, оставить философские вершины и спуститься на грешную землю, поставив две подписи?

— Мадонна! — воскликнул молодой рыбак. — В таком случае немало найдется христиан, которые рады были бы стать корабельными псами на твоей шхуне!

— Да, да, — сказал Молеон, жадно впитывая каждое слово, слетающее с уст доньи Марии.

— Какие? — спросил регент.

И, взяв под руку боцмана, он отправился вместе с ним вдоль по набережной к Маране.

— Во-первых, нужно одного капитана сделать майором.

Там у дебаркадера качался ялик. Охранял его только один матрос, но боцман засвистел в свою дудку, и сейчас же прибежали трое других, вскочили в лодку, а за ними боцман с молодым рыбаком.

— Решетка сада заперта, но ключ от нее в связке, — продолжала она. — Проникнув в сад, вы окажетесь ближе к донье Аиссе, потому что сможете подойти к террасе, где она сейчас качается в гамаке, хотя влезть туда по отвесной стене нельзя. Но вы сможете окликнуть вашу возлюбленную и поговорить с ней.

— Капитана Ла Жонкьера?

— На «Ранер»! Живей! — приказал на плохом английском боцман, садясь за руль.

— Благодарю, благодарю вас! — воскликнул Молеон.

— О нет, этого негодяя мы повесим, как только в нем минет надобность, а пока мы его прибережем.

Матросы налегли на весла, и легкое суденышко заскользило по воде.

— Я вижу, вы повеселели, это уже лучше! — сказала донья Мария. — Но тем не менее есть опасность, что вашу беседу на расстоянии могут подслушать. Я предупреждаю вас об этом, хотя Мотриля во дворце нет, он вместе с королем на смотре войск, что прибыли к нам из Африки, и вернется не раньше половины десятого — десяти, а сейчас только восемь.

— И кто же этот капитан?

Спустя десять минут оно причалило к трапу левого борта «Ранера».

— Целых полтора часа! О, мадам, прошу вас, умоляю, скорее дайте мне этот ключ!

— Один храбрый офицер, которого монсеньер видел с неделю назад в одном порядочном доме на улице Сент-Оноре.

Боцман сказал правду. Ни капитан, ни его помощник, казалось, даже не заметили, что на борт ступил посторонний человек. Все уселись за стол, и так как рыбы наловили много, один из матросов, провансалец родом, приготовил буйабес; трапеза оказалась еще лучше, чем обещал боцман.

— О, для того, кто потерял голову, времени не существует. Дайте угаснуть последнему лучу солнца, который еще золотит небо, — это будет через нескольких минут. И, кстати, если хотите, я вам еще кое-что скажу, — улыбнулась она.

— Что ты хочешь этим сказать?

Мы должны признаться, что три блюда, последовавшие одно за другим и орошенные полбутылкой калабрийского вина, оказали благоприятное воздействие на расположение духа молодого гостя.

— Скажите.

— Я вижу, мне нужно, монсеньер, освежить вашу память, вы ведь так забывчивы.

— Я думаю, отдать ли вам и третий ключ — Мотриль сделал его для короля дона Педро, — который я раздобыла с большим трудом.

За десертом на палубе показался капитан в сопровождении помощника и, гуляя, приблизился к носовой части маленького судна. Матросы встали, но капитан подал знак, чтобы все снова сели за стол.

— Ну, говори же, негодник, с тобой никогда до дела не доберешься.

— Для короля дона Педро! — содрогнулся Аженор.

— Прошу прощения, капитан, — обратился к нему боцман, — у меня есть к вам одна просьба.

— Да, — ответила Мария. — Вы знаете, это ключ от двери, которая выходит на очень удобную лестницу, что ведет прямо на террасу, где в эти мгновения Аисса, вероятно, мечтает о вас.

— В двух словах: неделю тому назад, как я уже сказал, переодевшись мушкетером, монсеньер вышел из дворца через заднюю дверь, выходящую на улицу Ришелье, в сопровождении Носе и Симиана.

— Чего ты хочешь? Говори, Джованни, — сказал, улыбаясь, капитан Скиннер.

Аженор даже вскрикнул от радости.

— Да, верно. Ну и что же произошло на улице Сент-Оноре? Посмотрим!

— Не я хочу, капитан, а один мой земляк, которого я подцепил на палермской улице и пригласил с нами пообедать.

— И как только за вами захлопнется дверь, — продолжала донья Мария, — вы сможете полтора часа беседовать наедине с дочерью Мотриля, не боясь, что вас застигнут врасплох. А если придут король с Мотрилем — попасть на террасу можно только через дом, — у вас будет надежный и свободный путь к отступлению.

— Вы хотите это знать, монсеньер?

— Вот как! И где же он, твой земляк?

Аженор упал на колени и осыпал поцелуями руку благодетельницы.

— Да, доставь мне удовольствие.

— Он здесь, капитан.

— Мадам, потребуйте от меня мою жизнь в ту минуту, когда она вам понадобится, и я отдам ее вам! — воскликнул он.

— Не могу ни в чем отказать вашему высочеству.

— Благодарю вас, но приберегите ее для вашей возлюбленной, сеньор Аженор. Солнце зашло, через несколько минут совсем стемнеет, у вас остается всего час. Ступайте и не выдавайте меня Мотрилю.

— Тогда говори.

— О чем он просит?

Аженор устремился на маленькую лестницу террасы и исчез.

— Монсеньер ужинал в этом доме на улице Сент-Оноре.

— Сеньор француз, — закричала ему вслед донья Мария, — через час ваша заседланная лошадь будет стоять у дверей часовни, но Мотриль не должен ни о чем догадываться, а не то мы оба пропали!

— О большой милости, капитан.

— Я вернусь через час, обещаю вам, — послышался голос удалявшегося рыцаря.

— По-прежнему с Носе и Симианом.

— Какой?

XXII. ВСТРЕЧА

— Позвольте ему выпить за ваше здоровье.

— Нет, вдвоем с дамой. Носе и Симиан тоже ужинали, но каждый у себя.

На нижней террасе дворца — она примыкала к покоям ее отца и комнатам девушки — в задумчивости сидела Аисса; томная и мечтательная, как истинная дочь Востока, она дышала вечерней прохладой, провожая взглядом последние отблески заката.

Когда солнце зашло, ее взгляд устремился на великолепные сады дворца, словно поверх стен и деревьев она хотела что-то отыскать за горизонтом, который когда-то еще открывался перед ней. Это было живое воспоминание, не подвластное ни пространству, ни времени, которое зовется любовью, иначе говоря, вечной надеждой.

— Решено, — сказал капитан. — Мне это пойдет на пользу.

— Продолжай.

Она мечтала о ярко-зеленых и обильных, благоуханных полях Франции, о роскошных садах Бордо, под спасительной сенью которых пережила самое сладостное событие в своей жизни; а так как во всем, над чем он задумывается, ум человеческий отыскивает печальное или радостное сходство, Аисса сразу же вспомнила сад в Севилье, где она впервые осталась наедине с Аженором, говорила с ним, сжимала его руку, которую сейчас ей страстно захотелось сжать снова.

— Ура капитану! — дружно закричали матросы. Скиннер приветственно кивнул.

Мысли влюбленных таят непостижимые загадки. Подобно тому как в голове безумцев крайности чередуются с бессвязной быстротой снов, так и улыбку любящей девушки сменяют иногда, словно улыбку Офелии, горькие слезы или мучительные рыдания.

— Итак, монсеньер ужинал и уже приступил к десерту, как вдруг один бравый офицер, по-видимому ошибившись, стал так стучать в двери этого дома, что монсеньер, потеряв терпение, вышел на улицу и несколько грубо обошелся с наглецом, так бесцеремонно потревожившим его. Этот наглец, по натуре своей отнюдь не смиренный, схватился за шпагу, в ответ монсеньер, который никогда не задумается лишний раз, прежде чем совершить очередное безумство, обнажил рапиру и скрестил с ним клинок.

— Как зовут твоего земляка? — спросил он.

Захваченная воспоминаниями, Аисса улыбнулась, вздохнула и заплакала. Она, наверное, разрыдалась бы, если бы на каменной лестнице не послышались торопливые шаги.

— Ей-Богу, не знаю, — отвечал Джованни.

Аисса подумала, что это вернулся Мотриль, который спешит — он изредка так делал — застигнуть ее врасплох за самыми нежными мечтаниями; у этого человека, проницательного до ясновидения, ум, подобный адскому факелу, пылал, освещая все окрест, и оставлял во мраке лишь его мысль, непостижимую, глубокую и всесильную.

— Ну и чем кончилась эта дуэль? — спросил регент.

— Меня зовут вашим покорным слугой, ваша милость, — отозвался молодой человек, — и я бы очень хотел, чтобы вы звались моим хозяином.

И все-таки Аиссе показалось, что это не его походка, а шум доносится не с той стороны, откуда всегда появлялся Мотриль.

— А тем, что регент получил царапину на плече, а противнику нанес прекрасный удар и проткнул ему грудь.

— О-о! Да ты остер, малый!

Тогда она, задрожав, вспомнила о короле, которого совсем перестала бояться, вернее, забыла после приезда доньи Марии. Ведь лестницу, откуда доносился шум, Мотриль устроил для своего суверена как потайной ход.

— Но рана не опасная, надеюсь? — с интересом осведомился регент.

— Вы так думаете, ваша милость?

Поэтому Аисса поспешила — нет, не вытереть слезы: это было бы воспринято как пошлая скрытность, до которой не могла бы опуститься ее гордость, — но отогнать от себя слишком нежное воспоминание, чтобы его не заметил враг, что сейчас предстанет перед ней. Если это Мотриль, то ее оружием станет воля, если король — то кинжал.

— Нет, к счастью, клинок скользнул вдоль ребра.

— Уверен, — отвечал капитан.

И она с притворным равнодушием повернулась спиной к двери, как будто в отсутствие Аженора ничто — ни радость, ни угрозы — не могло ее взволновать; она готовилась выслушать суровые слова и заодно прислушивалась к зловещим шагам, что вызывали в ней трепет.

— О, прекрасно!

— А ведь никто этого не замечал с тех самых пор, как матушка говорила мне это в бытность мою сосунком.

Вдруг она почувствовала, как ее шею обняли две железные руки; она закричала от гнева и отвращения, но к ее губам уже припали чьи-то жаждущие уста. Тогда, больше по трепетной дрожи, пробежавшей по ее жилам, чем по взгляду, который она бросила на него, Аисса узнала Аженора, на мраморном полу стоявшего на коленях у ее ног.

— Но это еще не все.

— Но у тебя все-таки есть и другое имя, кроме имени моего покорного слуги?

— Как это?

— Целых два, ваша милость.

Аисса с трудом смогла подавить крик радости, который опять сорвался с ее уст, облегчая девушке душу. Она встала, не выпуская из объятий возлюбленного, и, сильная, словно молодая пантера, которая несет свою добычу в густые заросли Атласских гор, повлекла за собой, прямо-таки вынесла Аженора на лестницу, чей таинственный мрак скрыл счастливых любовников.

— Какие же?

Комната Аиссы, окна которой были занавешены длинными шторами, находилась у подножия лестницы; Аисса бросилась в объятья возлюбленного. Свет небес не проникал сквозь плотные шторы, ни один звук не достигал сюда сквозь обитые коврами стены, и несколько минут были слышны лишь жадные поцелуи и пылкие вздохи. Длинные черные косы Аиссы, рассыпавшись в порыве любви, словно кисеей укрывали любовников.

— Кажется, монсеньер имел уже основание не любить этого офицера.

Чуждая нашим европейским нравам, не ведающая искусства возбуждать желания кокетливым сопротивлением, Аисса отдалась своему любовнику так же, как, наверное, отдавалась первая женщина под властью врожденного чувства, с непосредственностью и тем восторгом счастья, который сам по себе есть высшее счастье.

— Тонино Монти.

— Я? Да я его никогда до этого не видел!

— Ты! Ты! — в упоении шептала она. — Ты во дворце короля дона Педро! Ты весь во власти моей любви! О, как длинны дни в разлуке, хотя у Бога две меры времени: минуты с тобой пробегают словно тени; дни без тебя кажутся веками.

Потом их голоса умолкли, слившись в нежном и долгом поцелуе.

— О, принцам не надо видеть человека, чтобы причинить ему зло, они разят на расстоянии.

— Постой, постой, — проговорил капитан, словно пытаясь что-то вспомнить. — Кажется, я тебя знаю.

— О, теперь ты принадлежишь мне! — воскликнул Аженор. — Мне не страшна ненависть Мотриля, не страшна любовь короля! Я могу умереть.

— Ну что ты хочешь сказать? Давай, договаривай.

— Умереть! Погибнуть! — воскликнула Аисса; ее глаза были полны слез, губы дрожали. — О нет, ты не умрешь, мой любимый. Я спасла тебя в Бордо, и здесь я снова спасу тебя. Ты говоришь о любви короля, но пойми, как мало мое сердце, что вздымает мою грудь. Неужели ты думаешь, что в этом сердце, которое все заполнено тобой и бьется лишь для тебя, найдется место хотя бы для тени другой любви?

Молодой человек с сомнением покачал головой.

— Я хочу сказать, что я все выяснил: этот офицер уже восемь лет был капитаном, а когда ваше высочество пришли к власти, он был отправлен в отставку.

— О! Храни меня Бог даже на миг помыслить, что моя Аисса может забыть меня! — воскликнул Аженор. — Но там, где не убеждают слова, иногда убеждает всемогущая сила. Разве ты не слышала о судьбе Леоноры де Хименес, которой грубое обхождение короля не оставило другого выхода, кроме монастыря.

— Раз уволили со службы, значит, он это заслужил.

— Леонора де Хименес, сеньор, не Аисса. И, клянусь, что я в монастырь не уйду.

— Это было бы удивительно.

— О, монсеньер, это мысль: давайте обратимся к папе, пусть он признает нас непогрешимыми.

— Ты сумеешь постоять за себя, я знаю, но, защищаясь, ты можешь погибнуть!

— Этот офицер, наверное, был трусом.

— Пускай! Разве ты не будешь любить меня сильнее, если я погибну, но не стану принадлежать другому.

— Дай-ка припомнить… Ну, конечно! Не сын ли ты главного тюремщика в Кастелламмаре?

— Он один из самых храбрых солдат в армии.

— О да, буду! — вскричал молодой человек, прижимая Аиссу к сердцу. — Да, умри, если выхода не будет, но останься моей!

— Ну, тогда он совершил какой-нибудь недостойный поступок.

И он снова с таким неистовством обнял ее, что этот порыв любви внушал почти ужас.

— Ей-Богу, правда! Ну, вы, должно быть, колдун, раз смогли угадать…

— Это порядочнейший человек на всем белом свете.

Ночь, уже окрасившая в темный цвет стены дворца, все предметы в комнате превратила в бесформенные тени; в этой темноте, наполненной словами любви и горячим дыханием, нельзя было не обжечься тем огнем, что сжигает, не давая света, тем огнем, что подобен страшному пламени, что не гаснет даже под водой.

Довольно надолго тишина смерти, вернее молчание любви, воцарилась в комнате, где только что звучали два голоса и прижимались друг к другу бьющиеся в такт сердца.

— Тогда это несправедливость, и ее надо исправить.

— Я не колдун, зато я приятель кое-кого, кто для тебя хлопочет о должности тюремщика. Я друг кавалера Сан Феличе.

Аженор первым очнулся от этого несказанного счастья; он перепоясал себя мечом, железные ножны которого со звоном ударились о мраморный пол.

— Что ты делаешь? — воскликнула девушка, хватая рыцаря за руку.

— Который, разумеется, ничего для меня не выхлопочет.

— Чудесно! Вот поэтому-то я и заготовил этот указ на звание майора.

— Ты сказала, что у времени две меры — минуты для счастья и века для отчаяния, — ответил Аженор. — Я ухожу.

— Вот тебе и раз! Почему же не выхлопочет? Кавалер ведь не только библиотекарь герцога Калабрийского, он его друг.

— Ты уходишь, но ведь ты возьмешь меня с собой, правда? Мы ведь уедем вместе?

— Давай, Дюбуа, давай, и в тебе есть что-то хорошее. Дьявольская улыбка исказила лицо Дюбуа: в этот момент он как раз доставал из портфеля вторую бумагу.

— Да, но он муж арестантки, о которой так заботится его величество, что она только чудом еще жива. Если бы у кавалера был влиятельный покровитель, он прежде всего спас бы жизнь своей жене.

Молодой человек со вздохом разомкнул объятья возлюбленной.

— Монсеньер, — ответил он, — после того как неправый поступок заглажен, нужно свершить правосудие.

— Именно потому, что ему отказали или откажут в большой милости, при дворе рады будут оказать ему ничтожную услугу.

— Это невозможно, — сказал он.

— Приказ арестовать шевалье Гастона де Шанле и препроводить его в Бастилию! — воскликнул регент. — Ах ты, негодяй! Теперь я понимаю, почему ты соблазнял меня на доброе дело! Но минуточку, здесь надо подумать.

— Пусть бы Господь Бог вас не услышал!

— Почему?

— Монсеньер полагает, что я толкаю его на злоупотребление властью? — спросил со смехом Дюбуа.

— Потому что я приехал сюда, пользуясь неприкосновенностью посла, которая меня защищает. Я не могу оскорбить своего звания.

— Это почему же?

— А как же я? — воскликнула Аисса. — Нет, я не пущу тебя.

— Нет, но все же…

— Аисса, — сказал молодой человек, — я приехал по поручению славного коннетабля и Энрике де Трастамаре; один из них доверил мне блюсти интересы славы Франции, другой — защищать интересы кастильского трона. Что они скажут, когда узнают, что вместо исполнения этой двойной миссии я был занят только своей любовью?

— Потому что меня больше устроило бы служить вам, чем королю Фердинанду.

— Кто им об этом расскажет? И кто мешает тебе никому меня не показывать?

— Монсеньер, — продолжал, оживляясь, Дюбуа, — когда у вас в руках управление королевством, прежде всего нужно править.

— Мне нужно вернуться в Бургос. От Сории до Бургоса три дня пути.