Пока будет собираться необходимый для экспедиции провиант, уровень воды понизится.

И действительно, 23 марта утром, когда реку уже возможно было перейти вброд и было собрано достаточное количество провианта, кардинал дал приказ возобновить поход, первый бросился на коне в реку и, хотя вода доходила ему до пояса, благополучно перебрался на другой берег.

Вся армия последовала за ним.

Трое, которых унесло течением, были спасены моряками из Пиццо.

В ту минуту, когда кардинал ступил на противоположный берег, к нему подъехал гонец, несшийся во весь опор и весь забрызганный грязью: он объявил, что накануне, 22 марта, город Кротоне был взят.

Эта новость была встречена криками «Да здравствует король! Да здравствует вера!»

Кардинал продолжал свой путь форсированным маршем и, пройдя через Кутро, достиг окрестностей Кротоне на второй день Пасхи, 25 марта.

Город во многих местах дымился: то были остатки пожаров.

Приближаясь, кардинал услышал ружейные выстрелы, крики и вопли и понял, что его присутствие там крайне необходимо.

Он пустил лошадь в галоп, но, едва въехав в ворота го-

рода, остановился ошеломленный: улицы были усеяны трупами; в разрушенных домах были выбиты окна и двери; некоторые из них догорали.

Остановим на минуту внимание на Кротоне, его разгром был одним из самых печальных эпизодов этой неискупимой войны.

Кротоне, в чьем имени двадцать пять минувших столетий изменили всего лишь одну букву, — это древний Кротон, соперник Сибариса. Он был столицей одной из республик Великой Греции в Бруттии. Чистотой нравов, мудростью общественных установлений Кротон был обязан Пифагору: он основал там школу и сделал город врагом Сибариса. Кротон был родиной многих прославленных атлетов, и среди прочих знаменитого Милона; подобно Мартену из Нора и Матье из Дрома, он прославил пусть не департамент, но свой родной город (его название стало прилагаться к имени атлета). Это тот самый Милон, который, обвязав голову веревкой, разорвал ее, напрягши виски. Это он обошел арену, неся на плечах быка, а затем убил его ударом кулака и съел в тот же день.

Из Кротона же родом был знаменитый врач Демокед, живший при дворе Поликрата Самосского, того неправдоподобно счастливого тирана, кто в чреве рыб находил перстни, брошенные им в море; в Кротоне родился и Алкме-он, ученик Аминты, написавший книгу о природе души и сочинение по медицине и первым вскрывавший свиней и обезьян, чтобы понять строение человеческого тела.

Кротон был опустошен Пирром, захвачен Ганнибалом и снова отвоеван римлянами, основавшими там свою колонию.

В ту пору, о какой мы ведем рассказ, Кротоне был всего лишь поселением, которое тем не менее сохранило за собой имя своего прародителя.

Там были небольшая гавань, замок у моря, остатки укреплений и стен — все это делало Кротоне хорошо защищенной крепостью.

Так как республиканцы были там в большинстве, королевский гарнизон, когда вспыхнула революция, вынужден был с ними примириться. Начальник гарнизона Фольяр был смещен и арестован как роялист, и на его место назначен капитан Дюкарн, до того содержавшийся в тюрьме по подозрению в якобинстве. В силу такой чехарды, довольно обычной в подобного рода обстоятельствах, смещенный со своего поста, Фольяр теперь сам заменил Дюкарна в темнице.

Кроме того, к этому гарнизону, на который нельзя было слишком полагаться, должны были присоединиться все патриоты, бежавшие от Руффо и Де Чезари; они объединились в Кротоне и сейчас находились в его стенах, так же как и тридцать два француза, прибывшие туда, как мы говорили, из Египта.

Эти тридцать два француза были главной защитой города, недаром пятнадцать из них сложили там свои головы.

Две тысячи, посланные кардиналом против Кротоне, двигались по дороге, обрастая как снежный ком. Все крестьяне в окрестностях Кротоне и Катандзаро, способные взять в руки ружье, вооружились и примкнули к походу роялистов. Сверх того, помимо армии санфедистов, близ Кротоне скопилось, заняв лучшие позиции, множество вооруженных людей из тех, кто по любому поводу собирается в шайки и в любое время выжидает момент, чтобы нанести удар; при этом они от нечего делать прерывали пути между городом и окружающими его поселениями.

Утром 21 марта, в страстной четверг, парламентёр капитан Дардано был направлен в Кротоне командиром роялистского похода. Кротонцы пустили его в крепость с завязанными глазами. Он показал свои верительные грамоты, подписанные кардиналом. Но, может быть, в них недоставало какой-нибудь формальности, потому что Дардано был схвачен, брошен в темницу, судим военным судом и приговорен к смерти как бандитствующий против республики. Быть может, слово «бандит» и не французское, но уж наверное неаполитанское, и да будет нам позволено им воспользоваться, тем более что в нашем повествовании оно потребуется еще не раз.

Санфедисты, видя, что парламентёр не возвращается и предложение сдаться, сделанное ими городу, остается без ответа, решили, не теряя ни минуты, освободить Дардано, если капитан еще жив, или отомстить, если он мертв. Поэтому они обратились к своему проводнику Панзанере, составили отряд, прихватили с собой для большей верности одного местного жителя и, ведомые ими, подошли ночью к стенам города, заняв выгодную позицию с северной стороны. Под покровом темноты они установили батарею в несколько пушек и, выставив лишь две линейные роты, укрыли всю массу волонтёров — три-четыре тысячи человек — в складках местности, не обращая внимания на дождь, ливший потоками, и стараясь уберечь только патроны и ружья.

Они оставались там всю ночь под страстную пятницу, и с рассветом командующий походом подполковник Перес послал несколько бомб и гранат в направлении крепости, словно бросая ей вызов.

При грохоте разрывающихся метательных снарядов и при виде двух линейных рот, стоявших без всякого прикрытия, кротонцы подумали, что кардинал — а они знали о его продвижении — подошел к стенам города с регулярной армией.

Было известно, что крепость слабо укреплена и не может долго оказывать сопротивление. Собрали военный совет, призвав французского подполковника; он открыто и ясно заявил, что, поскольку существует только два решения, он как иностранец присоединится к тому, какое примет большинство…

Эти два решения были: либо принять условия, предложенные кардиналом через своего парламентёра Дардано, и в этом случае в ту же минуту парламентёра освободить; либо предпринять энергичную вылазку и отогнать бандитов, немедленно занять посты на крепостных стенах и, оказывая отчаянное сопротивление врагу, ждать прихода французской армии, которая, как говорили, двигалась сейчас к Калабрии.

Именно последнее решение и было принято. Французский подполковник присоединился к нему, и все подготовились к вылазке — от успеха или неуспеха ее должно было зависеть спасение или гибель города.

Согласно этому решению в тот же день страстной пятницы в девять утра, под дробь барабана, с зажженным фитилем, республиканцы вышли из ворот города. Роялисты, со своей стороны, открыв неприятелю только узкий фронт и спрятав три четверти своих сил, дали им выполнить ложный маневр, так что республиканцы подумали, будто они окружили врага.

Но едва с обеих сторон начался артиллерийский огонь, как спрятавшиеся волонтёры, заранее составившие по советам Панзанеры план сражения, поднялись справа и слева, оставив в центре, чтобы сопротивляться республиканцам, две линейные роты и артиллерию; потом, пользуясь благоприятным рельефом местности, оба крыла двинулись беглым шагом, ударили во фланг противника, стреляя направо и налево, и это благодаря меткости стрелков имело сокрушительное действие.

Патриоты сразу же увидели, что попали в ловушку, но так как у них оставалось только два пути — погибнуть на месте и тем самым отдать город врагу или быстро отступить и уже под защитой городских стен постараться как-то возместить понесенный урон, они избрали второй. Был отдан приказ отходить. Теснимые со всех сторон, патриоты бежали в страшном беспорядке, бросив в спешке свою артиллерию; враг следовал за ними по пятам; Панзанера и десяток его людей достигли ворот города одновременно с бегущими и, непрестанно стреляя, помешали им поднять за собой мост; так как республиканцы не смогли закрыть ворота и санфедисты захватили их, патриотам пришлось покинуть город и укрыться в цитадели.

Распахнутые ворота остались без всякой защиты; наступавшие бросились туда, стреляя во все, что им встречалось, — в мужчин, женщин, детей, даже в животных, сея повсюду смятение; затем атака приняла более организованный характер, отряды объединились и двинулись на цитадель.

Нападающие стали захватывать дома, расположенные близ крепости; кротонцы встретили их огнем из всех окон.

Но, в то время как между регулярными частями и защитниками крепости шла перестрелка, две танейные роты вошли в город, установили там батарею и в свою очередь открыли огонь.

Случаю было угодно, чтобы снаряд срезал древко республиканского знамени и сбил трехцветный неаполитанский флаг, поднятый над крепостью. При виде этого солдаты старого королевского гарнизона, которых объединили с патриотами против их воли, решили, что это знамение свыше, повелевающее им снова стать в ряды роялистов; они тотчас обратили оружие против республиканцев и французов, спустили мост и распахнули ворота.

Две линейные роты немедленно вошли в цитадель, и французы — их осталось всего семнадцать — были заключены вместе с патриотами в темницу той же крепости, где они надеялись обрести убежище.

Парламентёр Дардано, осужденный на смерть, но еще невредимый, был освобожден.

С этой минуты Кротоне был предоставлен всем ужасам, который переживает город, взятый приступом, — иными словами, убийствам, грабежу, насилию и пожарам.

Кардинал приехал к тому времени, когда, упившись кровью, золотом, вином, похотью, его армия предоставила несчастному изнемогающему городу нечто вроде перемирия, вызванного усталостью.

CXXVI. НЕБОЛЬШИЕ ПОДАРКИ ПОДДЕРЖИВАЮТ ДРУЖБУ

В то время как лошадь кардинала Руффо со своим прославленным седоком вступила в город Кротоне и, по брюхо в крови, оглушенная шумом, подымалась на дыбы при виде рушащихся в пламени домов, король охотился, ловил рыбу и играл в реверси.

Нам неизвестно, какие выгоды принесло добровольное изгнание короля его карману и его игре; но мы знаем, что никогда сам святой Губерт, покровитель охотников, не был окружен утехами, подобными тем, среди которых Фердинанд забывал о потере своего королевства.

Честь, оказываемая королем президенту Кардилло, охотясь в его поместье Илличе, не давала спать многим его подданным, в том числе настоятельнице монастыря урсулинок в Кальтаниссетте.

Ее обители, расположенной на полпути между Палермо и Джирдженти, принадлежали огромные леса и равнины. Эти угодья, и без того полные дичи, благодаря заботам превосходной аббатисы населялись еще обильнее — ланями, оленями и дикими кабанами; и когда охота стала поистине достойной короля, аббатиса собственной персоной, вместе с четырьмя самыми хорошенькими монахинями отправилась в Палермо, испросила аудиенции у монарха и умоляла его королевское величество разрешить бедным затворницам, душами которых она руководила, насладиться зрелищем охоты. Охота, предлагаемая ею, рисовалась в чертах столь исключительных и заманчивых, что король никак не мог ей отказать: было решено, что на следующий день он отправится в путь вместе с аббатисой и четырьмя ее адъютантшами, проведет целый день в молитвах, готовясь к убийству ланей, оленей и косуль, подобно тому как Карл IX молитвами подготовился к убийству гугенотов и после этой подготовки перешел от созерцательного образа жизни к деятельному.

Итак, король пустился в дорогу. Курьер, посланный заранее, объявил оставшимся в святой общине, что просьба аббатисы принята благосклонно и его величество прибудет первым, а вскоре за ним последует весь двор.

Фердинанд предвкушал большое удовольствие как от самой предстоящей охоты, так и от того, что она будет происходить в столь необычных условиях. Но в ту минуту, когда он собирался подняться в карету, ему передали от имени королевы номер «Партенопейского монитора», где сообщалось о разоблачении заговора Беккеров и об аресте двух его главарей — отца и сына. Мы помним, что король питал к молодому Андреа дружеское расположение; когда же он прочел, что заговор, призванный избавить его от французов и якобинцев, не впутывая в это дело его королевскую особу, раскрыт, и одновременно узнал, что схвачены те двое, кто среди всеобщего равнодушия, насчет которого он отнюдь не обольщался, представили ему столь безусловное доказательство своей преданности, гнев его вспыхнул с удвоенной силой.

Одно утешение: успехи кардинала и Трубриджа оставляли ему надежду отомстить. Он отметил в своей записной книжке имя Луизы Молина Сан Феличе и поклялся себе, что, если он когда-нибудь снова взойдет на трон, «мать Отечества» дорого заплатит за этот титул, которым украсил ее «Партенопейский монитор».

К счастью, чувства Фердинанда, и особенно чувства тягостные, не отличались постоянством. Он вздохнул один раз о Симоне Беккере, другой — об Андреа, дал себе повторное обещание казнить Луизу Сан Феличе и тут же всецело предался прямо противоположным чувствам, что должны были вызвать в его душе четыре хорошенькие юные монахини и аббатиса, простирающая свое уважение к монаршему достоинству так далеко, что малейшие желания короля были для нее приказами, столь же священными, как если бы они исходили от самого Господа Бога и передавались ей через посредство ангелов.

Страсть короля к охоте была общеизвестна. Поэтому все в Палермо очень удивились, когда ночью прибыл курьер, известивший, что его королевское величество, несколько утомившись в дороге и нуждаясь в отдыхе, поручил передать, что охота не то чтобы отменяется, но выезд других охотников задерживается на двое суток. Этот контрприказ мог вызвать в Палермо тревогу, и гонцу было поручено передать, что врач святой общины, не имея оснований беспокоиться о здоровье короля, прописывает ему только ароматические ванны.

Когда курьер отправлялся в обратный путь, король как раз принимал свою первую ванну.

Летопись не сохранила никакого упоминания о том, была ли келья аббатисы, подобно комнате президента Кардилло, расположена против опочивальни короля и возымел ли Фердинанд в четыре часа утра желание посмотреть, к лицу ли аббатисе ночной чепец, как недавно пожелал взглянуть, что за вид будет у президента в ночном колпаке; летописцы ограничились тем, что сообщили: король оставался в монастыре целую неделю; пять дней сряду он охотился; трофеи были так же обильны, как в лесах Персано и Аспрони; король забавлялся от души, и у монахинь были все развлечения, какие только могло им доставить королевское присутствие.

Король дал торжественное обещание вернуться к ним, и только при этом условии святые голубки согласились отпустить Фердинанда из-под своих крыл.

На полпути из Кальтаниссетты в Палермо король встретил гонца кардинала. Гонец вез ему письмо; в нем описывались все подробности взятия Кротоне и страшные дела, совершенные там. Кардинал сожалел о допущенных жестокостях, оправдывая себя тем, что город был взят в его отсутствие и он не мог их предотвратить.

Он спрашивал короля, что ему делать с семнадцатью французами, которые были заключены в крепости вместе с калабрийскими патриотами.

Король вовсе не хотел медлить с выражением кардиналу своего удовлетворения. В Виллафрати был назначен привал и короля ждал обед.

Там его величество потребовал перо и чернила и собственноручно начертал нижеследующее послание.

Сожалея, что не можем привести письмо кардинала Руффо, мы зато с удовлетворением предлагаем вниманию читателей ответ короля; мы сами перевели его с оригинала и за достоверность ручаемся.

«Виллафрати, 5 апреля 1799 года.

Мой преосвященнейший,

я получил по дороге из Калътаниссетты в Палермо Ваше письмо от 26 марта, где Вы рассказываете мне о делах этого несчастного города Кротоне. Разграбление, которому он подвергся, сильно огорчило меня, хотя, говоря по правде и между нами, его жители вполне заслужили то, что с ними произошло, устроив против меня бунт. Вот почему я повторяю Вам, что не хочу оказывать ни малейшего милосердия тем, кто восстал против Бога и меня. Что касается французов, обнаруженных Вами в крепости, я сию же минуту отправляю приказ, чтобы их тотчас препроводили во Францию, так как их надо рассматривать как зачумленное племя и обезопасить себя от общения с ними, удалив их.

В свою очередь я тоже могу сообщить Вам новости: от коммодора Трубриджа пришло два письма: одно — из Прочиды, я получил его в прошлое воскресенье в Кальтаниссетте, где был на отдыхе, другое мне доставили позавчера. Так как рядом со мною не было никого, кто бы знал английский язык, я оба письма тотчас отослал в Палермо, чтобы леди Гамильтон мне их перевела. Как только они будут переведены, я тут оке перешлю Вам копии. Надеюсь, что вести, содержащиеся в них, и те, что я смогу собрать по приезде (я тотчас же Вам их сообщу), не принесут Вам огорчения, насколько мог разобрать эти письма Чирчеллос его ломаным английским. Трубридж просил, чтобы ему прислали судью, дабы судить и приговаривать к смерти бунтовщиков. Я написал Кардилло, чтобы он сам выбрал подходящего человека, так что если он исполнил мое приказание и в понедельник уже отправил судью, а тот благодаря Богу и попутному ветру прибыл и взялся за дело соответственно данной ему инструкции не церемониться с обвиняемыми, то, уверяю Вас, там подвешено уже немало casicavalli 36.

Со своей стороны, советую Вам, мой преосвященней-ший, действовать сообразно мыслям, мною здесь высказанным, и притом с неусыпным усердием. «Щедрые побои и скудная еда — вот лучшее воспитание», — гласит неаполитанская пословица.

Мы здесь в большой тревоге, ожидая вестей от наших милых русских. Если они прибудут скоро, я надеюсь, что мы быстро устроим тут славный пир и с помощью Господа Бога положим конец этой проклятой истории.

Я в отчаянии, что все еще идут дожди, ведь они помешают нашим действиям. Надеюсь, что слякоть не вредит Вашему здоровью. Наше, слава Богу, благополучно, а если бы и было плохо, добрые вести, что мы получаем от Вас, поправили бы его. Да хранит Вас Господь и да благословит впредь все Ваши начинания, как этого желает и молит недостойный раб Божий

любящий Вас Фердинанд Б.»

В письме его величества есть одна фраза, которую читатели, малознакомые с итальянским языком или, вернее, с неаполитанским наречием могут не понять. Мы имеем в виду игривое замечание короля: «Уверяю Вас, там подвешено уже немало casicavalli».

Всякий, кто прогуливался по улицам Неаполя, видел лавки торговцев сыром: в них с потолка свисают головки особого вида сыров, изготавливаемых только в Калабрии. Они имеют форму большой репы с головкой.

В середине твердой массы находится комочек сливочного масла, сохраняющего благодаря совершенному отсутствию воздуха свежесть в течение нескольких лет.

Эти сыры подвешивают за шейку.

Таким образом, говоря о подвешенных репках, король просто-напросто выражает надежду, что немало патриотов уже повешено.

Что касается приведенной королем пословицы «Щедрые побои и скудная еда — вот лучшее воспитание», то ее, я думаю, толковать не приходится. Нет такого народа, который не слышал бы от кого-нибудь из своих королей подобных пословиц и не устраивал бы революций, чтобы получить поменьше побоев и побольше еды.

Первое, о чем спросил король Фердинанд по приезде в Палермо, был перевод писем Трубриджа.

Этот перевод его уже ждал.

Ему оставалось только приложить его к письму кардиналу, написанному в Виллафрати, и тот же самый гонец мог их забрать.

«Лорду Нельсону.

3 апреля 1799 года.

Неаполитанские флаги реют на всех Понцианских островах. Ваша светлость никогда не присутствовали на подобном празднестве. Народ буквально безумствует от радости и с шумом и гамом требует своего возлюбленного монарха. Если бы знать состояла из людей чести или твердых правил, ничего не могло бы быть легче, чем заставить армию перейти на сторону короля. Сюда бы только тысячу храбрых английских солдат, и я обещаю Вам, что король будет восстановлен на троне в течение двух суток. Я прошу Вашу светлость особо рекомендовать королю капитана Къянки. Это славный и храбрый моряк, честный и верный подданный, желающий блага своей стране. Если бы весь королевский неаполитанский флот состоял из таких, как он, народ никогда бы не восстал.

У меня на борту есть разбойник по имени Франческо, бывший неаполитанский офицер. Ему принадлежит поместье на острове Искъя. Он командовал крепостью, когда мы ее брали. Народ разодрал в клочья его гнусный трехцветный мундир и вырвал пуговицы с изображением колпака Свободы. Оставшись без мундира, он имел дерзость снова надеть свою прежнюю форму неаполитанского офицера. Но, позволив ему оставить его мундир, я сорвал с него эполеты и кокарду и велел ему бросить все это за борт, после чего оказал ему особую честь, надев на него двойные оковы. Народ порубил на куски дерево Свободы и расколол в щепки древко венчавшего его знамени; так что от этого знамени не осталось ни крошечного кусочка, который я мог бы положить к ногам Его Величества. Но что касается дерева Свободы, тут мне больше повезло: я отправляю Вам два полена с именами тех, кто мне их дал.

Надеюсь, что Его Величество сожжет эти полена и погреется у огня.

Трубридж.

P.S. Только что я узнал, что Караччоло удостоился чести нести караульную службу как простой солдат и что вчера он стоял на часах у дверей дворца. Всех принуждают, хотят они того или нет, поступать на службу.

Как вы знаете, Караччоло получил от короля отставку».

Мы подчеркнули в постскриптуме Трубриджа то, что имеет отношение к Караччоло.

Как будет видно позднее, две эти фразы, если бы у Нельсона хватило благородства предъявить трибуналу письмо Трубриджа, могли бы оказать огромное влияние на судей, когда шел процесс адмирала.

Вот второе письмо Трубриджа; оно датировано следующим днем.

«4 апреля 1799 года.

Французские войска насчитывают несколько более двух тысяч человек.

Они распределяются следующим образом:

300 солдат в замке Сант \'Эльмо;

200 — в замке Кастель делл\'Ово;

1400 — в Кастель Нуово;

100 — в Поццуоли;

30 — в Байе.

Бои в Салерно сопровождались большими потерями со стороны французов; ни один человек не вернулся невредимым. Раненых было 1500 человек.

Говорят также, что при штурме города Андрия в Абруцци было убито три тысячи французов.

Французы и неаполитанские патриоты ссорятся. Между ними царит большое недоверие. Часто случается, что во время встречи ночных дозоров, когда один кричит: «Кто идет?», а другой отвечает: «Республика», происходит обмен ружейными выстрелами.

Ваша милость видит, что отнюдь не благоразумно подвергать себя опасности, появляясь на улицах Неаполя.

Я только что получил известие, что на Искье священник по имени Алъбавена призывает народ к мятежу. Посылаю шестьдесят швейцарцев и триста верноподданных, чтобы схватить его. Надеюсь, что через сутки мне его уже доставят живым или мертвым. Умоляю Вашу милость попросить короля прислать честного судью обратным рейсом «Персея», иначе у меня не будет возможности продолжать действовать таким образом. Народ может в любую минуту вырвать негодяев из моих рук и растерзать их. Для успокоения народа надо как можно скорее повесить дюжину республиканцев».

Едва Трубридж отправил эти письма и проводил глазами посыльное судно, которое повезло почту в Палермо, как он увидел, что к его фрегату со стороны Салерно приближается баланселла.

Вести с суши поступали к нему ежечасно. Поэтому Трубридж, убедившись, что лодка шла именно к «Sea-Horse» 37, где он находился, спокойно ожидал ее приближения; лодка подошла, на полагающееся в таких случаях «Кто гребет?» был назван соответствующий пароль.

В баланселле было два человека; один из них поднялся на мостик, держа на голове высокую корзину. Оказавшись на палубе, он спросил, где его превосходительство коммодор Трубридж.

Трубридж выступил вперед. Он немного говорил по-итальянски, поэтому сам мог допросить человека с корзиной.

Тот даже не знал, что вез. Ему поручили передать коммодору одну вещь, что он и сделал, и взять у него расписку в доказательство того, что он и его товарищ исполнили поручение.

Перед тем как выдать расписку, Трубридж захотел узнать, что же ему прислали. Он разрезал веревки, обматывавшие корзину, и, в окружении двойного кольца офицеров и матросов, привлеченных любопытством, погрузил руку в корзину, но тотчас же отдернул прочь жестом отвращения.

Все рты раскрылись, чтобы спросить, что там такое; но дисциплина, царящая на борту английского судна, пересилила нетерпение.

— Открой эту корзину, — сказал Трубридж матросу, привезшему ее, в то же время вытирая пальцы батистовым носовым платком, как сделал это Гамлет, после того как держал в руке череп Йорика. Матрос повиновался, и первое, что заметили, была густая черная шевелюра.

Прикосновение к ней и вызвало дрожь отвращения, которого коммодор не мог в себе побороть.

Вслед за волосами показался лоб, потом глаза и наконец все лицо. Но моряк отнюдь не был так впечатлителен, как аристократ-капитан.

— Ну и ну! — сказал он, ухватив за волосы и вытаскивая из корзины отрубленную человеческую голову, заботливо упакованную и покоившуюся на ложе из отрубей. — Это же голова дона Карло Гранозио из Джиффони.

Вынимая голову из ее футляра, он выронил записку. Трубридж поднял послание. Оно действительно было адресовано ему и содержало следующие строки:

«Командиру английской базы.

Салерно, 24 апреля, утро.

Сударь, как верный слуга Его Величества моего короля Фердинанда — да хранит его Бог! — имею честь поднести

Вашему превосходительству голову дона Карло Гранозио из Джиффони, служившего непосредственно под началом гнусного комиссара Фердинандо Руджи. Упомянутый Гранозио был убит мною в местечке, называемом Пуджи, в районе Понтеканьяно, при бегстве.

Я прошу Ваше превосходительство принять эту голову и соблаговолить считать мой поступок доказательством моей преданности короне.

С уважением, коего вы достойны, верный слуга короля

Джузеппе Мануизио Вителла».

— Перо и бумагу! — потребовал Трубридж, закончив чтение. Ему принесли требуемое, и он написал по-итальянски:

«Я, нижеподписавшийся, подтверждаю, что, получив от г-на Джузеппе Мануизио Вителла через посыльного голову дона Карло Гранозио из Джиффони в хорошем состоянии, не премину при первом же удобном случае отослать эту голову в Палермо королю, который, без сомнения, сумеет оценить подобный подарок.

Трубридж.

26 апреля 1799 года, в четыре часа пополудни».38

Он завернул в расписку гинею и дал ее моряку; тот поспешил присоединиться к своему товарищу, должно быть менее торопясь разделить с ним гинею, чем рассказать о происшедшем.

Трубридж сделал знак одному из матросов взять голову за волосы, опустить ее в мешок и поместить в корзину в том же положении, в каком она была до того, как корзину открыли. Потом, когда все было проделано, он приказал:

— Отнесите это в мою каюту.

И с невозмутимостью, свойственной только англичанам, поведя плечами, что было присуще ему одному, сказал:

— Веселый товарищ! Жаль, что придется с ним расстаться!

И действительно, на следующий день представился случай отправить судно в Палермо, и ценный подарок дона Джузеппе Мануизио Вителла был отослан его величеству.

CXXVII. ЭТТОРЕ КАРАФА

Напомним, что коммодор Трубридж в письме к лорду Нельсону говорил, о двух крупных поражениях, которые понесли неаполитанские патриоты в союзе с французами, — одно под городом Андрия, другое под Салерно.

Эта весть, достоверная наполовину, была сообщением о последствиях плана, задуманного Мантонне, военным министром республики, в согласии с Шампионне, главнокомандующим французской армией.

Напомним, что после этого Шампионне был отозван, чтобы дать отчет в своих действиях. На его место был назначен Макдональд.

Но когда главнокомандующий покинул Неаполь, две колонны уже были в пути.

Поскольку каждая из них сопровождалась нашими главными персонажами, мы сейчас за ними последуем: за одной — в ее триумфальном марше, за другой — в ее поражениях.

Сильнейшая из этих двух колонн, состоявшая из шести тысяч французов и тысячи неаполитанцев, направлялась в Апулию. Дело шло о том, чтобы отвоевать житницу Неаполя, блокированную английским флотом и почти полностью подпавшую под власть сторонников монархии.

Шесть тысяч французов находились под командованием генерала Дюгема, совершавшего, как мы видели, чудеса храбрости в битве за Неаполь, а тысяча неаполитанцев — под началом одного из тех персонажей этой истории, с кем мы познакомили наших читателей на первых же страницах: Этторе Карафа, графа ди Руво.

Случилось так, что первый город на пути франко-неаполитанской колонны был Андрия, древнее владение его рода, и он, как старший, являлся его синьором.

Андрия была хорошо укреплена. Но Руво надеялся, что город, синьором которого он был, не станет противиться его слову. Поэтому он применил все средства, вел всякого рода переговоры, чтобы побудить жителей принять сторону республиканцев. Но все оказалось напрасно, и он ясно увидел, что будет вынужден применить против них последние аргументы королей, которые хотят остаться тиранами, и народов-рабов, которые хотят стать свободными, — иными словами, порох и огонь.

Однако, перед тем как овладеть Андрией, надо было занять Сан Севере

Сторонники Бурбонов, собравшиеся в Сан Северо, приняли имя объединенной армии Апулии и Абруцци. Этот человеческий сгусток, в котором можно было насчитать до двенадцати тысяч человек, состоял из трех различных частей, как и все армии санфедистов той поры, — тут были остатки королевской армии Макка, каторжники, которых король выпустил на свободу, покидая Неаполь 39, чтобы, смешавшись с брошенным им народом, они передали ему страшную, разлагающую силу преступления, и, наконец, немногие истинные приверженцы короны, возбуждавшие всех прочих фанатизмом своих убеждений.

Это войско, покинувшее Сан Северо, потому что город не предоставлял своим защитникам укрепленной позиции, заняло холм; такой выбор свидетельствовал о том, что у его командиров имелись кое-какие военные познания. То была возвышенность, засаженная лавровыми деревьями; она господствовала над широкой, уходящей вдаль равниной. Артиллерия санфедистов держала под прицелом все дороги, какими можно было пройти на равнину, где маневрировала прекрасная и многочисленная кавалерия.

Двадцать пятого февраля Дюгем оставил в Фодже Бруссье и Этторе Карафа, чтобы охранять тылы, а сам двинулся на Сан Северо.

Приблизившись к роялистам, Дюгем удовольствовался тем, что велел им передать следующее: «В Бовино я приказал расстрелять бунтовщиков и трех солдат, виновных в краже. То же будет и с вами. Или вы предпочитаете мир?»

Сторонники Бурбонов ответили: «А мы расстреляли республиканцев, горожан и священников-патриотов, которые требовали мира. Жестокость за жестокость — пусть будет война!»

Генерал Дюгем разделил свое войско на три отряда: один двинулся в сторону города, два других окружили холм, чтобы никто из санфедистов не мог скрыться.

Генерал Форе, командовавший одним из двух отрядов, прибыл первым. Под его началом было около пяти сотен человек: поровну пехотинцев и кавалеристов.

Увидев эти пять сотен и посчитав, что у них самих больше двенадцати тысяч, санфедисты ударили в набат в Сан Северо и выступили им навстречу на равнину.

Французский отряд, видя, как лавина людей спускается с холма, построился в каре и приготовился принять ее в штыки. Но сражение еще не началось, как вдруг послышалась оживленная ружейная пальба. Стреляли в самом Сан Северо, и было видно, как через ворота выбегают люди.

Это был Дюгем, который атаковал город, овладел им и появился со стороны, противоположной Форе.

Его появление изменило картину сражения, Санфедисты были вынуждены разделиться на два отряда. Но, к тому времени, когда они закончили перестраиваться и начали бой, появилась третья колонна и французы окончательно окружили бурбонцев.

Замкнутые в треугольнике огня, они попытались вернуться на свои прежние позиции, неблагоразумно ими покинутые; но барабаны забили атаку с трех сторон, и французы ускоренным шагом устремились на санфедистов.

Как только страшный штык начал делать свое дело среди этого войска, в беспорядке отступавшего к вершине холма, сражению пришел конец: оно превратилось в бойню.

Дюгем должен был отомстить за трехсот убитых патриотов и за дерзкий ответ, данный его парламентёру.

Трубы продолжали трубить, давая сигнал к истреблению. Резня длилась три часа. Три тысячи трупов остались на поле боя, и еще через три часа их было бы вдвое больше, если бы вдруг из ворот Сан Северо не вышла группа женщин в траурных одеждах; они держали за руки детей и стали молить французов о жалости, подобно тем римлянкам, что пришли умолять Кориолана.

Дюгем поклялся сжечь Сан Северо, но при виде этой великой скорби дочерей, сестер, матерей и жен он даровал городу пощаду.

Эта победа имела далеко идущие последствия и оказала большое влияние на последующие события. Все жители Гаргано, гор Табурно и Корвино послали французам депутации и заложников в знак своего повиновения.

Дюгем отправил в Неаполь знамена, захваченные у кавалерии санфедистов; что касается штандартов, то это были просто покрывала с алтарей.

После падения Сан Северо у сторонников Бурбонов остались только три важных укрепленных пункта — Андрия, Трани и Мольфетта.

Мы говорили, что республиканцы двинулись в поход, когда Шампионне был еще главнокомандующим французских войск в Неаполе; читатель этой книги осведомлен о том, что его отозвали, и знает, при каких обстоятельствах это произошло.

Через несколько дней после битвы под Сан Северо Макдональд, назначенный главнокомандующим вместо Шампионне, вызвал к себе Дюгема.

Бруссье заместил Дюгема и получил приказ двинуть войска на Андрию и Трани. Он присоединил к 17-й и 64-й полубригадам гренадеров 66-го и драгунов 16-го полков, шесть орудий легкой артиллерии, отряд, пришедший с Абруцци под началом командира бригады Берже, и неаполитанский легион Этторе Карафа, горевший желанием сражаться: в последних событиях он участия не принимал.

Андрия и Трани восстановили свои фортификации, причем к старым укреплениям, которые их защищали, добавились новые; все ворота были замурованы, за исключением одних; за каждыми воротами были прорыты широкие рвы, защищенные брустверами, на улицах возведены баррикады, в стенах домов пробиты бойницы, двери блиндированы.

Двадцать первого марта началось наступление на Андрию. На следующий день, с рассветом, город был окружен и драгуны под командованием командира бригады Леблана размещены так, чтобы прорвать связь между Андрией и Трани.

Колонна, составленная из двух батальонов 17-й полубригады и легиона Карафы, получила приказ атаковать ворота Камаццы, тогда как генерал Бруссье должен был взять штурмом ворота Трани, а адъютант генерала Дюгема Ордонно, вылечивший свою рану, которая была получена при осаде Неаполя, пробиться через ворота Барры.

Мы уже говорили, каков был Этторе Карафа, — прирожденный военный, генерал и солдат одновременно, скорее солдат, чем генерал, храбрый как лев; для него поле боя было родной стихией. Он не только принял командование, но и возглавил свою колонну; сжав в одной руке обнаженную шпагу, а в другой держа красно-желто-синее знамя, он подошел вплотную к стенам города под градом пуль, измерил высоту крепостной стены с помощью лестницы, поставил ее на такое место, откуда она достигла края стены, и с криком «Кто любит меня, за мною!» ринулся, как герой Гомера или Тассо, на штурм крепости.

Битва была ужасной. Этторе Карафа с клинком в зубах, сжимая одной рукой знамя, держась другой за стойку лестницы, поднимался со ступеньки на ступеньку; ядра и пули, сыпавшиеся вокруг, не могли остановить его.

Наконец он схватился за зубец стены, и ничто теперь не могло заставить его разжать руку.

Его шпага, вертясь, очертила большой круг, а внутри этого круга был виден он сам, впервые устанавливающий на стенах Андрии трехцветное знамя.

Пока Этторе Карафа, сопровождаемый несколькими смельчаками, подымался на стену и, несмотря на усилия врагов, численно превосходящих в десять раз его войско, удерживался там, снаряд разбил ворота Трани и через образовавшуюся брешь французы хлынули в город.

Но за воротами был ров; все они стали падать туда и в одну минуту заполнили его.

Тогда, помогая друг другу (раненые подставляли свои плечи здоровым), солдаты Бруссье, с той французской яростью, которой ничто не в силах противостоять, преодолели ров и растеклись по улицам под градом пуль, сыпавшихся на них из всех домов и убивших за несколько минут более дюжины офицеров и более сотни солдат, достигли главной площади, где и укрепились.

Этторе Карафа со своей колонной соединился с ними. С него ручьем струилась кровь — своя и чужая.

Люди колонны Ордонно, не сумевшие войти в город через ворота Барры (они были замурованы), слыша в городе стрельбу, решили, что Бруссье или Карафа нашли в стене проход и им воспользовались. Они быстро обогнули городскую стену, обнаружили пролом в воротах Трани и вошли в город.

На площади, где после только что описанного кровопролитного боя соединились три французские и одна неаполитанская колонны, проявилась та неистовая ярость, которая воодушевляла жителей Андрии. Мы сейчас приведем один лишь пример.

Двенадцать человек, забаррикадировавшихся в доме, осаждал целый батальон.

Им трижды предлагали сдаться, и трижды они отказывались.

Тогда велели подкатить пушку, чтобы обрушить на них дом. Все защитники были погребены под развалинами, и ни один не сдался.

Объяснение этому следующее.

На площади был установлен алтарь; на нем возвышалось огромное распятие, и накануне битвы в руке Христа нашли бумагу. Там было написано:

«Иисус сказал, что ни ядра, ни пули французов не могут причинить никакого вреда жителям Андрии, и обещал им сильное подкрепление».

И действительно, в тот же вечер в Андрию прибыл из Битонто полк в составе четырехсот человек, что подтвердило пророчество Иисуса. Полк присоединился к осажденным или, вернее, к тем, кому на следующий день предстояло ими стать.

Защита была отчаянной. Французы и неаполитанцы оставили у стен города тридцать офицеров, двести пятьдесят унтер-офицеров и солдат. Шесть тысяч человек было порублено саблей.

Этторе Карафа стал героем дня.

Вечером состоялся военный совет. Подобно Бруту, осуждающему своих сыновей, Карафа подал голос за полное уничтожение города и потребовал, чтобы Андрия, его родовое владение, была превращена в пепел, предана сожжению, искупительному и страшному.

Французские военачальники оспаривали это предложение: их ужасала подобная патриотическая одержимость. Но мнение Карафы взяло верх: город был осужден на сожжение, и та же рука, что приставила лестницу к стенам города, поднесла факел к порогам его домов.

Оставался Трани, отнюдь не устрашенный судьбой Андрии, удвоивший свою энергию и угрозы. Бруссье двинулся против Трани со своей небольшой армией, потерявшей более пятисот человек в двух сражениях под Сан Северо и Андрией.

Трани был укреплен лучше, чем Андрия: он считался оплотом мятежников и главным местом сбора войск восставших; город был обнесен стеной с бастионами, находился под защитой регулярного форта и оборонялся более чем восемью тысячами человек. Эти восемь тысяч, привычные к оружию, были моряки, корсары, ветераны неаполитанской армии.

В другую эпоху и во время войны, подчиняющейся законам стратегии, Трани, быть может, удостоился бы чести подвергнуться правильной осаде; но времени и людей не хватало, и пришлось заменить искусные военные комбинации отважной атакой. И все же тревога не оставляла Бруссье, и он напоминал дерзкому Карафе, что за крепкими стенами города находится восьмитысячный гарнизон под командованием опытных офицеров, не говоря уже о стоящей в гавани флотилии барок и канонерских лодок. Но на все возражения Этторе отвечал:

— С той минуты, когда там окажется лестница достаточно высокая, чтобы подняться на стены крепости, я возьму Трани так же, как взял Андрию.

Бруссье уступил, покоренный этой героической убежденностью. Он двинул армию, разбив ее на три колонны, тремя различными путями, чтобы взять город в кольцо. 1 апреля французские аванпосты приблизились к Трани на расстояние пистолетного выстрела. Настала ночь, и люди занялись установкой батарей, чтобы пробить в стене брешь.

Карафа потребовал не составлять общего плана сражения, а предоставить ему возможность действовать по вдохновению и располагать своих людей так, как он найдет это нужным.

Его желанию уступили.

На рассвете 2 апреля со стороны Бишелье заговорили пушки.

Этторе и его солдаты задолго до рассвета обошли стены города и, не обнаружив в них ни одного незащищенного места, собрались с другой стороны Трани у берега моря.

Там граф ди Руво остановился, дал приказ своему войску спрятаться, а сам, раздевшись, бросился в море, чтобы произвести разведку.

Главным наступлением, как мы уже сказали, руководил лично генерал Бруссье. Он продвинулся вперед с несколькими ротами гренадер, поддерживаемыми 64-й полубригадой, неся с собой фашины, чтобы заполнить рвы, и лестницы, чтобы взбираться на стены.

Осажденные разгадали план генерала и собрались всей массой на той стороне стены, откуда им угрожал Бруссье; как только он оказался на расстоянии ружейного выстрела, они встретили его ураганным огнем, который смешал ряды гренадеров и сразил их капитана.

Гренадеры, ошеломленные этим яростным отпором и смертью своего командира, на минуту заколебались.

Бруссье приказал продолжать наступление и, обнажив саблю, бросился вперед.

Но вдруг со стороны моря раздалась частая канонада, вселившая величайшую тревогу в сердца защитников города.

Один из них, надвое перебитый ядром, упал в ров с крепостной стены. Откуда взялись эти ядра, которые поражали осажденных в их собственной крепости?

Это Карафа сдержал свое слово.

Он успел, как мы уже сказали, добраться до берега, разделся и бросился в море, собираясь произвести разведку.

Недалеко от стены, среди скал, он обнаружил малый форт, которому ничто не угрожало со стороны неприятеля, поскольку он возвышался над морем; форт показался ему плохо охраняемым.

Карафа вернулся к своим товарищам и попросил себе двадцать добровольцев, хороших пловцов.

Их вызвалось сорок.

Этторе приказал им раздеться до нижнего белья, привязать к голове патронные сумки, взять в зубы сабли и, держа ружье в левой руке и гребя правой, по возможности незаметно подплыть к малому форту.

Совсем нагой, он плыл рядом с товарищами, указывая им путь, подбадривая и поддерживая их, когда тот или другой уставал.

Так они достигли подножия стены, обнаружили в ней старую расщелину, вошли в нее и, цепляясь за выступы камней, поднялись до верха бастиона, не замеченные часовыми, которые были заколоты, прежде чем успели испустить хотя бы один крик.

Этторе и его люди ворвались внутрь бастиона, перебили всех, кого там нашли, немедленно повернули пушки в сторону города и открыли огонь. 40

Ядром одной из этих пушек разорвало пополам и сбросило с высоты городских стен бурбонского солдата, чья смерть и дала Бруссье основание подумать, что в городе произошло нечто необычайное.

Видя, что наступление идет с той стороны, где они расположили силы обороны, видя смерть как раз там, откуда они ожидали спасения, роялисты с громкими криками устремились туда, откуда шли новые атакующие, к которым присоединились их товарищи, оставшиеся на берегу. В свою очередь гренадеры, чувствуя, что оборона ослабела, возобновили наступление: достигнув стен, они установили лестницы и бросились на штурм. После пятнадцатиминутного сражения французы-победители оказались на крепостных стенах, а Этторе Карафа, обнаженный, как Ромул Давида, предводительствуя отрядом своих полунагих товарищей, с которых стекали потоки воды, бросился на штурм одной из улиц Трани, потому что овладеть крепостными стенами и бастионами еще не значило овладеть городом.

Действительно, в домах были пробиты бойницы.

Граф ди Руво на этот раз опять продемонстрировал новый способ нападения. Дома брали приступом, так же как крепостные стены. Вспарывали плоские крыши и через них проникали внутрь дома. Сражались сначала в воздухе, как призраки, которых Вергилий видел возвещавшими смерть Цезаря; потом, проходя комнату за комнатой, лестницу за лестницей, бились грудь с грудью, пуская в ход штык — оружие, самое распространенное у французов и самое страшное для врага.

После трех часов кровопролитной битвы нападающие выпустили из рук оружие: Трани был взят. Собрался военный совет. Бруссье склонялся к милосердию. Все еще обнаженный, покрытый пылью, с пятнами своей и чужой крови, с погнутой и зазубренной саблей в руке, Этторе Карафа, как второй Бренн, бросил на весы свое решение, и оно снова перетянуло. Его решение было: смерть и огонь. Все защитники города были заколоты, город разрушен и превращен в пепел.

Французские войска оставили Трани, когда дым еще стелился над развалинами. Граф ди Руво, как судия, несущий кару Божью, ушел вместе с ними и с ними же избороздил всю Апулию, оставляя за собой руины и опустошение. То же самое на другом конце Южной Италии делали тогда солдаты Руффо. Когда жители умоляли пощадить восставшие города, Карафа отвечал: «Пощадил ли я Андрию, мой собственный город?» Когда они просили оставить им жизнь, он показывал на свои свежие раны — из них еще текла кровь — и, вселяя ужас, вопрошал: «Щадил ли я собственную жизнь?»

Но в то самое время, когда в Неаполь пришла весть о тройной победе Дюгема, Бруссье и Карафы, узнали о поражении Скипани.

CXXVIII. СКИПАНИ

Мы говорили, что тогда же, когда Этторе Карафа был послан против Де Чезари, Скипани направили против кардинала.

Скипани был назначен на высокий пост командующего корпусом отнюдь не за воинские таланты (он рано поступил на военную службу, однако в сражениях никогда не участвовал), а благодаря его хорошо известному патриотизму и несомненному мужеству. Мы видели, как храбро действовал Скипани-заговорщик, которому угрожали сбиры Каролины. Однако доблесть гражданина, мужество патриота не самые главные качества на поле боя, и военный гений Дюмурье важнее несгибаемой честности Роланда.

Мантонне настойчиво советовал ему не затевать сражений, удовлетвориться охраной проходов через ущелья Базиликаты, подобно тому, как Леонид охранял Фермопилы, и тем самым остановить продвижение Руффо и санфедистов.

Скипани, полный воодушевления и надежды, прошел через Салерно и многие другие дружественные города, над которыми развевалось знамя Республики.

При виде этого знамени сердце Скипани билось от радости. Но однажды они подошли к селению Кастеллуччо, где на колокольне висел королевский флаг.

Белый цвет произвел на Скипани то же действие, какое красный цвет производит на быка.

Вместо того чтобы, не обращая внимания, пройти мимо и продолжать свой путь в Калабрию, вместо того чтобы отрезать санфедистам путь через ущелья, соединяющие Козенцу с Кастровиллари, как это ему рекомендовали столь настойчиво, Скипани дал волю гневу и пожелал наказать Кастеллуччо за дерзость.

К несчастью, Кастеллуччо, жалкое селение с населением всего лишь в несколько тысяч человек, защищалось двумя силами: явной и скрытой.

Силой первой было ее местоположение. Силой второй был ее капитан или, вернее, судебный пристав Шьярна. Он, один из тех людей, чья странная слава позднее сравнялась со славой Пронио, Маммоне, Фра Дьяволо, был в ту пору еще никому не известен.

Он занимал, как мы сказали, одну из низших должностей суда в Салерно. После того как произошла революция и была объявлена Республика, он с жаром принял новые принципы и попросил, чтобы его перевели в жандармерию.

Он, вероятно, думал, будто от судебного пристава до жандарма рукой подать и что ему для этого стоит сделать лишь один шаг.

Но на его просьбу ему не слишком осторожно ответили: «В рядах республиканцев нет места сбирам».

Быть может, и республиканцы полагали, что от судебного пристава до сбира тоже рукой подать.

Не сумев предложить свою саблю Мантонне, он предложил свой кинжал Фердинанду.

Король был менее щепетилен, чем Республика: он брал все, что шло ему в руки, ничем не брезгуя; по его мнению, он приобретал тем больше, чем меньше было терять этим его защитникам.

Итак, судьбе было угодно, чтобы Шьярпа оказался командиром небольшого отряда санфедистов, занявших Кастеллуччо.

Скипани мог без страха оставить Кастеллуччо позади себя: опасности, что контрреволюция, замкнувшаяся в одной деревне, выйдет за ее пределы, не существовало, коль скоро все окрестные селения были настроены патриотически.

Можно было обречь Кастеллуччо на голод и этим заставить ее сдаться. Было легко блокировать деревню, имевшую провизии только на три-четыре дня и враждовавшую с соседними деревнями.

Кроме того, во время блокады не составило бы труда перевезти артиллерию на холм, возвышающийся над деревней, и оттуда несколькими залпами принудить ее к сдаче.

К несчастью, жители Рокки и Альбанетты давали эти советы человеку, неспособному их понять.

Скипани был неким калабрийским Анрио: исполненный веры в себя, он думал, что сошел бы с пьедестала, на который его вознесла Республика, если бы следовал плану, исходящему не от него самого.

Он мог, кроме того, принять предложение жителей Кастеллуччо, заявивших о своей готовности присоединиться к Республике и поднять трехцветное знамя, только бы Скипани избавил их от позора, отказавшись от мысли пройти как победитель через их селение.

Наконец, можно было бы договориться с Шьярпа, покладистым человеком, предлагавшим присоединить свои войска к республиканским, лишь бы ему заплатили за это сумму, равную той, какую он терял, изменяя делу Бурбонов.

Но Скипани ответил: «Я пришел чтобы воевать, а не торговаться; я не купец, а солдат».

Зная характер Скипани, уже известный читателю, можно догадаться, что его план завладеть Кастеллуччо был вскоре приведен в исполнение.

Он приказал взобраться по тропинкам на холм, откуда вел путь в долину, где была расположена деревня.

Жители Кастеллуччо собрались в церкви, ожидая ответа на свои предложения.

Им принесли отказ Скипани.

В решениях, которые принимают люди, много значат местные обстоятельства.

Простые крестьяне, веря, что защита интересов Фердинанда действительно дело Божье, собрались в церкви для того, чтобы получить там наставление Господа.

Отказ Скипани жестоко оскорбил их веру в Бога и короля.

Среди смятения, последовавшего за полученным известием, Шьярпа взобрался на кафедру и попросил слова.

О его переговорах с республиканцами никто не знал: в глазах жителей Кастеллуччо Шьярпа оставался честным человеком.

Тишина воцарилась как по волшебству, и ему тотчас же дали слово.

Тогда он возвысил свой голос, и звук его разнесся под гулкими сводами церкви:

— Братья! Теперь перед вами только два пути: или бежать как трусы, или сражаться как герои. В первом случае я покину селение вместе с моими людьми и найду убежище в горах, а вас оставлю здесь защищать ваших жен и детей. Во втором случае я стану во главе войска и с помощью Бога, который нас слышит и видит, поведу вас к победе. Выбирайте!

В ответ на эту речь, столь простую и поэтому понятную тем, к кому он обращался, раздался единый крик:

— Война!

Кюре, стоя пред алтарем в своем священническом облачении, благословил оружие и всех, кто шел сражаться.

Шьярпа был единодушно провозглашен главнокомандующим, и ему предоставили заботу составить план сражения. Жители Кастеллуччо отдали свои жилища под его защиту и свои жизни в его распоряжение.

Наступила решающая минута. Республиканцы были всего лишь в сотне шагов от первых домов: они подошли к деревне задыхающиеся, изнеможенные, поскольку двигались ускоренным маршем, а дорога круто поднималась в гору. И здесь, прежде чем они успели опомниться, их осыпал град пуль, летящих изо всех окон, где затаился невидимый враг.

Однако если пыл защиты был велик, то и ярость атаки была ужасна. Республиканцы не склонялись перед огнем; они продолжали рваться вперед. Скипани с саблей наголо возглавлял наступление. И настал миг не борьбы — невозможно бороться с невидимым врагом, — а упорного намерения умереть. В конце концов, потеряв треть своего войска, Скипани все же был вынужден дать приказ к отступлению.

Но едва он со своими людьми отступил на десять шагов назад, как каждый дом, казалось, изверг из себя врагов, грозных, когда они были невидимы, и еще более устрашающих, когда они вышли на свет. Войско Скипани не спускалось с горы: оно просто скатилось на дно долины словно огромная человеческая лавина, толкаемая рукой смерти, оставляя на крутых склонах такое количество мертвых и раненых, что кровь, то тут, то там стекающая вниз тоненькими струйками, слилась в один ручей, как если бы она вытекала из одного источника.

Счастливы те, кто был убит наповал и упал бездыханным на поле боя! Им не пришлось претерпеть медленную и страшную смерть, какой женщины, в подобных обстоятельствах еще более жестокие, чем мужчины, предают раненых и пленных.

С ножом в руках и с развевающимися на ветру волосами, эти фурии метались по полю сражения, подобно колдуньям Лукана, и с хохотом и проклятиями увечили умирающих самым непристойным образом.

При виде этого небывалого зрелища Скипани содрогнулся, охваченный не столько ужасом, сколько яростью, но продолжал отступать со свой колонной, потерявшей более трети людей, остановившись только в Салерно.

Дорога кардиналу Руффо была открыта.

А тот продвигался вперед медленно, но верно и ни на шаг не отступал назад. Только 6 апреля на его долю выпало одно неприятное происшествие.

Без всякого повода, который помог бы предвидеть подобный случай, его лошадь вдруг взвилась на дыбы, стала бить воздух передними копытами и упала мертвой. Превосходный наездник, кардинал улучил мгновение и, спрыгнув на землю, избежал опасности быть раздавленным лошадью.

Не подав вида, что он придает случившемуся сколько-нибудь важное значение, Руффо велел подвести ему другого коня, вскочил в седло и продолжил свой путь.

В тот же день санфедисты прибыли в Кариати, где его преосвященство был принят епископом. Руффо сидел за столом со всем своим штабом, когда на улице послышался шум многочисленного вооруженного войска. Оно приближалось в беспорядке с громкими криками «Да здравствует король! Да здравствует вера!». Кардинал вышел на балкон и застыл в изумлении.

Привычный ко всякого рода неожиданностям, он ничего подобного предвидеть не мог.

Воинство почти в тысячу человек, имеющее полковника, капитана, лейтенантов и младших лейтенантов, одетое в желтое и красное и все припадающее на одну ногу, явилось присоединиться к армии святой веры.