— Тебе мало, что вокруг твоей персоны вращается только Москва. Надо, чтобы еще и Центральный комитет занимался тобой? Уговаривал, да?.. Надо же дойти до такого гипертрофированного самолюбия, самомнения, чтобы поставить свои амбиции выше интересов партии, нашего дела! И это тогда, когда мы находимся на таком ответственном этапе перестройки. Надо же было навязать Центральному комитету партии эту дискуссию. Считаю это безответственным поступком. Правильно товарищи дали характеристику твоей выходке…
Что у меня осталось там, где сердце, — оно превратилось в угли, сожжено. Все сожжено вокруг, все сожжено внутри… Меня все время мучили головные боли. Почти каждую ночь. Часто приезжала “скорая помощь”, мне делали укол, на какой-то срок все успокаивалось, а потом опять… Это были адские муки…
В отличие от Лекса.
Потом, позже я услышал какие-то разговоры о своих мыслях про самоубийство, не знаю, откуда такие слухи пошли. Хотя, конечно, то положение, в котором оказался, подталкивало к такому простому выводу. Но я другой, мой характер не позволяет мне сдаться. Нет, никогда бы я на это не пошел…»
«Я пришел, чтобы понять, ты управляешь Фрамом или Фрам — тобой».
И верно, мысли о самоубийстве как-то не вяжутся с обликом Бориса Ельцина — решительного, жесткого человека, способного преодолевать любые препятствия, не теряющего присутствия духа в самые сложные моменты. Наоборот, считалось, что он лучше всего чувствует себя в момент борьбы, схватки. И тем не менее тот эпизод с ножницами однозначно трактуется как попытка уйти из жизни.
Однако сейчас Фрам был ни при чем, если он вообще принимал какое-то участие во всей этой нелепой истории. Сейчас в игру вмешались какие-то совершенно посторонние силы. Лекс чувствовал это, хотя объяснить не мог. Чувствовал с того момента — теперь он понимал это, — как в помятую дверцу японского снегохода постучал загадочный Игнат.
Почти целый год Ельцин прожил в состоянии тяжелого психологического стресса. Работа в Госстрое его не интересовала. Он давно отошел от строительных дел, жил уже другими интересами.
И Лексу в первый раз за много-много дней стало совсем неинтересно знать, где же сейчас Ник.
Одна из секретарей Ельцина в Госстрое потом рассказывала:
С этими мыслями он подошел вслед за Андерсом к безусловно заброшенной бензозаправке «Шелл». Желтая раковина — фирменный знак компании — нависала над унылым пейзажем словно символ того, что в незапамятные времена здесь плескалось первобытное море.
«Зайдешь, бывало, а он весь согнутый сидит — значит, судьба по нему еще раз стукнула. Потом голову поднимет — взгляд тяжелый, как будто головная боль мучает. Может что швырнуть в таком состоянии. В такой момент лучше на глаза не показываться. Но даже и через двойную дверь было слышно, как бушует один в кабинете — бьет кулачищем по столу, по стене, стены дрожали — такой грохот стоял».
Одна из заправочных колонок лежала на боку, шланг тянулся по песку.
Секретари пугались, а Ельцин понемногу учился справляться с тем, что на него обрушилось.
Одна из витрин магазинчика была выбита, поперек въезда стоял старый «форд-скорпио», изрешеченный пулями.
— Странно, что тут все не взлетело на воздух, — пробормотал Андерс, ощупывая простреленный кузов. — Война, что ли, была… Ой, не нравится мне здесь… Даром что жара. Кстати, может, воды внутри поищем?
Народный трибун
Но внутри давно уже поискали до них. Полки и шкафы были пусты, под ногами валялись шуршащие упаковки от шоколадных батончиков — кто-то жрал прямо на ходу.
— Пробоины на тачке старые, тут тоже резвились давно, — заключил наемник.
Речь Ельцина на пленуме ЦК, которая стоила ему карьеры, разумеется, не опубликовали. И тогда пошли гулять фальшивки, которые не только распространялись в стране, но и печатались в иностранных газетах. Этот придуманный неизвестными доброжелателями «самиздат» и положил начало его всенародной популярности.
Заглянул под прилавок, извлек банку с маринованными огурчиками. Целую, но жидкость за стеклом была мутной и неаппетитной. — По-моему, их есть не стоит. К тому же вряд ли это утолит жажду.
Люди рассказывали друг другу, что Ельцин протестовал против привилегий для начальства и культа личности Горбачева, против того, что Раиса Максимовна вмешивается в партийно-государстве-ные дела и всем раздает указания. Поэтому его и сбросили. Ничего этого в речи Ельцина не было. Но кто же об этом знал? Отсутствие гласности ударило по партийному аппарату.
— А вот это уже интереснее, — заметил Лекс, поднимая помятый и пожелтевший газетный лист, оборванный по краям.
О Ельцине говорили и спорили, и чем меньше люди его знали, тем с большей уверенностью рисовали в своем воображении подлинного героя, борца за народное счастье, который восстал против опротивевшей власти. Он нигде не выступал и не появлялся, но незримо присутствовал во всех жарких дискуссиях о том, как нам жить. И когда заходила речь о том, кто может вытащить страну из ямы, все чаще стало упоминаться имя Бориса Ельцина. В определенном смысле это был плохой признак — люди восторгались человеком, которого практически не знали, а некоторые никогда не видели.
Это была «Лас Вегас Ревью Джорнэл», а статья называлась «Профессор археологии протаранил школьный автобус».
Ельцин стремительно обретал черты мифологического героя. Вот почему на протяжении нескольких лет многие буквально поклонялись ему. Какие бы истории с ним ни приключались, что бы о нем ни рассказывали, его пламенные сторонники не видели пятен на солнце. Это будет удивлять Горбачева: почему люди приветствуют все, сделанное Ельциным, и хают все, что предложено самим Михаилом Сергеевичем?
«Автомобиль «додж-караван» под управлением Курта Делано-Ломакса, бывшего профессора истории и археологии университета Джона Хопкинса, на полной скорости врезался в школьный автобус. Ранены шестеро подростков, двое пострадавших находятся в крайне тяжелом состоянии. Профессор Ломакс погиб», — прочел Лекс вслух. Недоуменно посмотрел на спутников и продолжил: — «Инцидент произошел около 14.00 по местному времени на Фримонт-стрит. Все раненые — учащиеся средних и старших классов.
Распад в ходе перестройки старой системы, экономические проблемы и ощущение хаоса породили массовую неуверенность, в этой тревожной и ненадежной ситуации люди не верили в свои силы, а искали опоры вовне. Ельцину писали письма с выражениями поддержки. К нему в Москву приезжали люди:
Представитель полиции Гордон Валентайн заявил, что Курт Ломакс мог находиться под действием наркотических веществ. В данный момент проводится медицинская экспертиза останков.
— Борис Николаевич, мы на вашей стороне. Держитесь, мы вас не оставим в беде.
Сорокалетний Курт Ломакс работал в университете Джона Хопкинса в течение последних восьми лет, однако в начале 2012 года неожиданно уехал. По словам преподавателей университета, причиной неожиданного отъезда их коллеги могли стать крупные карточные долги.
Его поклонники были готовы встать под его знамена.
Источник в управлении полиции Лас-Вегаса сообщил, что белый «додж-караван» был арендован в Сан-Антонио неким Игнатом Нефедовым, гражданином России, студентом медицинского факультета Стэнфордского университета. В настоящее время местонахождение Нефедова неизвестно, полиция Лас-Вегаса ведет поиски».
На лето 1988 года назначили XIX партийную конференцию. Сейчас немногие вспомнят, для чего она собиралась и что именно решила. Но с партийной конференции началось пробуждение политической активности в стране. «Мы пришли к пониманию того, что надо не улучшать, а реформировать систему», — вспоминал Горбачев. И выдвижение делегатов на партконференцию было первой попыткой изменить советскую процедуру выборов.
Статья закончилась. Лекс перевернул лист.
— Тут еще про ограбление, и… — начал было он, но Андерс перебил:
В прежние времена и в делегаты, и в депутаты назначало начальство. Кого в ЦК утвердят, тот и получит мандат. Весной 1988 года уже было иначе. Конечно, система выборов делегатов была не очень демократической. Все партийные организации могли выдвинуть своих кандидатов, но реальный отбор проходил на пленумах партийных комитетов, которые отсеивали неугодных. Тем не менее некоторое количество известных своими демократическими убеждениями людей все-таки были избраны.
— Да нафиг нам эта байда. Ты посмотри на число. За какое число газетенка?
Борис Ельцин поставил перед собой задачу во что бы то ни стало добиться избрания делегатом XIX партийной конференции и выступить на ней. Это и было бы началом возвращения в политику. Он мечтал только об этом.
— За…
Кандидатом в делегаты его выдвинуло множество партийных организаций, но начальство имело полную возможность не пустить его на конференцию. Однако Горбачев понимал: не дать Ельцину мандата — показать, что никакой демократизации в партии не происходит. Этого Михаил Сергеевич никак не хотел. Он только позаботился о том, чтобы Ельцин не вошел в московскую или свердловскую делегации. Бориса Николаевича избрали от Карелии. Не так почетно, как, скажем, от столичной парторганизации. К тому же карельские делегаты сидели на балконе. Горбачев рассудил, что чем дальше Ельцин от трибуны, тем спокойнее.
Лекс замолчал, уставившись на дату. Тогда Андерс бесцеремонно вырвал «Ревью Джорнэл» из его рук и посмотрел сам.
28 июня в Кремлевском дворце съездов открылась XIX партконференция. Там Ельцин впервые появился на людях. Он уже стал знаменитостью. На него приходили посмотреть. Но старые знакомые, напротив, старательно отводили взгляд.
— Твою ж мать… Двадцать первое декабря две тысячи двенадцатого года.
Он твердо решил, что выступит. Написал записку с просьбой предоставить ему слово. Но в список ораторов Горбачев его не включил. Когда конференция уже заканчивалась, Ельцин понял, что решено его на трибуну не пускать. Тогда он совершил один из тех удивительных поступков, которые вскоре привели его в кресло президента России. Борис Николаевич спустился в зал и пошел к президиуму с мандатом делегата конференции в поднятой руке. Он подошел к Горбачеву и потребовал дать ему слово для выступления. Замерший зал наблюдал за этой сценой.
— Это сколько же мне тогда лет?! — расширив глаза, спросила Лиска.
Михаил Сергеевич подозвал к себе своего главного помощника Валерия Болдина:
Андерс смял газету в комок и отшвырнул в сторону.
— Пригласи Бориса Николаевича в комнату президиума и скажи, что я дам ему слово, но пусть он присядет, а не стоит перед трибуной.
— Да столько же! Этот придурок перебросил нас не только за тысячи километров, но и на четыре года вперед! Точнее, минимум на четыре — сейчас ведь не обязательно двенадцатый! Но мы остались теми же, мы же не прожили эти четыре года — просто переместились из одной временной точки в другую!
Болдин передал Ельцину слова генерального секретаря. Ельцин сел в первом ряду и стал ждать. Он получил слово. Ход конференции показывали по первому каналу центрального телевидения, и вся страна впервые увидела и услышала «партийного диссидента номер один».
— Ты доволен? — осведомился Лекс. — Инопланетные технологии в действии.
— Да черт с ними! — вспылил Андерс. Он заметался по магазинчику, пиная ногами мусор. — Четыре года — это ерунда, вы мне скажите, что тут произошло?! Обгорелые скелеты в автобусе, разграбленный магазин, разруха, все заброшено, ни одной живой души…
— За семьдесят лет мы не решили главных вопросов — накормить и одеть народ, обеспечить сферу услуг, решить социальные вопросы, — говорил Ельцин. — Одной из главных причин трудностей перестройки является ее декларативный характер… И как результат перестройки — за три года не решили каких-то ощутимых реальных проблем для людей, а тем более не добились революционных преобразований… Вера людей может покачнуться в любой момент. В дальнейшем это риск потерять управление и политическую стабильность…
— А ты помнишь, что говорил нам Бад?!
Ельцин объяснил, что дает интервью иностранным журналистам, потому что в советской печати беседы с ним не печатаются. Говорил, что не должно быть зон, свободных от критики. А партии необходима гласность — и люди имеют право знать, в частности, бюджет партии, на что идут их деньги. Он предложил сократить партийный аппарат, отменить привилегии.
— Да ты достал со своим инопланетным хламом! Стоп… — присмирел Андерс. — Ты, что ли, про «Стакс»?!
— Считаю, что некоторые члены политбюро, виновные как члены коллективного органа, облеченные доверием ЦК и партии, должны ответить: почему страна и партия доведены до такого состояния? И после этого сделать выводы — вывести их из состава политбюро. Это более гуманный шаг, чем, критикуя посмертно, затем перезахоронить…
— Не совсем про «Стакс», но мыслишь верно. Я про заказ Четвертого Рейха.
Ельцин произносил слова, которые безусловно нравились и полностью соответствовали настроениям общества:
«Потеряв все, люди выйдут на улицы. Начнутся массовые беспорядки, а армия и полиция не помогут, потому что они тоже перестанут понимать, что происходит.
— Должно быть так: если чего-то не хватает у нас, в социалистическом обществе, то нехватку должен ощущать в равной степени каждый без исключения. А разный вклад труда в общество регулировать разной зарплатой. Надо, наконец, ликвидировать продовольственные «пайки» для, так сказать, «голодающей номенклатуры», исключить элитарность в обществе, исключить и по существу, и по форме слово «спец» из нашего лексикона, так как у нас нет спецкоммунистов…
Децентрализация власти, продовольственные кризисы, отключения электричества, беспорядки, мародерство… Несколько терактов в нужное время в нужных местах — и правительства стран будут, как падающие костяшки домино, один за другим подавать в отставку. А потом появятся ваши друзья с красивыми лозунгами о спасении, равенстве, братстве, возрождении… Они это умеют. А вот когда они придут к власти, а они придут, тогда роман Оруэлла покажется невинной детской сказкой».
И в заключение он скромно заговорил о политической реабилитации — попросил отменить то решение пленума ЦК КПСС, в к-тором его выступление было признано «политически ошибочным».
Бутылка с остатками минералки на краю стола.
— Товарищи делегаты! Щепетильный вопрос. Я хотел обратиться только по вопросу политической реабилитации меня лично после октябрьского пленума ЦК. (Шум в зале.) Если вы считаете, что время уже не позволяет, тогда все.
Согнутый палец инфотрейдера, поднесенный к ней.
Он стал собирать бумаги, готовый уйти с трибуны.
Тогда Бад отодвинул бутылку в сторону, встал и ушел.
Председательствовавший на заседании Горбачев почувствовал, что надо дать ему закончить выступление:
А если кто-то не отодвинул и не ушел?!
— Борис Николаевич, говори, просят. Я думаю, товарищи, давайте мы с дела Ельцина снимем тайну. Пусть все, что считает Борис Николаевич нужным сказать, скажет. А если у нас с вами появится необходимость, то мы тоже можем потом сказать. Пожалуйста, Борис Николаевич.
«Для модификаций «Стакса» ты лучшая кандидатура, но не единственная. Если ты откажешься, нацисты найдут других программистов. А если те не справятся, то появятся другие. Рано или поздно они добьются своего… У мира сейчас две проблемы, которые привели его на край пропасти: слишком сильная зависимость от компьютеров и дырявая экономика, помноженная на жадность мировых банкиров. Достаточно чуть-чуть подтолкнуть его, и он полетит вниз вместе со всеми нами».
И Ельцин завершил свой монолог:
— Умеешь ты успокоить, — покачал головой Андерс и сел на перевернутый набок шкаф-холодильник. — Но тут ведь вообще капец. Где фашики, идущие стройными рядами? Нигде даже свастика не намалевана.
— Реабилитация через пятьдесят лет сейчас стала привычной, и это хорошо действует на оздоровление общества. Но я лично прошу политической реабилитации все же при жизни… Вы знаете, что мое выступление на октябрьском пленуме ЦК КПСС решением пленума было признано «политически ошибочным». Но вопросы, поднятые там, на пленуме, неоднократно поднимались прессой, ставились коммунистами. В эти дни все эти вопросы практически звучали вот с этой трибуны и в докладе, и в выступлениях. Я считаю, что единственной моей ошибкой в выступлении было то, что я выступил не вовремя — перед семидесятилетием Октября… Я остро переживаю случившееся и прошу конференцию отменить решение пленума по этому вопросу. Если сочтете возможным отменить, тем самым реабилитируете меня в глазах коммунистов. И это не только личное, это будет в духе перестройки, это будет демократично и, как мне кажется, поможет ей, добавив уверенности людям.
— Может быть, они просто не здесь. А может, все закончилось, но ничего не началось. По какой-то причине у Рейха не вышло. Цивилизация в том виде, в каком мы ее знали, рухнула. С нашей помощью или без. Уж такого дерьма, как программисты, в самом деле всегда хватало. Даже такого дерьма, как хорошие программисты…
Ельцина провожали аплодисментами. В перерыве делегаты поздравляли его с удачным выступлением. Но тут же на скорую руку — самим Лигачевым — была организована и некая контратака. Волна злых выступлений сильно подействовала на Бориса Николаевича, вывела его из равновесия, ему стало плохо. Его отвели к врачу, сделали ему укол. Он все-таки досидел до конца заседания. Домой он вернулся усталым и расстроенным. Ельцину казалось, что он проиграл, что его облили грязью на глазах у всей страны и ему не отмыться. А потом вдруг со всей страны пошли письма в его поддержку.
Лекс подошел к стене и провел пальцем по рекламному плакату пива «Будвайзер».
Ход партийной конференции показывало телевидение, и чуть ли не вся страна увидела Ельцина на трибуне. На фоне опостылевших партаппаратчиков он произвел сильное впечатление. Он и выглядел внушительно, и говорил разумно. Воспринимали его восторженно! Словно сказочного героя в доспехах. Причины этой магии станут ясны позднее. Растерявшиеся люди жаждали увидеть лидера, способного взять на себя ответственность и спасти страху от хаоса. Разочарование в Горбачеве наступило очень быстро. И вот фигура нового лидера материализовалась на экранах телевизоров в каждом доме.
Капельки на стакане с ледяным пивом выглядели так заманчиво, что их хотелось лизнуть — несмотря на то что плакат покоробился и выцвел.
— Нам нужно поискать воду. Я не знаю, сколько нам еще идти, и без воды мы не сможем, — сказал он. — Давайте обшарим все подсобки, ящики, мастерскую… Где-то что-то может найтись!
На март 1989 года были назначены выборы народных депутатов СССР. По новому закону высшей властью в стране наделялся Съезд народных депутатов, который из своих рядов избирал постоянно работающий Верховный Совет. Таким образом, в стране впервые с 1917 года должен был появиться профессиональный парламент.
Они старательно приступили к поискам и для начала нашли покойника.
Кандидатом в депутаты Ельцина выдвинули чуть ли не в двухстах округах по всей стране. Борис Николаевич хотел обязательно стать депутатом от всей Москвы, то есть баллотироваться в самом большом в стране национально-территориальном округе номер один. Он не мог забыть слова Горбачева на ноябрьском пленуме:
Вернее, висельника.
— Вас, Борис Николаевич, москвичи отвергли…
Ельцин сильно рисковал. А вдруг москвичи и в самом деле не проголосуют за бывшего первого секретаря? Партийные работники не в чести. Конечно, на Урале его бы избрали в любом случае, но победа там не была бы такой громкой, какая позарез была нужна ему, чтобы начать новую политическую карьеру и показать всем, на что он способен.
Он висел в небольшом помещении — там, видимо, раньше отдыхал продавец. Маленький телевизор, диванчик, несколько книг в мягких обложках — романы Дэна Симмонса, Гришэма и Дэна Брауна — и труп, висящий в петле из синтетического буксировочного троса. Молодой парень, насколько мог судить Лекс.
Все было внове — как проводить встречи с избирателями? Где напечатать предвыборные листовки? Как их распространять? Поговорить с кандидатом в депутаты желали самые разные люди. Приходилось учиться быть убедительным и отвечать на каверзные и злобные вопросы. На борьбу с Ельциным был мобилизован весь партийный аппарат города. Горбачеву был известен каждый шаг Ельцина, за которым следил КГБ.
Чернокожий, в комбинезоне с нашивками «Шелл»…
Но для многих людей он уже был кумиром. Им восторгались. На встречи с ним собирались тысячи людей, приезжали из других городов. Они встречали его аплодисментами, скандировали: «Ельцин! Ельцин!» Приходили люди и говорили, что хотят помогать. И помогали совершенно бескорыстно.
Тело сильно высохло, практически мумифицировалось. Окна и двери были закрыты — видимо, грабители погнушались лезть к мертвецу, — и потому ни животные, ни насекомые не потрудились над покойником. Лекс тоже не стал его трогать, а вот литровую бутылку с минеральной водой «Поланд Спринг» взял. Крышка была запечатана, и с водой вряд ли что-то могло случиться. Вода — она и есть вода. Источник жизни.
26 марта 1989 года в день голосования большая группа журналистов сопровождала семью Ельцина на избирательный участок в районный дом пионеров. За него проголосовало 89,6 процента москвичей — это был тяжелый удар по партийному руководству.
На столике рядом с бутылкой были также сверток с чем-то окаменевшим, такая же каменная пачка печений «Ореос» (полупустая) и баночка из-под «пепси». Последний завтрак. Или обед. Или ужин…
Через день после выборов, 28 марта, заседало политбюро. Настроение в Кремле было мрачным. Партийный аппарат пытался провалить Ельцина на выборах, а провалился сам. Народ проголосовал против власти, против партийных секретарей, крупных военных, чиновников.
Улов Андерса и Лиски был не лучше. Банка консервированной фасоли с мясом, срок хранения которой истекал в апреле 2014-го, и примерно треть такой же бутылки с водой, как обнаружил Лекс. Эту они выпили сразу, а каменные печенья и фасоль решили оставить на черный день. К тому же они ели концентраты незадолго до появления Игната. Несколько часов назад, по сути. А кажется, целую вечность…
25 мая 1989 года в Кремлевском дворце съездов открылся первый Съезд народных депутатов. Это был по-летнему теплый, солнечный день. Съезд работал шестнадцать дней. Две с лишним недели изменили страну, хотя сначала казалось, что ничего особенного депутатам сделать не удалось.
Ну да, улыбнулся Лекс.
Члены политбюро, которые теперь сидели не в президиуме, а вместе со своими делегациями, во время перерывов собирались в комнате отдыха, пили чай, обсуждали непривычную ситуацию. Горбачев приходил весь взмыленный: это была трудная работа — дирижировать съездом.
Минимум четыре года назад.
И тут улыбка моментально стерлась с его лица. Что-то промелькнуло в голове, что-то неуловимое и в то же время лежащее на поверхности.
Горбачев сделал Ельцина председателем маловлиятельного комитета по строительству и архитектуре. Эта должность дала ему место в президиуме Верховного Совета. Борис Николаевич получил слово на съезде. Он говорил, что необходимо провести децентрализацию экономики, землю отдать крестьянам, обеспечить широчайшую демократизацию и гласность. Он предложил предоставить экономическую и финансовую самостоятельность республикам. Это была радикальная программа, и она произвела впечатление. Тогда даже и лозунги производили такое впечатление, что становились материальной силой. Но вообще-то на съездах народных депутатов Ельцин был не так уж заметен.
— Стойте! — крикнул Лекс уже выходившим из магазинчика спутникам.
В центре внимания оказались другие — прирожденные ораторы с быстрой реакцией и язвительной речью. Борис Николаевич и не рвался к микрофону. Зато на улицах и на многочисленных митингах никого не встречали так восторженно, как Ельцина.
Те остановились, Андерс вопросительно уставился на Лекса.
У него были помощники, охранники, секретари и многочисленные поклонники. Но он нуждался в серьезной команде, необходимой для политической борьбы. Вокруг него стали группироваться некоторые провинциальные депутаты, но они сами еще нуждались в помощи. Среди москвичей первым Ельцина оценил профессор-экономист Гавриил Харитонович Попов, талантливый публицист и оратор. Он понял, что демократически настроенным политикам нужна такая фигура, которая пользуется народной любовью.
Лекс подобрал смятый газетный комок, расправил.
Георгий Шахназаров, помощник Горбачева, подошел к Попову, поинтересовался, почему демократы решили взять в вожаки Ельцина, что они в нем нашли?
— «Источник в управлении полиции Лас-Вегаса сообщил, что белый «додж-караван» был арендован в Сан-Антонио неким Игнатом Нефедовым, гражданином России, студентом медицинского факультета Стэнфордского университета», — громко прочел он. — Андерс, ты много в жизни видел людей, которых звали бы Игнат?
— Народу нравится, — хитро подмигнув, объяснил Гавриил Харитонович. — Смел, круче всех рубит систему.
— Одного, — с готовностью сказал Андерс. — Совсем недавно.
— Но ведь интеллектуальный потенциал не больно велик, — возразил Шахназаров, повторяя чуть ли не дословно своего шефа.
— Ты думаешь… — Лиска прервалась, но справилась с собой. — Ты думаешь, это он?!
— А ему и не нужно особенно утруждать себя, это уже наша забота.
— А ты много в жизни видела людей, которых звали бы Игнат?! — спросил Лекс теперь уже у нее. — К тому же на одном и том же континенте, пусть и с перерывом в четыре года?!
— Гавриил Харитонович, ну а если он, что называется, решит пойти своим путем? — спросил Шахназаров.
Лиска и Андерс переглянулись.
— Э, голубчик, — ответил Попов, тихо посмеиваясь в обычной своей манере, — мы его в таком случае просто сбросим, и все тут.
— С-сука! — с чувством произнес наемник.
Гавриил Харитонович тоже оказался наивным человеком. Ельцин-то мог обойтись без москвичей-демократов, а они без него растеряли все, что имели…
— А в чем, собственно, фишка? — недоуменно спросила Лиска. — Ну, арендовал он машину. Со всеми случается, я тоже пару раз арендовала… Ну, совпадение…
Когда Ельцина стали приглашать к себе демократы, когда он познакомился с академиком Сахаровым, поначалу чувствовал себя не в своей тарелке. Но быстро оценил свежие и гибкие мозги новых союзников. Они умели анализировать ситуацию, делать прогнозы, разрабатывать программу действий. Он не всегда следовал их советам, но обязательно выслушивал и учитывал их мнение. Это общение сыграло важную роль в формировании его политических взглядов. Он усвоил определенные демократические принципы, которые никогда потом не нарушит.
— Уж слишком непростое совпадение, — сказал Андерс. — То есть черт с ней, с машиной, но везде, где он вертится, случается беда.
Летом 1989 года в Доме кино состоялось первое собрание Межрегиональной депутатской группы. Объединилось двести семьдесят депутатов. Чтобы избежать споров о том, кому быть лидером, избрали пять сопредседателей — историка Юрия Афанасьева, экономиста Гавриила Попова, профессора Виктора Пальма из Тартуского университета, академика Андрея Сахарова и Бориса Ельцина.
— С нами пока беды не случилось, — возразил Лекс. — Видите, даже воды и то немного нашлось. Двинемся дальше, а там посмотрим.
Дорога получилась безрадостной.
Он казался чужим в этой интеллигентской компании. Сам чувствовал себя не совсем уютно. И другие посматривали на него с некоторым удивлением: что он, собственно, здесь делает? Более циничные депутаты прекрасно понимали, зачем им нужен Ельцин. Это был брак по расчету.
Шоссе виляло между песчаных барханов и холмов. Изредка попадались автомашины — просто брошенные, давно обобранные и обысканные, с раскрытыми дверцами и багажниками, а также перевернутые, сгоревшие, расстрелянные… Что бы тут ни случилось, уж точно ничего такого, в чем хотелось бы поучаствовать.
Известный филолог и культуролог академик Сергей Сергеевич Аверинцев, избранный народным депутатом СССР от Академии наук, тоже член Межрегиональной депутатской группы, вспоминал:
Машины не осматривали — хватило одного раза, красивого когда-то синего «доджа», в котором обнаружились скелеты женщины и троих детей. Судя по черепам, детей убили выстрелами в голову. Лиске говорить об этом не стали, она сидела на обочине, отдыхала и следила за дорогой, не появится ли кто.
«Ельцин на заседаниях межрегионалки был в общем молчалив: однако один его монолог запомнился мне на правах некоего a propos к теме критики интеллигенции. Он сказал примерно так: “Вот вы умеете разговаривать друг с другом, умеете разговаривать с иностранцами, но поговорить с рабочими — это вам не под силу…”»
Никто не появлялся. Нет, живность вокруг водилась. В небе кружили птицы, по виду хищные, шоссе перебегали ящерицы и переползали змеи, в пустыне мелькал кто-то покрупнее размером, стараясь держаться подальше. Андерс напряг свои географические познания, но кто здесь обитает, не вспомнил.
Михаил Сергеевич видел, что теряет поддержку общества и что симпатии на стороне Ельцина. Это ставило Горбачева в тупик. На заседании политбюро он задумался, пожал плечами и, явно недоумевая, обращаясь к себе и присутствующим, произнес:
— Кажется, койоты, — сказал он, вытирая пот со лба. — И какие-то ядовитые гады, так что лучше их не трогать без нужды.
— Что творит Ельцин — уму непостижимо! За границей, да и дома не просыхает, говорит косноязычно, несет порой вздор, как заигранная пластинка. А народ все твердит: «Наш человек!»
— А какая может возникнуть нужда, чтобы их трогать? — уточнила Лиска и услышала в ответ:
Достаточно было людей, которые оценивали Бориса Николаевича критически. Но они не могли не видеть, что с каждым днем именно он, а уже не Горбачев символизирует стремление двигаться дальше по пути реформ. С этим приходилось считаться даже тем, кто приходил в ужас от некоторых выходок Бориса Николаевича. Такие были настроения: что бы ни делал Ельцин, все шло ему в плюс.
— Голод.
Егор Тимурович Гайдар писал, что Ельцин взял на вооружение энергичный социальный популизм и борьбу против привилегий партийной и государственной элиты:
Банку консервов они по-братски разделили, остановившись на ночь в таком же разгромленном магазинчике-автозаправке. Этот пострадал еще сильнее, угол обгорел, а внутри царил совершеннейший бедлам. Зато не было трупов, и по поводу места ночлега даже не стали спорить.
«Ельцин, ездивший в трамвае и пошедший в обычную районную поликлинику, буквально взмыл на гребне народной симпатии, после чего мог себе позволить и неудачные выступления в Америке, и загадочные падения в реку. Ничто не могло остановить рост его популярности, а все накладки молва относила на счет “заговора” элиты против народного заступника».
После ужина, запитого глотком воды на каждого, было решено выставить часового.
Лев Суханов вспоминал, как у Бориса Николаевича вдруг поднялась температура:
Как и в становище эскимосов, Андерс предложил дежурить, только не по два часа, а по три. Поскольку в прошлый раз начинал он, а Лексу помешал это сделать таинственный Игнат, на сей раз первым караулил Лекс.
«Температуру он переносит тяжело… Поскольку его состояние стало резко ухудшаться, позвонили в “Склифосовского” и вызвали неотложку. Приехала реанимационная машина, всех во дворе переполошила, жильцы подумали, что у Бориса Николаевича случился инфаркт…»
— Я, пожалуй, залезу на крышу, — придумал он. — Оттуда лучше и дальше видно. А вы закройтесь в подсобке, я постучу, когда время выйдет.
Почему же не вызвали лечащего врача? По политическим соображениям. Когда Борис Николаевич баллотировался в народные депутаты, он демонстративно пошел записываться в районную поликлинику по месту жительства. Его сопровождало телевидение, и вечером зрители увидели, как Ельцину заводят в регистратуре амбулаторную карту. Он отказался от услуг 4-го главного управления:
Алюминиевая лесенка, ведущая на плоскую крышу магазинчика, была целой и невредимой. Лекс взобрался по ней, уселся на кожух вентилятора и снял грязную майку. Свежий ночной ветерок приятно обдувал уставшее тело. Уже почти стемнело, вокруг было тихо, лишь выл вдалеке неведомый зверь. Наверное, тот самый койот, о котором говорил Андерс.
«Все оборудование — импортное… А врачи, боясь ответственности, поодиночке ничего не решают. Обязательно собирается консилиум… К этим безответственным консилиумам в четвертом управлении я относился с большим подозрением. Когда я перешел в обычную районную поликлинику, у меня вообще перестала болеть голова, стал чувствовать себя гораздо лучше…»