Брассе Антон, услыхав сие, принялся бормотать себе под нос молитву; за ним последовал и брассе Халлер.

Бофранк тем временем сделал несколько глотков из горшка и почувствовал, что силы его укрепляются.

– Долго ли я был без чувств? - спросил он.

– С тех пор как солнце перестало восходить по утрам, трудно считать время. Механизма же, именуемого часами, мы не разумеем… Полагаю, дня два, - сказал монах.

– Два дня?!

– Благодарение богу, что вы все-таки очнулись. Брассе Либлер сказал, что иногда человек может лежать вот так, не живой и не мертвый, многие и многие годы, пока жизнь окончательно не угаснет в нем.

– Два дня… Позвольте же мне видеть настоятеля! - взмолился Бофранк, с решительностью отставляя от себя горшок с целебной снедью.

– Конечно-конечно, - согласно закивал головою брассе Антон. - К чему чинить вам препятствия? Я непременно приду за вами, как только фрате Бернарт будет свободен для беседы.

Обыкновенно монахи-адорниты жили в больших общих комнатах по пять, а то и десять человек, но субкомиссар про то знать не мог; он же был помещен в госпитальную келью с одиноким ложем, снабженным к тому же тюфяком и подушкою, набитыми сухими листьями, и одеялом. Тюфяк, тонкий и жесткий, очень скоро стал причинять Бофранку огромные неудобства, и субкомиссар попросил заглянувшего к нему с кувшином свежей воды безносого монаха:

– Добрый человек, нельзя ли дать мне еще один тюфяк помимо этого? Я не послушник и оказался здесь волею случая; зачем же мне полностью принимать все невзгоды, что положили себе во испытание твои братья?

– Верно, вы не знаете, хире, - укоризненно заметил монах, - но послушники вовсе не имеют тюфяков и одеял, только небольшую подстилку под голову.

Тем не менее он принес просимое. Лежать стало поудобнее, но тюфяки, а вернее, листья в них немало досаждали страдальцу: чрезвычайно хрустели и шуршали от малейшего движения. Однако ж, поворочавшись некоторое время, субкомиссар неожиданно для себя забылся тяжким сном.



В том же году и в следующем в целом свете начался мор и падеж. Монах Найтон из Лестерского монастыря


ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ,



в которой на город обрушивается чумное поветрие, а Базилиус Кнерц невольно обнаруживает след Проктора Жеаля

Караул, стоявший на широкой лестнице королевского дворца Норгейль, был ошарашен: мимо гардов сломя голову промчался, громчайше грохоча подковками башмаков по мраморным плитам, вполне пристойный с виду человек. Мало кто признал бы в этом безумце скромного и учтивого королевского лейб-медика Тиббера! Он вбежал в Залу Советов с совершенно не подобающим ни сему месту, ни высокой и почитаемой должности ученого мужа воплем:

– Чума! Чума! Чума!

Выкрикнув так три раза кряду зловещее слово, лейб-медик упал на мозаичный пол, и сознание покинуло его; к нему тотчас поспешили слуги, дабы обрызгать водою и подать нюхательную соль, но их смели прочь - несчастный был насмерть затоптан бросившейся к выходу толпою придворных, возомнивших, что страшная болезнь пришла во дворец, прилепившись к подошвам лекарских башмаков.

Вполне возможно, весть о пришествии в столицу чумы явилась бы куда позднее, если бы не разумный служитель трупохранилища у реки.

Несмотря на то что оживших мертвецов переловили и сожгли, найти сторожей в трупохранилища стало делом почти невозможным, ибо страшная судьба прежних, кои были растерзаны и пожраны трупами, всякого отвращала от сей работы. Однако ж охотник служить в самом большом городском трупохранилище нашелся сразу - притом не за солидную плату, а благих устремлений для.

Сей старательный молодой человек по имени Аксель Твиде тщился самостоятельно постичь лекарское мастерство и втайне читал ученые книги; случилось так, что он как раз заканчивал солидный трактат Беддингса «О чумном поветрии и способах лечения и избежания сей болезни», когда в трупохранилище привезли очередного мертвеца - бедняка, обнаруженного в своей лачуге.

Дождавшись, пока трупосборщики уедут на своей телеге, пытливый юноша поспешил осмотреть вновь прибывшего и с ужасом обнаружил, что мертвец в точности соответствует описаниям умерших от чумы, приведенным в трактате почтенного Беддингса.

Не мешкая, Твиде бросился к лекарю, что жил по соседству. Там он добился, чтобы слуга разбудил лекаря, коего тут же повлек в холодное и зловонное трупохранилище - прямо в ночном колпаке и халате, не обращая никоего внимания на стоны и сетования довольно дряхлого старичка. Последний, впрочем, несказанно взбодрился, как только увидал жуткие нарывы, и кинулся прочь, оттолкнув юношу.

Дома старичок лекарь - звали коего, хотя это и несущественно, Олаус Фиан, - придя в себя и облачившись сообразно случаю, отправился к герцогу Нейсу, который, помимо секуративной практики, ведал и вопросами медицины.

В приемной герцога старичок промаялся довольно долго, хотя и объяснил секретарю, что в столь позднее время не явился бы без сугубой нужды. Секретарь все одно, зевая, уверил просителя, что герцог примет хире Фиана только после пробуждения, завтрака и туалета, а чума, коли таковая уже наличествует, все равно никуда не денется.

Наконец герцог соблаговолил выслушать Фиана и, несмотря на достославную свою глупость, вызвал лейб-медиков Охастуса, Тиббера и Оббе и велел следовать с хире Фианом, дабы на месте засвидетельствовать случай смерти от чумы, коли таковая в самом деле имеет место быть.

Прибыв в трупохранилище, достойные хире обнаружили там уже не одно, а добрую дюжину тел, имевших все признаки чумного поветрия; разумный же юноша Аксель Твиде оставил свое место и бежал прочь от смертельной заразы, побросав не только кожаный фартук, служивший ему рабочей одеждою, но и научные трактаты.

Тогда-то хире Тиббер и бросился в полубеспамятстве прямо в Залу Советов, ибо хорошо помнил, как в годы его юности чума выкосила добрую четверть населения королевства.

Трупы в те страшные времена оставались лежать в домах, и ни один священник, ни один родственник - сын ли, отец ли, кто-либо из близких - не решались войти туда: могильщикам сулили большие деньги, чтобы те вынесли и похоронили мертвых. Дома умерших стояли незапертыми со всеми сокровищами, деньгами и драгоценностями; если кто-либо желал войти туда, никто не преграждал ему путь.

На переполненных кладбищах при церквях рыли преогромные ямы и туда опускали трупы целыми сотнями. Клали их в ряд, словно тюки с товаром в корабельном трюме, потом посыпали землей, потом клали еще один ряд - и так до тех пор, пока яма не заполнялась доверху. Предложение сжигать тела всех умерших не встретило понимания, посему в кострах горели лишь люди без роду и племени, у которых не обнаруживалось родственников.

В панике одни люди запирались в домах, ожидая, что будет. Другие предавались безудержному разврату. Третьи бежали - в тщетной надежде спастись.

Покойный Тиббер имел все основания полагать, что и на этот раз случится так же. Беда не заставила ждать: то там, то тут объявлялись новые и новые больные - больные именно чумою, и ничем иным.

Заболевание начиналось внезапно: человека охватывала лихорадка, он весь горел, словно объятый пламенем. Страшные головные боли одолевали его, и ничего из съеденного, даже глотка воды, не мог он удержать в себе, изблевывая наружу. Без сна и покоя метался несчастный на своем ложе, не узнавая окружающих и наблюдая вокруг себя ужасных чудовищ и демонов.

На коже появлялись красные пятна, быстро превращавшиеся в пузыри с гнойным содержимым; полопавшись, такие пузыри образовывали незаживающие язвы. Многие жутко кашляли, и с дыханием и хрипом выделялась у них обильная мокрота, порою сплошь состоящая из крови.

Беда была в том, что никто не ведал лечения чумы. Исходящие из народа и от нюклиетов способы лечения травами и родниковой водою не приносили плодов, и люди все равно погибали, лишь продлевая свои страдания, но нисколько не излечиваясь. Зачастую заболевшим чумою пускали кровь, что отнюдь не помогало, а наоборот, убивало их - впрочем, сие деяние было даже благим, ибо избавляло несчастных от излишних мук.

В первый же день после объявления о пришествии чумного поветрия специальным королевским указом велено было лекарям всех рангов и достоинств не покидать столицы под страхом немедленной смерти через удавление. Тому же, кто изыщет лекарство от чумы, пресветлый король обещал единовременное вознаграждение в сто тысяч монет, ежемесячную пенсию еще в десять тысяч и дом с прислугою.

Однако ж покамест лекари появлялись, чтобы в очередной раз обнаружить преужасные чумные пузыри и язвы, и никакие мольбы заболевших, никакие посулы денег не могли отсрочить неизбежный приход смерти.

Вид лекарей, с факелами в руках пробиравшихся по сумрачным улицам, внушал неизбывный ужас. Облачены они были в платье из плотной кожи, что покрывало туловище с головы до пят; полагали, что такое одеяние способно защитить от заразы. Лицо укрывала кожаная же маска, укрепленная при помощи ремешков и резинок; в большой клюв маски клали приятно пахнущие травы для фильтрации заразы, передающейся, как полагали многие ученые, по воздуху; в руках лекарь имел жезл, а в жезле - ладан, который, как верили, может уберечь от нечистой силы. В отверстия маски, назначенные для глаз, вставляли стеклянные линзы, и оттого казались врачеватели совершенными страхолюдами.

Жизнь в столице затихла; не доносилось вестей - ни благих, ни печальных - и из иных городов, поселков и деревень, как удаленных, так и близких. Те, кто успел покинуть столицу, не возвращались обратно; в огромный зачумленный город не приезжало ни гонцов, ни торговцев, ни каких-то иных гостей. Заставы, выставленные на главных трактах, стояли бездельным обычаем: гардам вменили в обязанность ловить и умерщвлять бездомных собак, расплодившихся в великом множестве и с большой охотою пожиравших трупы. Надобно сказать, что от чумы дохли и лошади, и козы, и коровы, и иной домашний скот, лишь кошкам, собакам и крысам все было нипочем. Порою собаки во злобе нападали на людей, и гардам помогали армейские латники с мушкетами, а также кирасиры, кои умело поддевали собак копьями, даже не спешиваясь.

Почти не работал городской рынок, уныло стояли в порту суда с опущенными парусами, только несколько военных кораблей продолжали исполнять в гавани сложные экзерциции, ибо ведавший военным флотом герцог-командор Тауберт полагал, что праздность суть сопутник любой хвори, тогда как беспрестанное ратное дело гонит болезни прочь. Как ни странно, на военных кораблях и в самом деле случаи чумы были чрезвычайно редки.

Именно на набережной, наблюдая при тусклом свете почти невидимого солнца за эволюциями военного корабля под широким брейд-вымпелом самого Тауберта, стоял сейчас отставной принципиал-ритор Базилиус Кнерц.

По исчезновении Хаиме Бофранка и его брата, известного, впрочем, старичку алхимику как фрате Гвиттон из Кольны, прочие гости субкомиссара пришли в великое недоумение. Рос Патс посетил Фиолетовый Дом, где разузнал, что хире Бофранк там не появлялся; еще раз навестили Проктора Жеаля, но и того не обнаружили дома, однако ж слуга поведал, что хозяин его не возвращался - с тех пор как ушел вместе с хире субкомиссаром и еще какими-то людьми. Посему молодой человек и старичок Кнерц пребывали в глубоком волнении, один лишь нюклиет, казалось, ни о чем не беспокоился, никуда не ходил, но лишь спал, ел и пил вино, увеличивая счет Бофранка перед хозяйкою.

Поскольку в гостинице «Белая курица» мест было предостаточно, Рос Патс счел нужным переселиться туда, сняв комнату и Бальдунгу. Сейчас молодой человек вновь пытался разыскать Бофранка при помощи обнаружившегося наконец Акселя Лооса. В то же самое время старичок алхимик отправился на прогулку. Чумы он нисколько не опасался, ибо еще в стародавние времена вычитал в трактатах Юппа Люббе, что к омывшемуся в подземных водах чума не пристает, и тогда же поспешил искупаться в подземном озерце, что находится в пещере Модд-Скраа, ему же приписывают самые чудодейственные свойства, ибо в тех краях, как известно, обитал двадцать лет святой Скав, проповедуя слепым рыбам и иным тварям подземным неразумным.

Вокруг было пустынно, лишь одинокий господин с потерянным видом сидел на кнехте и смотрел в воду пустым взором. Вряд ли он увидал там нечто любопытное, ибо портовая вода была мутна, а на поверхности плавали дохлые рыбы и всякий сор.

Постукивая по мостовой тросточкою, Кнерц подошел к господину и осведомился:

– Не будете ли вы так любезны, хире, оповестить меня о том, как называется сей гордый корабль, из портов которого столь внушительно выглядывают пушечные жерла?

– Кто вы, незнакомец? - спросил тот, подняв взор свой от воды.

– Базилиус Кнерц, принципиал-ритор в отставке.

– Я - таможенный секутор Готард Шпиель, человек, который похоронил всю свою семью… А сей корабль называется «Святой Хризнульф».

Это был тот самый таможенный секутор, с коим Хаиме Бофранк беседовал не столь уж давно об упыре из Бараньей Бочки.

Продолжая прихотливую череду совпадений, корабль был тот же самый сорокапушечный «Святой Хризнульф», на котором Бофранк, грейсфрате Баффельт и покойный ныне славный малый - толкователь сновидений Альгиус Дивор плыли на остров Брос-де-Эльде, дабы предать огню впавших в ересь монахов Святого Стурла.

Понятное дело, Базилиус Кнерц о достославных этих событиях знать никак не мог; но, будучи человеком нрава добросердечного, он почитал своим долгом поддержать человека, впавшего в неизбывную печаль, хотя бы беседою и потому спросил:

– Вот как? Я вижу вдалеке еще несколько весьма грозных силуэтов - стало быть, это военный наш флот?

– Правильнее сказать, часть его, - отвечал таможенный секутор. - Если соседи с юга пойдут на нас войною, надежда наша - лишь на флот; да только я полагаю, никто на нас войною не пойдет, покуда мы сами не перемрем, а уж после, когда земля и воздух очистятся, они придут и заберут, что им надобно, да и воцарятся тут.

– Мысли ваши мрачные, однако ж не лишены известной логики, - признал Кнерц.

– То же самое сказал мне и почтенный хире Жеаль…

Старичок встрепенулся:

– Вот как?! Который же из них? Старый, как я слыхал от слуги, совсем слаб и немощен после ужасного происшествия на свадьбе…

– То-то что молодой. С час тому назад он стоял тут и смотрел на корабли, как только что вы; я хорошо знаком с его уважаемым отцом, посему справился о его здоровье, а такоже спросил, не коснулась ли его дома, упаси господь, чума. На что хире Жеаль ответствовал довольно загадочно…

– Каким же образом?

– Он сказал, что чума сия унесет худших, лучшие же пребудут в новом мире, очищенном и светлом. Слова эти больно ранили меня, ибо моя покойная супруга и обе дочери были словно ангелы, кто же возьмется говорить, что они были худшие? Но я сокрыл возмущение, и мы еще немного побеседовали о кораблях и возможной войне, после чего хире Жеаль удалился прочь, а я остался здесь…

– Ах, незадача! - сокрушенно вздохнул старичок алхимик. - А я ищу хире Жеаля по неотложным делам, и надо ж такому случиться, что я всего на миг и опоздал. Что ж, не печальтесь, хире Шпиель! Вы, как я вижу, человек еще молодой, потому и жизнь лежит перед вами во всей красоте и приятности, чего не скажешь обо мне, стареньком и убогом. Советую вам: идите домой и не бродите попусту среди чумной заразы, а как беда минует, все у вас сложится хорошо.

Но несчастный Готард Шпиель, казалось, не слышал старичка; как только отставной принципиал-ритор удалился, постукивая своей тросточкой, на достаточное расстояние, он поднялся с кнехта и, не проронив ни звука, шагнул в грязную воду гавани.

Волны с чуть слышным плеском сомкнулись над ним, и таможенного секутора не стало, как не стало в эти дни многих и многих тысяч горожан.



Клобук не делает монаха: Пусть траурный на мне наряд, Слеза не застит ясный взгляд И сердце прыгает, как птаха. Жеан, монсеньор Лотарингский


ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ,



в которой Хаиме Бофранк никак не может покинуть монастырь Святого Адорна, где у него случается довольно странная встреча

Монастырь Святого Адорна находился на окраине столицы, там, где в море впадала неширокая, но быстрая река Депро.

Обитель сия ничем не напоминала храм Святого Бертольда, виденный и посещенный Бофранком в поселке, с которого началась сия ужасная история. Собственно, то был даже и не монастырь, а небольшой храм, при котором жили монахи, справлявшие необходимые службы и окормляющие духовно местное население. Монастырь же Святого Адорна выстроен был во времена весьма далекие из дикого камня, каковой доставляли сюда водным путем: вначале морем, а затем по реке, на берегу коей обитель и располагалась. Надобно добавить, что река служила исправно нуждам братии: помещались тут и живорыбные садки, и мельница; вода Депро поступала на монастырскую кухню, а также очищала довольно сложную систему удаления всевозможных отбросов и испражнений, имевшуюся в монастыре.

В общем, монастырь был довольно красив, а главное, выстроен с умом и не так, как говорится в стихах:



Есть зодчие: так и сяк
Налепят арок, зубцов,
Бойниц - и замок готов:
Камни, песок, известняк;
К тому же они и гурманы;
Там ли искать красоту,
Где вместо прямой - зигзаг?



Как и большинство старых монастырей, обитель Святого Адорна во многом напоминала крепость, и в первую очередь толстою высокою стеною, на которой ныне и стоял Хаиме Бофранк, глядя на город, освещаемый слабой зарей, занимавшейся на востоке. Солнце так и не взошло, но даже это тщедушное свечение радовало глаз.

– Ворота монастыря затворились раз и навсегда - до той поры, покамест чумное поветрие не оставит город, - говорил субкомиссару настоятель, фрате Бернарт. Как и послушники, он был чрезвычайно уродлив - уродство сие происходило от рождения; лик фрате Бернарта был перекошен, один глаз закрыт безобразной опухолью, вторая, еще большая, бугрилась над правым ухом, оттопыривая его вбок и книзу совершенно отвратным образом, а нижняя губа настоятеля отвисала едва ли не ниже подбородка. Однако ж фрате Бернарт был, несомненно, мудр, как мудры бывают многие скорбные внешностью и оставившие вследствие того все земные радости. Это был священник из тех, о которых сам святой Адорн сказал как-то: «Они первые, но не для того, чтобы первенствовать, а для того, чтобы служить».

– Но мне необходимо выйти наружу, фрате Бернарт.

– Я понимаю вас, но не могу нарушать веками хранимые правила. В хворь и мор ворота монастыря закрываются, и нельзя войти снаружи, и нельзя выйти изнутри… Слышите, как звонят там и тут колокола? Это собирают мертвецов. Я слыхал, что грейскомиссар Фолькон велел выпустить из тюрем и расковать с галер самых отъявленных преступников, дабы они исполняли сей опаснейший труд, в обмен на свободу и отпущение всех грехов. Еще я слышал, что с начала поветрия умерло уже более пяти тысяч человек… К тому же пущен клич, что главными распространителями чумы являются неизлечимые больные, инвалиды, уроды и другие немощные люди, страдающие разного рода недугами. Утвердившееся мнение настолько овладело людьми, что на несчастных - большей частью бездомных бродяг - обратился лютый, не знающий пощады гнев. Их изгоняют прочь, не дают им пищи, а то и убивают, не имея страха господня. У нас есть резон опасаться, ибо послушники-адорниты скорбны обликом; ну как толпа решит ворваться в монастырь и в безумии своем уничтожит насельников обители сей?

– Я мог бы спуститься со стены на веревке или иным способом, позволяющим вовсе не открывать ворот, - сказал Бофранк. Чувствовал он себя намного лучше, его беспокоили лишь периодические головные боли, а шишка, образовавшаяся вследствие удара, уже почти рассосалась.

Он так и не ведал, кто нанес этот удар - брат ли, во что Бофранк верить отказывался, или же некто иной, подкравшийся к ним во тьме. Недаром столь тревожно вскричал Тристан «Посмотри, Хаиме, что это вон там?!»

Что же до пришедшей в город чумы, то Бофранк имел все основания полагать, что исполняются слова пророчества:

«… Подниму я мертвых,

Живых съедят,

Больше живых

Умножатся мертвые.

Так и умножатся, так и съедят, и не будет спасения».

Именно от мертвых тел, несомненно, началось чумное поветрие, и мертвецы хотя и пожрали некоторое количество народу в смысле буквальном, еще большее число пожирали сейчас в смысле переносном.

Но сейчас Бофранка более занимала иная часть пророчества. Имея достаточно времени для размышлений, он не день и не два обдумывал слова: «А кто возьмет крест да сложит с ним еще крест, и будет тому знак. А кто возьмет крест да сложит с ним два, будет тому еще знак».

Субкомиссар не ведал, что это могло бы значить. При тусклом свете лампы он взял несколько соломинок и, сделав два простеньких креста, попробовал сложить их. Получался либо двойной крест, либо некая восьмиконечная звезда - что-то было в ней от уже виденных Бофранком зловещих двух квадратов, но не более того. Когда же субкомиссар добавил к сим двум соломенным крестам еще один, получилось нечто вовсе уж невообразимое о двенадцати лучах, либо тройной крест. Опыты эти никак Бофранка не продвинули, и в отчаянии он порушил плоды своих трудов.

– Что за нужда вам за стенами монастыря, хире Бофранк? - спросил тем временем настоятель. - Здесь спокойно, и вы, будучи лишены привычных вам благ, имеете взамен защиту от чумы.

– Но в городе остались мои друзья, которые волнуются, не умея меня найти, - возразил субкомиссар. - К тому же…

Он осекся, ибо не мог поведать фрате Бернарту ни о пророчестве, ни о деяниях Люциуса.

– Пойдемте же в трапезную, ибо приспело время обеденное, - сказал настоятель, который тем не менее приметил замешательство своего гостя.

Трапезная располагалась в самом центре монастыря, дабы иметь хорошее освещение; от кухни ее отделял узкий проход, позволяющий избежать кухонных запахов. Запахи эти изгоняли и специально посыпанные на пол укроп и мята.

Дежурные прислужники сноровисто расставляли на длинных столах нехитрую снедь. Сборник обычаев монастыря Святого Адорна предписывал им не дуть на горячее при подаче блюд, а также обязательно оборачивать руки краем рясы, дабы не окунать пальцы в еду.

Трапеза предварялась пением псалмов - по мнению Бофранка, занятием скучным и необязательным, однако ж ему приходилось сидеть и внимать псалмам, ожидая, покуда не иссякнет молитвенный пыл братии и монахи не примутся за еду.

Как и обычно, завтрак состоял из вареной рыбы, каковую монастырские послушники выращивали в садках, а также из капустных и салатных листьев, с большим умением засоленных в летнее время, и хлеба. На обед братию ожидали все те же салат и капуста, в качестве же первого блюда подавался обыкновенно овощной суп, заправленный большим количеством толченого чесноку и луку. Заканчивался день снова отварной рыбой и горячим травяным настоем, заменявшим монахам чай.

Все кушанья были чрезвычайно пресными на вкус, ибо специи были чужды адорнитам, а из питья на столе стояли лишь кувшины с водою, впрочем, для Бофранка было сделано исключение и ему подавали сильно разбавленное водою же пиво.

Монахи вкушали пишу благоговейно и достойно, не озираясь по сторонам и не переговариваясь с соседями. Молчал и Бофранк, без аппетита ковырявший разваренную рыбину. По окончании трапезы все, включая Бофранка, специальными щеточками собрали за собою крошки - каждую субботу их смешивали с сырыми яйцами, отчего получалось омерзительное на вид и вкус кушанье.

После трапезы монахи удалились кто куда, дабы исполнять свои повседневные обязанности, ушел и фрате Бернарт, и субкомиссару осталось лишь пойти в монастырскую библиотеку, где безногий с рождения брассе Рокк, человек добрейший, несмотря на увечье, отыскивал для него прелюбопытнейшие книги.

Но не успел субкомиссар сесть за стол у окна и раскрыть древний труд «О волшебных плутнях», бог весть как - и не раз! - избежавший костра, как довольно поспешно прибежал его давешний знакомый брассе Антон и просил пожаловать к настоятелю по весьма важному делу.

Монах проводил Бофранка в некую комнату, помещавшуюся почти что под самой крышей главной башни монастыря. Это было маленькое помещеньице, освещавшееся потрескивавшими масляными лампами; вкруг стола сидели трое - настоятель фрате Бернарт и двое незнакомцев.

– Садитесь, хире Бофранк, вот кресло, - радушно предложил настоятель. Кресла в монастыре были те же стулья и табуреты, разве что со спинками и подлокотниками. Субкомиссар опустился на жесткое сиденье.

– Что за срочное дело? - спросил он.

– Перед вами - грейсфрате Шмиц и его секретарь, фрате Исидор.

Хаиме Бофранк в изумлении понял, что пред ним и в самом деле не кто иной, как председатель Великой Комиссии престарелый грейсфрате Шмиц. Насколько субкомиссару было известно, сей достойный муж отошел от дел еще лет двадцать назад, ходили постоянные слухи, что Шмиц-де умер или же возлежит на смертном одре, но все это были пустые разговоры. Великая же Комиссия, раз и навсегда определив рамки, в коих надлежит действовать монашеским орденам, с тех пор более не собиралась, однако и о роспуске ее не было известий, стало быть, избранный ее председателем Шмиц продолжал оставаться таковым.

Старый грейсфрате выглядел чрезвычайно дряхлым и немощным, но в дряхлости своей сохранил величие и строгость, в отличие от приснопамятного нюклиета Бальдунга. Трясущиеся руки Шмица перебирали рубиновые четки, а воротничок и манжеты отличались ослепительной белизною.

Секретарь председателя Великой Комиссии фрате Исидор был человеком средних лет, с весьма ухоженною бородою и полнейшим отсутствием какой-либо иной растительности на лице и голове; перед собою фрате Исидор держал несколько листов отлично выделанной тонкой бумаги и серебряную чернильницу. Крышка чернильницы была, впрочем, закрыта, очевидно, ничего записывать в данный момент секретарь Шмица не собирался, а чернильницу с бумагою носил при себе постоянно по служебной надобности.

– Польщен честью беседовать с вами, грейсфрате, - учтиво сказал субкомиссар. - Зачем я потребовался вам?

От старика, близко нагнувшегося к Бофранку, пахло горькой травой и пылью, словно от старой одежды, забытой в чулане на долгие годы.

– А вот некий Тимманс, который в одну ночь безвестно пропал, и никто его более не видел… - промолвил старик словно бы ни к чему и безо всяких предварений. - Знаком ли вам сей Тимманс?

– Знаком, но я не видал его уже преизрядно.

– Сколько я знаю, между вами произошли некоторые трения?

– Можно сказать и так, грейсфрате, - уклонился от прямого ответа Бофранк, удивляясь тому обстоятельству, что старик странным образом осведомлен о произошедшем во всех деталях.

– Ну и оставим его… А вот грейсфрате Баффельт. Вы не раз беседовали с ним в последнее время. О чем вы беседовали, хире субкомиссар?

Вопросы, задаваемые стариком, были куда как удивительны. Бофранк счел за лучшее возмутиться, воскликнув:

– Я не понимаю, какое у вас есть право выказывать подобный интерес, грейсфрате! Как чиновник Секуративной Палаты, я мог беседовать с грейсфрате Баффельтом о вещах самых различных и вас никак не касаемых. Точно так же грейсфрате Баффельт, как глава миссерихордии, мог беседовать со мною о чем ему заблагорассудится.

– Но не двумя ли квадратами запечатаны уста ваши, хире субкомиссар? - вкрадчиво спросил старик.



Когда рассуждаешь, остановиться или же двигаться дальше двигайся движение суть жизнь вечная Неизвестный монах из Клюни


ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ,



в которой Мальтус Фолькон прибывает в столицу, к вящей радости и печали своего отца одновременно

На восточном въезде в столицу и в самом деле стояла застава.

Впрочем, стражники в основном отсиживались в кордегардии, благо путников на тракте не встречалось уже очень давно. Заметив двух всадников, из башенки вниз спустились несколько гардов и два латника, возглавляемые пожилым лейтенантом.

– Кто такие? - крикнул он, властно подняв руку, тогда как латники нацелились в подъезжавших из мушкетов, а гарды подняли свои арбалеты.

– Младший архивариус Секуративной Палаты Мальтус Фолькон с двумя спутниками! - прокричал в ответ юноша, прикрыв клетки с карликами полою плаща и привстав в стременах.

– Вам лучше спешиться и подойти, остальные пусть останутся на местах, - велел лейтенант.

Фолькон исполнил требование и показал свою бляху с потрескавшейся эмалью Лейтенант покачал головою:

– В худое время прибыли вы, хире Фолькон Верно, вы были в дальних краях?

– Более чем, - сухо заметил Фолькон. - Но нам нужно скорее в город - пропустите ли вы нас?

– Отчего не пропустить, - пожал плечами лейтенант. - Однако ж смею предупредить вас, что вся столица сочится заразою, и ехать туда крайне опасно.

– К сожалению, не могу последовать вашему совету, - сказал юноша, который за дни, проведенные в пути, разумеется, узнал о чумном поветрии. В рыбацкие деревеньки и поселки на побережье чума покамест не пришла, но беглецы из больших городов успели поведать о страшной напасти. Кое-кто из них после умер, и тела их сожгли вместе с вещами и даже драгоценностями. - Я исполняю высочайший приказ, и вместе с этими людьми должен непременно быть в Фиолетовом Доме.

– Что ж, не смею задерживать вас. - Лейтенант сделал знак своим людям и отступил в сторону.

Всадники с печальным любопытством осматривали окрестности, прилегающие к дороге. Предместья выглядели необычно некоторые здания сгорели почти что до основания, а по остальным никак нельзя было судить, обитаемы ли они. По рассказам очевидцев Фолькон знал, что по окончании прошлого чумного мора многие дома стояли покинутыми до тех пор, пока не обрушились, - на севере столицы. До сих пор догнивали руины и никто не желал селиться в тех местах.

Навстречу ехала телега трупосборщиков, влекомая вперед древней худой лошадью. На телеге, пока еще пустой, восседал возница в мешковинном плаще, пропитанном дегтем, двое его собратьев по ремеслу брели рядом, держась за тележные борта. Они не обратили никакого внимания на всадников, хотя Фолькон окликнул их и спросил, поднят ли мост через канал Освьелле.

– Коли и поднят, можно объехать через Бомарк, - проворчал Фронг. Предводитель разбойников был очевидно встревожен.

Чем дальше всадники углублялись в город, тем явственней были ужасы чумы. Еще одна попавшаяся навстречу телега была загружена до отказа, мертвые тела даже не прикрыли дерюгою - так они и лежали, нагие и одетые, женщины и мужчины, дети и старики. Трупосборщики с крючьями в руках сидели на облучке и то и дело прикладывались к вину, передавая друг другу оплетенную бутыль.

Прошла древняя старуха, опираясь на клюку; пробежал куда-то, перепугано озираясь, мелкий податной чиновник, коего даже в эти жуткие времена кормило единственно проворство ног; туда и сюда дорогу перебегали бродячие собаки, остерегавшиеся конных после многочисленных расправ, что учиняли над ними безжалостные кирасиры.

Внезапно Фолькон поймал на себе чей-то внимательный взгляд - на него не мигая пристально смотрел огромный серый кот, сидевший на каменной ограде конторы ростовщика, окна которой были наглухо закрыты массивными ставнями.

Кот глядел на юношу безотрывно, и Мальтусу неожиданно почудилось, что глаза у твари человеческие… Юноша сморгнул, и в тот же миг кот метнулся прочь, с шумом сокрывшись в кустах под оградою.

Над улицей с громким криком пролетела стая ворон, метко осыпав всадников испражнениями.

– Вот кому отрада, - проворчал Оггле Свонк, очищая плечо куртки.

Так они подъехали к площади, на которой установлен был кенотафий герцогу Фейрену. Здесь же помещалась харчевня «Единорог», из которой разносились звуки самого непристойного веселья: музыка, вопли и визг женщин, хриплые крики пьяниц, стук кружек и топот множества ног.

– Спешимся? - спросил Фолькон, однако Оггле Свонк предостерег его:

– Коли в городе чума, так надобно избегать мест, подобных этому, где собирается столь много народу!

– Однако ж именно здесь я вынужден буду с вами расстаться, - неожиданно сказал Фронг. - Благодарю вас, молодой хире, за помощь. Коли во мне будет нужда - и коли я, разумеется, буду об ту пору жив, - спросите меня здесь, в этой харчевне.

– Что ж, прощайте, - отозвался Фолькон, и дай вам бог удачи!

Привязав лошадь к коновязи, предводитель разбойников исчез в дверях вертепа, празднующего пир во время чумы, а юноша и Оггле Свонк поехали дальше, пока не добрались без дополнительных приключений до Фиолетового Дома.

В этой части столицы жизнь хотя бы немного напоминала прежние дни. Работали магазины и лавки, пусть и не все; иногда по улице проезжали повозки, ходили люди - правда, с превеликой осторожностью, избегая любой близости, будто и речи не могло быть о том, чтобы коснуться другого человека.

Оставив Оггле Свонка смотреть за лошадью и прикрытыми плащом пленными карликами, Мальтус Фолькон проследовал в присутствие, объявив гарду при входе свой значок. На лестницах и в коридорах Фиолетового Дома было куда как менее людно противу обыкновенного. Встреченные юношей чиновники в удивлении раскланивались, ибо пребывали в уверенности, что Фолькон безвестно сгинул. Не тратя времени на пустые разговоры, юноша устремился в приемную своего отца, Себастиена Фолькона. Вопреки обыкновению, за столом не было секретаря Фриска и светильники оказались потушены; но из приоткрытой двери кабинета грейскомиссара пробивался колеблющийся свет - очевидно, горел камин.

– Отец! - воскликнул юноша, распахивая двери и входя.

В кабинете было темно, тяжелые портьеры плотно закрывали окна. Грейскомиссар сидел в кресле подле камина, в задумчивости вороша уголья кочергой. Он вскочил, кочерга со звоном покатилась по плиткам пола.

– Мальтус! Сын мой, ты жив?!

– Отец, позволь мне обнять тебя! - пылко вскричал юноша и тотчас заключил отца в объятия.

– Но как? Как ты спасся? Что случилось с тобою?! - принялся расспрашивать грейскомиссар, несколько успокоившись и усадив сына к камину. Юноше пришлось рассказать историю плавания на Брос-де-Эльде, включая бегство и кораблекрушение, постигшее лодку.

– Но где же хире Бофранк? Где хире Дивор? - спросил молодой Фолькон, едва окончив повествование.

– После того как злокозненный упырь был изловлен и, благодарение господу, казнен, с субкомиссаром Бофранком я более не встречался, - сухо отвечал Себастиен Фолькон. - Как мне сообщили, хире Бофранк стал допускать престранные поступки и высказывания; однако ж не буду основываться на домыслах, ибо сам я его давно не видел и не могу наверное сказать, где он и что с ним. Что до упомянутого тобою хире Дивора, я и подавно не ведаю, где он может обретаться, да и ранее-то знал о нем куда как мало. Но хватит расспросов и рассказов! Поспеши домой, передохни, переоденься с дороги!

– Прости, отец, - покачал головою юноша, - у меня есть неотложные дела, и потому я должен вначале отыскать хире Бофранка.

– Я пребывал в великой скорби, когда решил, что навек потерял тебя, а ты не хочешь ехать домой, - с укоризною сказал грейскомиссар. - Безумец Бофранк тебе дороже родных и близких! Как такое может быть?

– Я повторю: у меня есть неотложные дела, - стоял на своем юноша. - Что до хире Бофранка, то, посмею утверждать, он вовсе не безумец, но человек разумный и храбрый, и в нем я вижу для себя пример во многом. Еще раз прошу простить меня - как только я совершу, что задумал, тотчас вернусь в наш дом.

– Господь тебе судья, - тихо молвил Себастиен Фолькон, когда за сыном, чуть скрипнув, затворилась дверь Тяжело вздохнув, он подобрал с пола кочергу и принялся вновь шевелить ею в камине, наблюдая огонь с видом крайней задумчивости и усталости.



Эти старые школы мертвы, и последователи их слепы к смертному свету. Парацелъс


ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ,



в которой Хаиме Бофранк узнает о Конфиденции Клириков и местопребывании грейсфрате Баффельта, а такоже становится заговорщиком

Субкомиссар молчал.

«Не двумя ли квадратами запечатаны уста ваши, хире субкомиссар?» Этот вопрос грейсфрате Шмица поставил Бофранка в тупик. Отсюда могло следовать лишь только одно: либо председатель Великой Комиссии имел везде свои глаза и уши, либо он был заодно с грейсфрате Баффельтом («Будьте осторожнее с чревоугодником! Слова его словно мед, честность его напоказ, но в мыслях его нет добра к вам!»).

– Вы говорите о тех самых двух квадратах? - спросил тем временем встревоженный настоятель Святого Адорна. - Тиара Люциуса?!

– Именно, фрате Бернарт.

– Но я чаял…

– Все мы чаяли, фрате Бернарт, - прервал настоятеля Шмиц - И как удачно - не промысел ли сие господень? - что субкомиссар Бофранк оказался в вашем монастыре именно сегодня… Не тревожьтесь, хире Бофранк: я знаю, что человек вы честный, пускай и чуждый истинной веры. Здесь все свои, все - люди, коим ведомо то, что неведомо другим, и мы можем говорить о тайном открыто. Чтобы разрушить ваши подозрения, скажу: я спросил о Тиммансе, ибо сей молодой человек был приставлен к покойному грейсфрате Броньолусу Великой Комиссией; однако ж он не оправдал наших ожиданий и, мнится мне, был то ли очень скоро опутан медоточивыми речами Броньолуса, то ли попросту подвинулся умом. Мы знаем, кто был Броньолус, миссерихорд из Ванмута; знаем, кто суть грейсфрате Баффельт, что укрылся сейчас, убоявшись чумного поветрия, за стенами монастыря фелицианок.

– Но туда мужчины не допускаются! - удивился фрате Бернарт.

– Для грейсфрате и его свиты было сделано исключение. «Миссерихордия да будет сохранена во благо, и никаких препонов сему быть не может!» - так сказала, слыхал я, грейсшвессе Субрелия. Но не об этом разговор, не об этом. Более того, я не хочу продолжать его здесь и сейчас: я предлагаю вам, хире Бофранк, покинуть сии гостеприимные стены и ехать со мною, дабы обсудить происходящее и подумать, что можем мы сделать и не опоздали ли.

Бофранку не оставалось ничего иного, кроме как согласиться. Собрав нехитрые свои пожитки, он попрощался с добрыми уродливыми монахами и настоятелем, не преминув сказать последнему:

– Стало быть, врата монастыря все же отворяются!

– Кто говорил о вратах? - поднял брови фрате Бернарт.

И в самом деле, они покинули монастырь через старинный подземный ход, начинавшийся в подвале. Отворив тяжелую дверь, схваченную коваными железными полосами, брассе Антон обождал, пока поддерживаемый секретарем престарелый грейсфрате Шмиц и с ними Бофранк спустятся по крутым ступеням, после чего засов чуть слышно лязгнул, и все трое остались в сыром сводчатом коридоре, освещаемом лишь переносной масляной лампой, что держал в руке фрате Исидор.

Путешествие с Гаусбертой и верным Акселем - вот что вспомнил тут же Хаиме Бофранк. Но подземный ход противу горных пещер оказался достаточно коротким, и вскоре компания выбралась наружу - в неприметном домике за рекою, где их поджидал еще один монах с волчьей пастью; убедившись, что все в порядке, он взял у фрате Исидора лампу и исчез в подземном ходе, заперев его за собой.

У домика ждал закрытый экипаж, запряженный двумя лошадьми. Молчаливый возница взобрался на козлы, рядом с ним сел фрате Исидор - только сейчас Бофранк заметил, что секретарь вооружен шпагой и пистолетом, - а субкомиссар и грейсфрате Шмиц разместились внутри.

Солнечный свет, и без того весьма слабый, проникал внутрь экипажа через затянутые черной сеткою оконца у самого потолка, отчего Бофранк не мог видеть выраженье лица грейсфрате, но слышал только его голос.

И вот что говорил председатель Великой Комиссии:

- Ударю я в дверь,

Засов разломаю,

Ударю в косяк,

Повышибу створки,

Подниму я мертвых,

Живых съедят,

Больше живых

Умножатся мертвые.

Так и умножатся, так и съедят, и не будет спасения. А кто ликом мертвец, тот и есть мертвец. Что мертвец скажет, то и правда, а что мертвец знает, то будет и он знать, и мертвецы станут поклоняться ему, а дары будут голова, да рука, да сердце, да кишка, да что еще изнутри. И тлен будет, и сушь будет, и мрак ляжет.

А кто поймет, тот восплачет, ибо ничего сделать нельзя.

А кто возьмет крест да сложит с ним еще крест, и будет тому знак.

А кто возьмет крест да сложит с ним два, будет тому еще знак.

А кто возьмет три розы, обрезав стебли, измяв лепестки так, что сок окропит землю, тому откроется. И будут три ночи и три дня, как ночь едина, и против того ничего не сделать, а только восплачет снова, кто поймет.

Не страшно, когда мертвый лежит, не страшно, когда мертвый глядит, страшно, когда мертвый ходит, есть просит. А кто даст мертвому едомое, тот сам станет едомое.

А кто поймет, тот восплачет, ибо ничего сделать нельзя…

Знакомы ли вам эти строки, субкомиссар?

– Пророчество Третьей Книги Марцинуса Фруде, - сказал Бофранк. - Откуда оно вам известно, грейсфрате?

– Я все ж таки председатель Великой Комиссии, хире субкомиссар, - издав сухой смешок, отвечал Шмиц. - Но мне странно, отчего вы с самого начала не обратились за помощью к церкви?

– Вы шутите? После моего близкого знакомства с грейсфрате Броньолусом… К тому же это церковь обратилась ко мне за помощью: уж коли вы все знаете, должны бы знать и о просьбах ко мне, высказанных грейсфрате Баффельтом.

– Знаю-знаю, - сказал Шмиц. - Верите ли, хире Бофранк, но я мало что могу. Великая Комиссия существует лишь на бумаге, многие мои товарищи, что вместе со мною боролись за чистоту - истинную чистоту! - веры, давно уже на небесах… Тем печальнее мне знать о деяниях гнусных поклонников нечисти, проникших в самое сердце церкви. На счастье, вблизи грейсфрате оставался человек, который верен нам.

– Кто же он?

– Брассе Слиман, муж добрый и богобоязненный. Вы, верно, помните его - он приезжал вместе с Броньолусом в поселок и даже принял участие в потасовке, кою вы столь неосмотрительно учинили на дороге.

Да, субкомиссар помнил брассе Слимана из Рейсвеекке, толстого бородача, что походил внешним видом скорее на старшину латников. В последний раз он видел его, когда встречался с Броньолусом, в самый разгар возвышения миссерихордии. Тогда брассе Хауке - еще один из спутников грейсфрате, не имевший, кстати, оснований желать Бофранку добра, - прибыл прямо к подъезду дома Бофранка, и в карете как раз сидел брассе Слиман. Бородач, казалось, искренне обрадовался встрече, но не конестабль… Знать бы, что брассе Слиман - друг!

Субкомиссар попытался унять душевное волнение. Что проку сожалеть о минувшем? Да и неизвестно пока, каков на самом деле грейсфрате Шмиц. Ловушки могли ожидать повсюду, и доверяться председателю Великой Комиссии Бофранк не торопился. Да, он знал пророчество Третьей Книги - и что же? Его знал и Баффельт, и присные Баффельта, что же мешает Шмицу быть всего лишь одним из многих посвященных?

– Вы могли обратиться к герцогу, к королю, - сказал Бофранк.

– Вы тоже, - парировал Шмиц. - Вы вхожи к грейскомиссару Фолькону, даже к герцогу Нейсу. Что вам помешало?

– Я не церковник. Кто бы мне поверил?

– Я - церковник, но не поверили бы и мне, хире Бофранк. Ведь старик Кристиан Шмиц - всего лишь выживший из ума поборник веры, которого надобно поздравлять на церковные праздники, не допуская до дел серьезных. Более того, я, как мог, старался все эти годы поддерживать слухи о своей немощи, о старческой скудости ума. И преуспел в этом. Сознайтесь, вы были удивлены, увидав меня в достаточно добром здравии?

– Удивлен, грейсфрате.

– Вот видите… Я, наверное, во многом даже перестарался, ибо обнаружил в недоумении, что утратил былое влияние на некоторых персон.

Снаружи что-то тяжело стукнуло в стену экипажа, затем еще раз.

– В нас кидают камнями, - сказал Шмиц, обратив внимание на беспокойство Бофранка. - Чернь забрасывает булыжниками проезжающие экипажи; чего доброго, мы получим с этой чумою еще и бунт. А коли сбудутся предопределения насчет войны с южными соседями, что же останется тогда от государства?! Вот в чем причина нашего беспокойства, хире Бофранк.

– Вы все время говорите «нашего». Вас много? Вы имеете в виду некое тайное сообщество, которое поставило целью борьбу с люциатами?

– Да, вам, несомненно, требуется некая экспликация, ибо я вам друг. Мы предпочитаем называть себя Конфиденцией Клириков, хире Бофранк, и боремся не только с люциатами, но и со всем дурным, что вредит церкви и государству. Правда, должен признать, что в последнее время именно люциаты суть самая вредоносная из сонма червоточин, ослабивших веру. Но погодите немного, хире субкомиссар: кажется, мы приехали.

При помощи Бофранка и фрате Исидора престарелый грейсфрате выбрался из экипажа. Субкомиссар огляделся - эта часть города была ему незнакома: по обе стороны дороги стояли довольно старые Дома без особых архитектурных изысков, выстроенные из серого и белого камня. Возле одного из таких Домов и остановился экипаж, а на ступенях высокого крыльца прибывших встречал мальчик-слуга, который уже отворил двери.

– Круг наш малочислен, но, смею надеяться, во многом силен, - одышливо бормотал грейсфрате Шмиц, поднимаясь по ступеням. - Верно, вам ведомы епископ Фалькус и кардинал Дагранн.

– Я слыхал, что Фалькус окончательно утратил разум и покинул страну, - заметил Бофранк.

– В самом деле, наш брат Фалькус в полном душевном смятении решился на проповедь у Святого Камбра, и проповедь сия была скорее во вред, хоть и заронила зерна сомнения в умах… Сейчас вы сможете лицезреть его, и, смею утверждать, разум Фалькуса ныне чист и силен, как никогда, хотя сам он безжалостно мучим старческой хирагрою. Остальных двоих вы покамест знать не могли.

Комната, в которую они вошли, приятно поразила Бофранка, коему уже намозолили глаза скудные монастырские интерьеры. Вкруг низкого столика на причудливо изогнутых ножках, покрытых прихотливой резьбою, стояли мягкие кресла и диваны, на диванах же восседали люди в одеждах священнослужителей, среди которых Бофранк в самом деле узнал Фалькуса и Дагранна, других же двоих он видел в первый раз.

– Позвольте представить вам, друзья мои, волею случая столь удачно и своевременно обнаруженного мною в стенах Святого Адорна субкомиссара Хаиме Бофранка - нашего последовательного врага и, как выяснилось не столь давно, еще более последовательного друга, - провозгласил грейсфрате Шмиц, когда сидевшие обернулись им навстречу. - Исидор, налейте хире субкомиссару вина - после гостеприимства фрате Бернарта вино будет куда как кстати.

Бофранк упокоил свой зад в неге кресел и не без воодушевления принял отличного стекла бокал, наполненный желтым элоизским вином.

– Кой черт занес вас к Святому Адорну, субкомиссар? - сварливо спросил человек с маленькими свиными глазками, лысый и желтолицый.

– Хире субкомиссара крайне подлым образом стукнули по голове во время ночной прогулки, - ответил за Бофранка Шмиц. - Добрые монахи Святого Адорна подобрали его на улице, не оставив его тело на поругание мертвецам, и отнесли к себе, где лечили и пестовали вплоть до моего появления.

– Странно, как вы не преставились от их лечения и пестования, - буркнул свиноглазый. Видимо, он был человек склочный и ворчливый, о которых верно сказал поэт:



Мутны их речи, как наледь,
Каждый привык только жалить,
Тем больше их жизнь весела,
Чем больше в ней сделано зла.



А может, на самом деле оно было вовсе не так, но Бофранку свиноглазый священник не глянулся.

– Это еще что! - воскликнул кардинал Дагранн. - В обители Святого Силиуса меня потчевали тамошним пивом, а готовят его так: варят забродившие злаки, в числе которых ячмень, овес, полба, чечевица и даже вика, коей питают скотину, и сей не осветленный отвар именуют пивом. Каюсь, опробовав такое питье, я был скорбен животом добрых три-четыре дня…

Рассуждения о качествах пива показались Бофранку несколько странными и неуместными. Однако ж вино было отменное, и он сидел, молча прихлебывая его и пытаясь понять, что все-таки происходит вокруг.

– Хире Бофранк! - неожиданно обратился к нему Фалькус. - Перед вами, по сути, собрание старцев, возомнивших себя спасителями веры и в заблуждении этом пребывающих. Что видим мы? Страшные пророчества сбываются, лоно церкви заражено гнусными демонопоклонниками, коим прикрытие истинной веры помогает в деяниях жутких и богомерзких, и никому нет до сего дела. Мы полагали вас пособником Баффельта, да сгорит он в подземном пламени, но, к счастию, разубедились в оном подозрении. Жаль, что мы утратили последнего нашего человека в миссерихордии, ибо брассе Слиман, как мне донесли, был умерщвлен по велению Баффельта вчера вечером.

– Но не сделать ли нам своего шагу, пока дрянной живоглот обретается под подолом у фелицианок? - спросил свиноглазый.

– О каком шаге говорите вы, фрате Вольфус? Стало быть, желтолицый священник - фрате Вольфус, епископ Ольсванны. Бофранк едва не фыркнул в свой бокал самым неучтивым образом, ибо вспомнил беседу свою с Гаусбертой по поводу подземных троллей.

– Я полагал, троллей все же не существует, - сказал тогда Бофранк.

– Так полагают все, кто не видел тролля, - возразила девушка.

– Но вы же не видели…

– А вы видели епископа Ольсванны, к примеру?

– Нет, не имел чести, - признался конестабль.

– Но он существует.

– Но он не тролль!

– А чем тролль по сути своей отличается от епископа, хире? - насмешливо спросила Гаусберта.

Видела бы она безобразный лик фрате Вольфуса! И в самом деле, иной тролль, должно быть, куда благообразнее. Впрочем, в последние дни события складывались таким образом, что Бофранка окружали сплошь уроды, убогие и юродивые, так что еще одним больше, еще одним меньше…

– Не пора ли наконец обратиться к пресветлому королю? - вопросил тем временем Вольфус.

– С чем мы придем к нему? Даже если бы нас допустили - а каждый из нас в опале, о чем не след забывать! - что мы предъявим? Да, солнце угасло, но оно вновь освещает землю, набирая прежнюю силу, и объяснять это явление можно по-всякому, в том числе и с ученой точки зрения, а что стоит Баффельту нанять пару мудрых мужей, кои расскажут королю о преломлении лучей, о водяных и ледяных парах, о исторгаемом вулканами пепле, что подъят был ветрами в невиданные высоты и застил солнечный свет… Да, мертвецы покинули могилы свои и шастали, не ведая покоя и смирения, свойственного сему племени, по улицам, - но нам тут же приведут в ответ многочисленные труды по данному вопросу, написанные королевскими судьями, епископами, миссерихордами, укрепленные показаниями многих достойных свидетелей и скрепленные герцогскими печатями. Да, чума обрушилась на нас - но она приходит каждое столетие! Нет, к королю идти не стоит, ибо нам нечего сказать ему во обличение гнусных люциатов… - с печалью заключил грейсфрате Шмиц.

– Что же нам делать и для чего вы привели сюда этого человека? - спросил из своего угла четвертый, человек столь хрупкого телосложения, что, казалось, руки его едва выдерживают тяжесть надетых на пальцы перстней, а тонкая шея с трудом крепит вытянутую, словно плод огурца, голову, покрытую нежнейшим седым пухом.

– Дело в том, фрате Гинкмар, что хире Бофранк куда более погружен в события вокруг пророчества Третьей Книги и происков Баффельта, чем кто-либо из нас. Хотим мы того или же нет, но именно хире Бофранк сегодня человек, которому суждено спасти веру и государство или же низвергнуть их в окончательный хаос. Его углядела третья сила среди прочих человеков, ему и возглавить поход против нее.

Торжественные слова сии прозвучали для Бофранка вовсе неожиданно, и он содеял то, что менее всего приличествовало такому возвышенному моменту: подавился глотком вина.



Дитя мое, не имей дела с предзнаменованиями, так как они ведут к идолопоклонству; ни с чародеем, ни с астрологом, ни с магом и не испытывай желания видеть их, так как все они порождают идолопоклонство. «Учение двенадцати апостолов» («Дидахи»)


ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ,



которая рассказывает, как в столицу наконец-то прибыла прекрасная Гаусберта Патс и что из этого вышло

– Ах! - воскликнула хозяйка дома, в коем жил Хаиме Бофранк, распахивая дверь чрезвычайно неаккуратно. - Ах, простите, милая хиреан! Я ненароком не зашибла вас?!

– Нет-нет, - отвечала Гаусберта (а это была именно она), отряхивая забрызганный дорожною грязью подол платья. Девушка была одета изысканно и с большим вкусом: чего стоила хотя бы ее черная дорожная шляпка, украшенная яркой эгреттою, усыпанной в свою очередь мелкими белыми полудрагоценными камешками.

– Простите, что не приглашаю вас войти, - развела руками хозяйка. - Вы уж не обессудьте, хиреан, но вокруг зараза, и я опасаюсь любого человека улицы; что уж там, я и сама не выхожу без крайней нужды, хотя близ нас, слава господу и ангелам его, покамест никто вроде не умер…

– Я всего лишь ищу хире Бофранка, - сказала Гаусберта.

Она только что приехала в столицу в легкой одноосной повозке, запряженной одной лошадью, и сразу же отправилась к субкомиссару, однако ж ответ хозяйки ее разочаровал.