— Умоляю вас, монсеньор…

— Хорошо, ведите меня к вашему узнику.

— К Марчиали?

— Кто такой Марчиали?

Герцог поспешно возвратился к Бюсси и вместе с ним закрылся в одной из комнат отведенной ему гостиницы.

— Это арестант, привезенный сегодня утром господином д’Эрбле.

– Ну вот мы и одни, мой друг, – сказал он, – теперь садись и расскажи мне свои похождения. Ты знаешь, я считал тебя мертвым.

— Его зовут Марчиали? — удивился суперинтендант, смущенный наивной уверенностью Безмо.

– Вполне в это верю, монсеньер.

— Да, монсеньор, он здесь записан под таким именем.

– Ты знаешь, весь двор, прослышав о твоем исчезновении, на радостях разоделся в белое, и немало людей вздохнули свободно впервые с того дня, когда ты научился держать шпагу. Но не в этом дело. Давай рассказывай! Ведь ты меня покинул, чтобы следить за прекрасной незнакомкой. Кто же эта женщина и чего я могу от нее ждать?

Фуке проник своим взглядом до глубины души коменданта этой знаменитой королевской тюрьмы. С проницательностью, свойственной людям, облеченным на протяжении многих лет властью, он прочитал в этой душе искреннее недоумение. Впрочем, посмотрев хотя бы одну только минуту на эту физиономию, можно ли было подумать, что Арамис взял подобного человека в сообщники?

– Вы пожнете то, что посеяли, монсеньер, то есть стыд и позор!

— Это и есть тот самый узник, — спросил Фуке у Безмо, — которого господин д’Эрбле увез третьего дня?

– Что такое? – воскликнул герцог, более пораженный загадочным смыслом этих слов, чем их непочтительностью.

— Да, монсеньор.

– Монсеньер слышал, – с ледяным спокойствием ответил Бюсси, – и мне нет необходимости повторять.

— И которого он привез сегодня утром обратно, — живо добавил Фуке, тотчас же постигший сущность плана епископа.

– Объяснитесь, сударь, и оставьте Шико загадки и анаграммы.

— Да, да, монсеньор. Если монсеньор приехал затем, чтобы взять его у меня, я буду бесконечно признателен монсеньору. Я и так уже собирался писать по поводу этого Марчиали.

– О, нет ничего легче, монсеньер, для этого мне достаточно обратиться к вашей памяти.

— Что же он делает?

– Но кто эта женщина?

— С самого утра я в высшей степени недоволен им; у него такие припадки бешенства, что кажется, будто Бастилия не выдержит и готова обрушиться.

– Думаю, что вы, монсеньер, ее узнали.

— Я действительно избавлю вас от него, — заявил Фуке.

– Так это была она! – воскликнул герцог.

— Ах, тем лучше!

– Да, монсеньер.

— Ведите же меня в его камеру.

– Ты ее видел?

— Вы все же дадите мне формальный приказ?

– Да.

— Какой приказ?

– Она с тобой говорила?

— Приказ короля.

– Конечно. Только призраки не говорят. А что, разве у монсеньера были основания считать ее мертвой или надеяться на ее смерть?

— Подождите, я вам подпишу его.

Герцог побледнел и замер, словно раздавленный под тяжестью слов того, кто, казалось, должен был бы вести себя как подобает куртизану.

— Этого для меня недостаточно, монсеньор; мне нужен приказ короля.

– Ну да, монсеньер, – продолжал Бюсси, – хотя вы и толкнули молодую девушку благородного происхождения на мученическую смерть, все же она избежала погибели. Однако подождите вздыхать с облегчением и не думайте, что вы уже оправданы, ибо, сохранив свою жизнь, она попала в беду большую, чем смерть.

Фуке сделал вид, будто чрезвычайно рассержен.

– Что с ней случилось? – спросил герцог, дрожа всем телом.

— Вы принимаете столько предосторожностей, когда дело идет об освобождении этого заключенного, но покажите-ка мне приказ, на основании которого вы уже отпускали его отсюда!

– С ней случилось то, монсеньер, что один господин спас ей и честь, и жизнь, но этот человек заставил заплатить за свою услугу такой ценой, что лучше бы он ее не оказывал.

Безмо показал приказ об освобождении шотландца Сельдона.

– Ну, ну, кончай.

— Сельдон — это не Марчиали, — сказал Фуке.

– Диана де Меридор, монсеньер, чтобы избежать уже протянутых к ней рук герцога Анжуйского, любовницей которого она никак не хотела стать, Диана де Меридор бросилась в объятия человека, который ей ненавистен.

— Но Марчиали не освобожден, монсеньор, он здесь.

– Что ты сказал?

— Вы же говорите, что господин д’Эрбле увозил его и затем привез снова?

– Я сказал, что Диана де Меридор нынче зовется госпожой де Монсоро.

При этих словах волна крови внезапно прихлынула к обычно бледному лицу Франсуа, герцог побагровел так сильно, что казалось, кровь вот-вот брызнет у него из глаз.

— Я не говорил этого.

– Смерть Христова! – зарычал разъяренный принц. – Неужели это правда?

– Да, черт побери, раз это говорю я, – высокомерно ответил Бюсси.

— Вы сказали об этом с такой определенностью, что мне кажется, будто я и сейчас еще слышу, как вы произносите эти слова.

– Я не то хотел сказать, – поправился принц, – я не сомневаюсь в вашей правдивости, Бюсси, я только Спрашиваю себя, возможно ли, чтобы один из моих дворян, какой-то Монсоро, дерзнул похитить у меня женщину, которую я почтил своим расположением.

— Я обмолвился.

– А почему нет? – сказал Бюсси.

— Господин де Безмо, берегитесь!

– И ты бы сделал то же самое, ты?

– Я сделал бы лучше, монсеньер, я предупредил бы вас, что чести вашей грозит опасность.

— Я ничего не боюсь, монсеньор, у меня отчетность в полном порядке.

– Минуточку, Бюсси, – сказал герцог, снова обретая спокойствие, – послушайте, пожалуйста. Вы понимаете, мой милый, что я не оправдываюсь.

– И допускаете ошибку, мой принц: во всех случаях, когда затронута честь, вы не более чем дворянин.

— Как вы смеете говорить подобные вещи?

– Ну хорошо, вот поэтому я и прошу вас быть судьей господина де Монсоро.

– Меня?

— Я бы сказал то же самое и перед богом. Гоподин д’Эрбле привез мне приказ об освобождении шотландца Сельдона, и Сельдон выпущен на свободу.

– Да, вас, и сказать мне: разве он не вел себя по отношению ко мне как предатель, вероломный предатель?

– По отношению к вам?

— Я вам говорю, что Марчиали также был выпущен из Бастилии.

– Да, ко мне, ведь мои намерения были ему известны.

— Это требуется доказать, монсеньор.

– А в намерения вашего высочества входило?..

— Дайте мне увидеть его.

– Заставить Диану меня полюбить, я не отрицаю.

— Монсеньор, тот, кто правит всем королевством, должен бы знать, что посещение заключенных без разрешения короля не дозволено.

– Заставить полюбить вас?

— Но господин д’Эрбле… он-то входил к заключенному!

– Да, но ни в коем случае не прибегать к насилию.

— Это тоже требуется доказать, монсеньор.

– Таковы были ваши намерения, монсеньер? – сказал Бюсси с иронической улыбкой.

— Еще раз, господин де Безмо, будьте осторожны в выборе слов.

– Несомненно, и эти намерения я сохранял до последней минуты, хотя господин де Монсоро возражал против них со всей убедительностью, на которую он способен.

— За меня мои дела, монсеньор.

– Монсеньер! Монсеньер! Что я слышу! Этот субъект подбивал вас обесчестить Диану?

— Господин д’Эрбле — конченый человек.

— Конченый человек! Господин д’Эрбле? Непостижимо!

– Да.

— Вы станете отрицать, что подчинились его влиянию?

– Он давал вам такие советы?

— Я подчиняюсь, монсеньор, лишь правилам королевской службы; я исполняю свой долг; предъявите мне приказ короля, и вы войдете в камеру Марчиали.

– Он мне письма писал. Хочешь, покажу тебе одно такое письмо?

— Послушайте, господин комендант, даю вам честное слово, что, если вы впустите меня к узнику, я в ту же минуту вручу вам приказ короля.

– О! – воскликнул Бюсси. – Если бы я мог этому поверить!

— Предъявите его немедленно, монсеньор.

– Подожди секунду, ты сам увидишь.

— Вот что, господин де Безмо. Если вы сейчас же не исполните моего требования, я велю арестовать и вас, и всех офицеров, находящихся под вашей командой.

И герцог побежал за шкатулкой, которая всегда находилась в его кабинете под охраной пажа, вынул оттуда записку и сунул в руки Бюсси.

— Прежде чем совершить это насилие, монсеньор, соблаговолите принять во внимание, — сказал побледневший Безмо, — что мы подчинимся лишь приказу его величества. Так почему же вы не хотите достать приказ короля, чтобы увидеть этого Марчиали, раз вам все равно придется добыть королевский приказ, чтобы причинить столько неприятностей ни в чем не повинному человеку, каковым является ваш покорный слуга? Обратите ваше милостивое внимание на то, что вы пугаете меня до смерти, монсеньор; я дрожу; еще немного — и я упаду в обморок.

– Читай! – сказал он. – Раз уж ты сомневаешься в слове твоего принца.

— Вы еще больше задрожите, господин де Безмо, когда я вернусь сюда с тридцатью пушками и десятью тысячами солдат…

Бюсси с сомнением дрожащей рукой взял записку и прочел:



— Боже мой, теперь уже монсеньор теряет рассудок!

«Монсеньер!

— Когда я соберу против вас и ваших проклятых бойниц весь парижский народ, взломаю ваши ворота и велю повесить вас на зубцах угловой башни.

Пусть ваше высочество успокоится: похищение пройдет беспрепятственно, так как сегодня вечером юная особа выезжает на восемь дней к тетке, которая живет в Людском замке. Я беру на себя все, и вам не о чем будет беспокоиться. Ну, а девичьи слезы, поверьте мне, они высохнут, как только девица окажется в присутствии вашего высочества. А пока что.., я действую.., и нынче вечером.., она будет в замке Боже.

— Монсеньор, монсеньор, ради бога!

Вашего высочества покорнейший слуга Бриан де Монсоро».

— Я даю вам на размышление десять минут, — сказал Фуке совершенно спокойным голосом. — Вот я сажусь в это кресло и жду. Если через десять минут вы будете продолжать так же упорствовать, я выйду отсюда. Можете сколько угодно считать меня сумасшедшим, но вы увидите, к чему поведет ваше упрямство.



Безмо в отчаянии топнул ногой, но ничего не ответил. Видя это, Фуке схватил со стола перо и бумагу и написал:

– Ну, что ты об этом скажешь? – спросил принц после того, как Бюсси дважды прочитал письмо.


«Приказ господину купеческому старшине собрать ополчение горожан и идти на Бастилию, чтобы послужить его величеству королю».


– Скажу, что вам хорошо служат, монсеньер, – То есть, напротив, что меня предают.

Безмо пожал плечами; тогда Фуке снова взялся за перо и на этот раз написал:

– Да, верно, я забыл, что было потом.

– Обмануть меня! Мерзавец! Он заставил меня поверить в смерть женщины…


«Приказ герцогу Бульонскому и принцу Конде стать во главе швейцарцев и гвардии и идти на Бастилию, чтобы послужить его величеству королю…»


– Которую он у вас украл. Действительно, подлый поступок, – заметил Бюсси, не скрывая иронии. – Но у господина де Монсоро есть оправдание – он полюбил.

Безмо принялся размышлять. Фуке между тем писал:

– Ты думаешь? – сказал принц с недоброй улыбкой.

– Проклятие! – ответил Бюсси. – По этому поводу у меня нет своего мнения. Я думаю так, если вы так думаете.


«Приказ всем солдатам, горожанам, а также дворянам схватить и задержать, где бы они ни находились, шевалье д’Эрбле, ваннского епископа, и его сообщников, к которым принадлежат, во-первых, г-н де Безмо, комендант Бастилии, подозреваемый в измене, мятеже и оскорблении его величества…»


– Что бы ты сделал на моем месте? Нет, погоди, сначала расскажи, как действовал он.

— Остановитесь, монсеньор! — воскликнул Безмо. — Я ничего в этом не понимаю; но в ближайшие два часа может случиться столько несчастий, хотя б их причиной и было безумие, что король, который будет судить меня, увидит, был ли я виноват, нарушая установленный им порядок, дабы предотвратить неизбежную катастрофу. Пойдемте в башню, монсеньор: вы увидите Марчиали.

– Он уверил отца молодой девушки в том, что вы были ее похитителем. Он предложил ему свои услуги и явился в замок Боже с письмом от барона де Меридор. Он подъехал в лодке под окна замка и увез с собой пленницу. А потом запер ее в том доме, который вы знаете, и запугиваниями вынудил сочетаться с ним браком.

Фуке бросился вон из комнаты, и Безмо пошел вслед за ним, вытирая холодный пот, струившийся со лба.

– Разве это не подлое вероломство? – вскричал герцог.

— Какое ужасное утро! — говорил он. — Какая напасть!

– Да, но прикрытое вашим собственным вероломством, – ответил Бюсси со своей обычной смелостью.

— Идите скорее! — торопил коменданта Фуке.

– Ах, Бюсси… Ты увидишь, сумею ли я отомстить.

Безмо сделал знак сторожу, чтобы тот шел вперед. Он боялся своего спутника. Фуке это заметил и сурово сказал:

– Вам, мстить? Полноте, монсеньер, вы не унизитесь до мести.

— Довольно ребячиться! Оставьте этого человека, берите ключи в руки и показывайте дорогу. Надо, чтобы никто, понимаете, чтобы никто не был свидетелем сцены, которая сейчас произойдет в камере Марчиали.

– Почему?

— Ах, — нерешительно произнес Безмо.

– Принцы не мстят, монсеньер, они карают. Вы обличите этого Монсоро в подлости, и вы его покараете.

— Опять! Скажите еще раз нет, и я уйду из Бастилии; я сам доставлю по назначению составленные мной приказы.

– Каким образом?

Безмо опустил голову, взял ключи и начал подниматься вместе с министром по лестнице, ведшей в верхние этажи башни.

По мере того как они взбирались все выше по этой извивающейся бесконечной спиралью лестнице, приглушенные стоны становились явственными криками и ужасающими проклятиями.

– Сделав счастливой Диану де Меридор.

— Что это? — спросил коменданта Фуке.

— Это ваш Марчиали, вот как вопят сумасшедшие!

– Разве это в моих силах?

Фуке вздрогнул. В крике более страшном, чем все остальные, он узнал голос короля Франции. Он остановился и вырвал связку ключей из рук окончательно растерявшегося Безмо. Последнего охватил страх, как бы этот новый безумец не проломил ему одним из ключей, чего доброго, череп.

– Конечно.

— Ах! — вскрикнул он. — Господин д’Эрбле мне об этом не говорил.

— Ключ! — закричал Фуке. — Где ключ от двери, которую я хочу отомкнуть?

– Ну, а что можно сделать?

— Вот он.

Ужасный вопль, сопровождаемый бешеными ударами в дверь, породил еще более ужасное эхо на лестнице.

– Вернуть ей свободу.

— Уходите! — сказал Фуке угрожающим голосом.

— Ничего не имею против, — пробормотал Безмо. — Итак, двое бешеных останутся с глазу на глаз, и я убежден, что один прикончит другого.

– Ну-ка, объяснись.

— Уходите! — повторил еще раз Фуке. — Если вы вступите на эту лестницу раньше, чем я позову вас, помните: вы займете место самого последнего из заключенных в Бастилии.

— Я умру, тут и говорить нечего, — бормотал комендант, удаляясь шатающейся походкой.

– Нет ничего проще. Бракосочетание было насильственным, – следовательно, оно не действительно.

Вопли узника раздавались все громче. Фуке убедился, что Безмо дошел до последних ступенек. Он вставил ключ в замок первой двери. Тогда он явственно услышал хриплый голос Людовика, который звал, исходя бессильною яростью:

– Ты прав.

— На помощь! Я король! На помощь!

– Прикажите расторгнуть брак, и вы поступите, монсеньер, как настоящий дворянин и как благородный принц.

Ключ первой двери не подходил ко второй. Фуке пришлось отыскивать нужный ключ в связке, отобранной им у Безмо.

В это время король, не помня себя, безумный, бешеный, кричал диким, нечеловеческим голосом:

– Вот оно что! – сказал подозрительный принц. – Смотрите, какой пыл! Так ты и сам заинтересован в этом деле, Бюсси?

— Фуке засадил меня в эту клетку! На помощь против Фуке! Я король! На помощь к королю против Фуке!

Этот рев разрывал сердце министра. Он сопровождался ужасными ударами в дверь, наносимыми обломком стула, которым король пользовался, словно тараном. Наконец Фуке выбрал нужный ключ. Совершенно обессилевший король был уже не способен произносить членораздельные звуки, он только рычал:

– Я-то? Да меньше всего на свете. Я заинтересован только в одном, монсеньер, чтобы про меня не могли сказать: вот Луи де Клермон, граф де Бюсси, который служит вероломному принцу и бесчестному человеку.

— Смерть Фуке! Смерть негодяю Фуке!

– Ну хорошо, ты увидишь. Но как расторгнуть этот брак?

Дверь отворилась.

– Очень легко. Стоит только обратиться к отцу.

– Барону де Меридор?

IV. Королевская благодарность

– Да.

Два человека, бросившиеся друг другу навстречу, внезапно остановились и в ужасе вскрикнули.

– Но ведь он в глубине Анжу.

— Вы пришли убить меня, сударь? — сказал король, сразу узнав Фуке.

– Он здесь, монсеньер, то есть в Париже.

— Король в таком виде! — прошептал королевский министр.

– У тебя?

И действительно, трудно представить себе что-нибудь более страшное, чем облик молодого короля в то мгновение, когда его увидел Фуке. Его одежда была в лохмотьях; открытая и разорванная в клочья рубашка была пропитана потом и кровью, сочившейся из его исцарапанных рук и груди.

Растерянный, бледный, с пеной у рта, с торчащими в разные стороны волосами, Людовик XIV походил на статую, одновременно изображающую отчаяние, голод и страх. Фуке был так тронут, так потрясен, что подбежал к королю с протянутыми руками и с глазами, полными слез.

– Нет, возле своей дочери. Поговорите с ним, монсеньер, пусть он поймет, что может рассчитывать на вас; пусть он увидит в вашем высочестве не того, кого он видел до сих пор, – не врага, а покровителя, и тогда он, ныне проклинающий ваше имя, будет вас обожать, как своего доброго гения.

Людовик поднял на Фуке тот самый обломок стула, которым он только что так яростно бил в дверь.

— Вы не узнаете вернейшего из ваших друзей? — спросил Фуке с дрожью в голосе.

– Это могущественный сеньор в своей округе, – сказал герцог, – и уверяют, что он пользуется большим влиянием во всей провинции.

— Друг? Вы? — повторил Людовик, громко скрежеща зубами. В этом скрежете слышались ненависть и жажда немедленной мести.

— И почтительного слугу? — добавил Фуке, бросаясь перед королем на колени.

Король выронил свое оружие на пол. Фуке поцеловал королю колени и нежно обнял его.

— Мой король, дитя мое! О, как вы должны были страдать!

Перемена, происшедшая в его положении, заставила короля опомниться; он взглянул на себя и, устыдившись своей растерянности, своего безумия и того, что ему оказывают покровительство, высвободился из объятий Фуке.

– Все так, монсеньер, но не об этом вам следует думать прежде всего; прежде всего он – отец, чья дочь попала в беду, и он несчастен несчастьями своей дочери, – И когда я смогу его увидеть?

Фуке не понял этого непроизвольного движения короля. Он не понял, что гордость Людовика никогда не простит ему того, что он стал свидетелем такой слабости.

— Поедемте, ваше величество, вы свободны, — сказал он.

— Свободен? — повторил король. — О, вы возвращаете мне свободу, после того как дерзнули поднять руку на своего короля!

— Вы сами не верите этому! — воскликнул возмущенный Фуке. — Ведь вы не верите, что я в чем-нибудь виноват перед вами!

– Как только вернетесь в Париж.

И он торопливо и горячо рассказал об интриге, жертвой которой стал Людовик и которая известна во всех подробностях нашим читателям. Пока длился рассказ, Людовик переживал страшные душевные муки, и гибель, которой он избежал, настолько поразила его воображение, что к столь важной тайне, как существование брата, родившегося одновременно с ним, он не отнесся с должным вниманием.

— Сударь, — остановил он Фуке, — это рождение близнецов — ложь; непостижимо, как это вы поддались такому обману.

– Хорошо.

— Ваше величество!

— Немыслимо подозревать честь и добродетель моей матери. И мой первый министр все еще не свершил правосудия над преступниками?

– Значит, мы об всем договорились, монсеньер?

— Поразмыслите, ваше величество, прежде чем гневаться. Рождение вашего брата…

— У меня один-единственный брат — мой младший брат, и вы это знаете так же, как я. Здесь, говорю вам, заговор, и один из главнейших его участников — комендант Бастилии.

– Да.

— Не спешите с выводами, ваше величество. Этот человек был обманут, как и все остальные, поразительным сходством между принцем и вами.

— Какое сходство? Вот еще!

– Слово дворянина?

— Однако этот Марчиали, видимо, очень похож на ваше величество, раз все были введены в заблуждение.

– Слово принца.

— Чепуха!

– А когда вы отправляетесь?

— Не говорите этого, ваше величество: человек, готовый встретиться лицом к лицу с вашими министрами, с вашей матерью, с вашими офицерами и членами вашей семьи, должен быть безусловно уверен в своем сходстве с вами.

– Нынче вечером. Ты меня подождешь?

— Да, — прошептал король. — Где же он?

– Нет, я поеду вперед.

— В Во.

– Поезжай и будь готов.

— В Во? И вы терпите, чтоб он все еще оставался в Во?

– К вашим услугам, монсеньер. Где я найду ваше высочество?

— Мне казалось, что прежде всего нужно было освободить короля. Я исполнил этот свой долг. Теперь я буду делать то, что прикажет ваше величество. Я жду.

– На утреннем туалете короля, завтра около полудня.

Людовик на мгновение задумался.

– Я там буду, монсеньер. Прощайте.

— Приведем в готовность войска, расположенные в Париже, — сказал он.

Бюсси не потерял ни секунды, и дорогу, которую герцог проделает, дремля в карете, за пятнадцать часов, он одолел за пять. С сердцем, переполненным любовью и счастьем, он мчался, чтобы как можно раньше успокоить барона, которому обещал помощь, и Диану, которой возвращал половину жизни.

— Приказ на этот счет уже отдан.

— Вы отдали этот приказ! — воскликнул король.

— Да, ваше величество. Через час ваше величество будете стоять во главе десяти тысяч солдат.

Вместо ответа король схватил руку Фуке с таким жаром, что сразу сделалось очевидным, какое недоверие сохранял он до этой минуты к своему министру, несмотря на оказанную им помощь.

— И с этими войсками, — продолжал король, — мы осадим в вашем доме мятежников, которые, вероятно, успели уже укрепиться и окопаться.

Глава 34.

— Это было бы для меня неожиданностью, — ответил Фуке.

— Почему?

О ТОМ, КАК ШИКО ВЕРНУЛСЯ В ЛУВР И КАК ЕГО ПРИНЯЛ КОРОЛЬ ГЕНРИХ III

— Потому что глава их, душа этого предприятия, мною разоблачен, и я думаю, что весь план заговорщиков окончательно рухнул.

Пробило еще только одиннадцать часов утра, и весь Лувр был погружен в сон. Часовые во дворе старались шагать бесшумно, всадники, сменявшие посты, ехали шагом.

— Вы разоблачили самозваного принца?

— Нет, я не видел его.

— Тогда кого же?

Король, утомленный вчерашним паломничеством, спал, и никто не осмеливался нарушить его сон.

— Глава этой затеи отнюдь не этот несчастный. Он только орудие, и его удел, как я вижу, — несчастье навеки.

— Безусловно.

Два человека одновременно подъехали к главным воротам Лувра. Один восседал на свежайшем берберском жеребце, другой – на взмыленном андалузском коне. Они остановились перед воротами и невольно взглянули друг на друга, так как, прибыв с двух прямо противоположных направлений, они столкнулись лицом к лицу.

— Виновник всего аббат д’Эрбле, ваннский епископ.

– Господин де Шико! – воскликнул тот из приезжих, кто был помоложе, склоняясь в учтивом поклоне. – Как поживаете?

— Ваш друг?

— Он был моим другом, ваше величество, — с душевным благородством ответил Фуке.

– А, сеньор де Бюсси! Как нельзя лучше, сударь, – ответил Шико с непринужденностью и вежливостью настоящего дворянина, тогда как приветствие Бюсси обличало в нем большого и хорошо воспитанного вельможу.

— Это очень прискорбно, — сказал король тоном гораздо менее благородным.

— В такой дружбе, ваше величество, пока я не знал о его преступлении, не было ничего, позорящего меня.

– Вы приехали поприсутствовать на утреннем туалете короля, сударь? – осведомился Бюсси.

— Это преступление надо было предвидеть.

– И вы тоже, как я предполагаю?

— Если я виновен, я отдаю себя в ваши руки, ваше величество.

– Нет, я хочу засвидетельствовать почтение монсеньеру герцогу Анжуйскому. Вы же знаете, господин де Шико, – улыбаясь, добавил Бюсси, – я не имею счастья принадлежать к любимцам его величества.

— Ах, господин Фуке, я хочу сказать вовсе не это, — продолжал король, недовольный тем, что обнаружил свои злобные мысли. — Так вот, говорю вам, что хотя этот негодяй и был в маске, у меня шевельнулось смутное подозрение, что это именно он. Но с этим главой предприятия был также помощник, грозивший мне своей геркулесовой силой. Кто он?

– В этом следовало бы упрекнуть короля, а не вас, сударь.