Буало-Нарсежак

В заколдованном лесу

Замок Мюзияк, 7 ноября 1818 года.

Это мое завещание, через несколько дней я поставлю последнюю точку в моей печальной судьбе и меня больше не станет. Эти строки я пишу в здравом рассудке, и, клянусь честью, что события, которые я вознамерился пересказать и свидетелем которых невольно стал, происходили именно нижеизложенным образом. Если бы их можно было хоть как-то истолковать рассудком, то я бы не был доведен до такой, увы, печальной крайности. Да простит меня Всевышний, вняв тому, что я, по крайней мере, не предал своей клятвы и возвратил моим предкам, графам де Мюзияк, их родовое имение, из которого они были несправедливо изгнаны, и где я нашел свою могилу. Посему тем, кто познакомится с этими зловещими записками, — моим дальним родственникам, судейским и, кто знает, быть может, эрудитам грядущего столетия — я все же должен дать несколько предварительных разъяснений.

Я, Пьер Орельен де Мюзияк дю Кийи, являюсь последним потомком по прямой линии графов де Мюзияк, ведущих свою родословную, хотя это и не точно, еще со времен до начала религиозных войн. Наш родовой замок Мюзияк был выстроен моим предком, благородным Орельеном дю Кийи, в благословенный 1632 год.

Стоит мне только окинуть взглядом стены моего кабинета, в котором я нахожусь в данный момент, и я вижу всех, кто в свое время обитал в нашем родовом гнезде. Вот Пьер де Мюзияк — друг маршала де Тюренна, а вот Эдуард и Пьер — советники в парламенте Бретани, и, наконец, Жак Орельен — мой несчастный отец, лейтенант полка Королевы, гильотинированный в 1793 году — ровно двадцать пять лет тому назад. Моей бедной матери все же удалось вместе со мной бежать в Англию, где я и воспитывался неподалеку от белых скал Дувра.

Иногда она брала меня за руку и вела через ланды[1] к крайней точке какого-нибудь мыса и там, указывая пальцем в сторону нашей страны, похожей на нависающее над волнами облачко, страстно взывала ко мне «Обещайте мне вернуться туда, вырвать замок из рук самозванцев и предать погребению останки графа — вашего отца — в склепе часовни, рядом с останками его предков. Ради меня!..»

Моя бедная мать поднимала к небу глаза, полные слез, уже не в силах закончить фразу. Мы оба возвращались взволнованными до глубины души, и моя решимость внять ее призывам с каждым днем все возрастала. Да, я уеду во Францию сразу же по достижении возраста, в котором смогу отстаивать свои права. Между тем я изо всех сил старался закалить свой дух, читая затаив дыхание возвышенные произведения своего соотечественника — графа Шатобриана; его «Ренэ» стал моей духовной книгой. Увы! Не был ли я, подобно Ренэ, обречен, будучи существом особым, на те же ужасные испытания и трагическую любовь? Впрочем, пока еще рано рассказывать о Клер…

Итак, я рос одиноким и диким на берегу океана, через который иногда докатывались грохот битв и звон набата, возвещавшие всей Европе о приближении Узурпатора. Иногда нас навещали эмиссары с потерянной нами родины. Они заезжали к нам в промежутке между своими разъездами — то вандеец, приехавший просить о субсидиях, то бретонец, уклоняющийся от воинской повинности. При свете свечи, за скромным ужином, они рассказывали новости о нашем замке. Со времен нашего изгнания замок Мюзияк уже дважды сменил хозяев, и оба раза его новых владельцев постигла трагическая и страшная участь. Что касается первого — члена Конвента, то он покончил с собой, второй же — скупщик национальных ценностей — просто сошел с ума. Крестьяне видели в этом карающую руку Господа, да и мы сами были склонны думать именно так — ведь все знали, что эти безбожники сровняли нашу часовню с землей.

«Это месть наших предков», — утверждала моя мать, которая с каким-то неистовым увлечением зачитывалась тогда книгами Левиса,[2] Матюрэна[3] и Байрона. И вот эта столь набожная женщина взывала к бретонским святым — Ронану, Жальдасу, Корантену и Тюгдваллу[4] с такой страстью, что ее молитвы походили скорее на проклятия.

Незадолго до падения Бонапарта и его краха в 1815 году моя бедная мать заболела. В ее переполненном воспоминаниями, сожалениями и химерами мозгу что-то, должно быть, надломилось, так как она утратила способность ходить и временами бредила. Реставрация Бурбонов дала мне возможность вернуться во Францию, однако я не мог бросить мою бедную мать, которой дорожил больше жизни, а о том, чтобы взять ее с собой, не могло быть и речи. Смирившись, я решил ждать ее кончины, пребывая в состоянии такой глубокой печали, что даже не в силах описать ее. Доходившие из Мюзияка новости умножали мою печаль, некий Луи Эрбо — свежеиспеченный имперский барон — откупил наш замок.

Поговаривали, что он несметно богат. Так как же мне, с моими скромными средствами, удастся убедить этого выскочку возвратить землю славных предков?

Разумеется, я мог бы заполучить часть пресловутого эмигрантского миллиарда, так сильно занимавшего газеты того времени. Но для этого мне пришлось бы интриговать при дворе, а ведь в ту пору я находился на чужбине, прикованный к постели умирающей матери. О Всевышний, как я вслед за матерью стал докучать тебе своими мольбами! Как я просил тебя либо излечить мою родительницу, либо же дать нам возможность обоим умереть друг подле друга!

Как я заклинал тебя в моменты помутнения рассудка уничтожить эту проклятую семью Эрбо, которая вследствие какого-то странного психического расстройства моего переутомленного разума превращалась в образ торжествующего беззакония.

Тогда я еще не знал, о Всемогущий Боже, что ты удовлетворишь мою просьбу так жутко и непредвиденно для меня самого.

Незаметно и тихо год назад моя мать угасла. Испуская свой последний вздох, она сжала мою руку в своей и голосом, который я никогда не забуду, прошептала:

— Поклянись!

И я поклялся посвятить себя изгнанию нуворишей Эрбо из колыбели нашего рода. Затем, преисполненный отчаяния, одним прекрасным утром я сел на шхуну, направлявшуюся в Кале. Не стану описывать охватившее меня волнение на родной земле, замечу лишь, что мое лицо красноречиво свидетельствовало об этом. По крайней мере, в первые дни своего путешествия я служил объектом весьма пристального внимания и деликатного отношения со стороны хозяев гостиниц, начальников почт, равно как и всех прочих людей — ремесленников, студентов или же разряженных мещаночек, с которыми обычно теснишься в дилижансах.

Несмотря на свою печаль, увидев Париж, я пришел в неподдельный восторг. Моя бедная матушка в своих рассказах часто описывала красоты столицы и меланхолическое изящество ее неба, однако она умолчала об очаровании этого города, упорядоченного каким-то художником-геометром, о его огромных садах и широких оживленных улицах с магазинами, витрины которых ломились от самых разнообразных и самых дорогих товаров. Она умолчала о свободе этих улиц, разбегавшихся лучами во все части света, словно спицы колеса, от горделивого монумента, который должен был свидетельствовать о победах изгнанника острова Святой Елены, а своими недостроенными арками символизировал спасительное падение Узурпатора. Какие бы угрызения совести я ни испытывал, признаю, что эти немудреные соблазны утешили меня, и поскольку я начал с того, что ничего не скрывал, то мой хмурый облик смягчился от вида многочисленных миловидных мордашек. Представьте себе мальчика, воспитанного при бряцании оружия, привыкшего к трауру, слезам, спартанскому образу жизни, к культивированию горького чувства мщения и к торможению нежных порывов, заставляющих сердце подростка биться чаще, — и вы составите себе точное представление о мужчине, коим я и был наивным и полным огня, отчаявшимся и вместе с тем жаждущим утешения. Так что улыбки, обращенные ко мне благодаря моей приятной наружности, воспринимались словно жестокие укусы, боль от которых еще долго не проходит. «Неужели, — думал я, — у меня не хватит мужества не дать себя отвлечь от выполнения моей миссии какой-нибудь лживой прелестнице!»

Вот почему я решил ускорить свой отъезд и заранее оплатил место в дилижансе, который менее чем за неделю должен был довезти меня до Ренна, а оттуда до Мюзияка два дня езды.

Вскоре мы уже пересекали первые ланды и сосновые леса; наконец-то я вдыхал воздух Бретани. Я слышал жужжание пчел родного края, и высокопарные слова Ренэ зажигали в моем сердце огонь.

Казалось, голос с небес предрекал мне: «Человек, пора твоего возвращения еще не наступила; подожди, когда поднимется ветер смерти, тогда ты полетишь к этим не изведанным тобою местам, к которым так тянется твое сердце». Откуда мне было знать, что ветер смерти очень скоро подует мне в лицо?

Наш дилижанс под звон бубенцов и щелканье кнута прибыл в Мюзияк в начале второй половины дня. Слуга вынес мой багаж, и несколько мгновений спустя я уже устроился под вымышленным именем в лучшей комнате постоялого двора. Из своего окна я увидел ярмарочную площадь несколько старых домов с величественными подъездами, горстку низеньких домиков и густую зелень какого-то парка, закрывавшего вдали линию горизонта. Я хорошо помнил, что этот парк примыкал к замку. Значит, старинная обитель Мюзияков находилась где-то здесь, на расстоянии нескольких ружейных выстрелов. Я даже почувствовал легкое недомогание от охвативших меня радости, опасения, горечи и надежды. Мне захотелось закричать, и, сраженный силой своих чувств, я упал на кровать. Однако через мгновение я был уже на ногах, так мне хотелось побыстрее пройтись по поселку, где, будучи еще ребенком, я часто гулял со своей матерью. Сняв с вешалки непритязательный редингот и надев его, я обулся в туфли с пряжками, а затем, взглянув в висящее над камином зеркало, убедился, что могу выйти, что и не замедлил сделать.

Ориентировался я без особых трудностей и сразу же направил свои столы к верхней части поселка, так как намеревался посетить нотариуса. Жив ли еще метр Керек? Если да, то он наверняка не откажет мне в помощи. Поскольку было очень жарко — не помню, говорил ли я вам, что дело было в августе, — я решил зайти в церковь. Остановившись на какой-то момент в тени колонны, я посмотрел на баптистерий, где мой крестный отец — граф де Савез — держал меня над купелью. Он тоже исчез в этом революционном водовороте, так же как и моя тетка — Аньес де Лезей и ее две дочери — Франсуаза и Аделаида. И вот я — последний отпрыск этой могучей ветви, срубленной топором в самом расцвете… При этой мысли отчаяние камнем легло мне на плечи, поэтому, когда я стучался к нотариусу, настроение мое было мрачным. Оно стало еще более мрачным, когда я узнал, что метр Керек умер, а его контора принадлежит теперь некоему метру Меньяну, имя которого я услышал впервые. Когда меня ввели в его комнату, я отметил, что вид он имел компанейский и приветливый.

Очки придавали его взгляду какой-то оттенок молодости, удивления, внушавший доверие. Я сразу же почувствовал, что смогу довериться ему и рассказать о своей жизни. Тут он весьма любезно поинтересовался, кто я такой.

— Пьер Орельен де Мюзияк! — не колеблясь, ответил я.

Лицо этого добряка стало пунцовым, и он принялся мять свои маленькие грациозные руки.

— Господин граф, — очень трогательно пробормотал он, — господин граф… Возможно ли это!..

Будучи крайне удивленным, он подошел ко мне, и мы долгое время стояли молча, испытывая сильное волнение. Наконец он взял себя в руки и предложил мне подробно рассказать историю своей жизни.

— Боже мой!.. Боже мой!.. — то и дело повторял он, в то время как я описывал ему плачевную картину нашего существования в Англии. Потом, сняв очки, он стал рассматривать меня своими близорукими глазами, в которых читалась беспредельная доброта. Когда же я окончил свой рассказ, он горячо сжал мои руки.

— Господин граф, — воскликнул он, — еще никогда в жизни я не слышал столь волнующего рассказа, и вы видите, насколько я потрясен услышанным! Я весь к вашим услугам — располагайте мною по своему усмотрению.

— Прежде всего, — сказал я, — мне бы хотелось оставаться инкогнито — по крайней мере до моего очередного указания. Малейшего намека будет достаточно для того, чтобы зародить у барона подозрения и обречь мои планы на провал. И еще бы мне хотелось, чтобы вы поговорили с ним и выяснили его намерения.

— Увы, — вздохнул нотариус. — Увы, господин граф.

— Что это значит?

— Да то, что барон Эрбо не болтливого десятка, и, признаюсь, я никогда не видел его.

— Как же так? Даже в день составления купчей?

— Контракт составлял не я, а мой предшественник — метр Керек, это произошло буквально за несколько дней до его кончины. Господь принял его бедную душу!

— Но неужели с тех пор?..

— С тех пор я часто видел ландо барона в поселке и даже беседовал с Антуаном — его слугой, но вот поговорить с его хозяином случая не выпадало.

— Как?! Вас ни разу не пригласили в замок?

— Ни разу. Эрбо не принимает у себя никого.

— Отчего же?

— Оттого, что они знают, господин граф, что этот замок принадлежит не им. Между нами говоря, они купили его за бесценок, но все же в Мюзияке они чувствуют себя чужаками. Появись они в поселке, с ними бы никто даже и не поздоровался. А к их кучеру Антуану здесь тоже относятся с недоверием. Наши люди не любят его и всякий раз дают ему понять это.

— Но.

— Да нет же, господин граф! Здесь дело ясное. Все вас только и ждут, как мессию, да и сам барон уже долгие годы живет в страхе, опасаясь вашего возвращения. Стоит вам только появиться, как он сразу же уберется отсюда.

— Спасибо, — пробормотал я, весьма смущенный простотой и откровенностью этого доброго малого. — Однако в мои намерения вовсе не входит выгонять этого господина. У него, вероятно, семья.

— Да, он женат, — подтвердил нотариус. — И у него есть дочка… похоже, прехорошенькая. Иногда, по вечерам, ее видят прогуливающейся в глубине парка.

— А сколько ей лет?

— Двадцать, и зовут ее Клер.

Юрий Бурносов

— Однако она не виновата в том, что отец нажил состояние на службе у Бонапарта.

Дневник Ульвургына

— Разумеется, нет!.. И все же чувства, испытываемые нашими согражданами по отношению к ее семье, не являются тайной и, я полагаю, даже доставляют ей страдания. К ее изголовью уже неоднократно призывали врача. Рассказывают, что она несколько… странновата. Все это весьма печально.

— Быть может, это из-за нее, — предположил я, — Эрбо живут столь уединенно.

— Нет, господин граф. Они замкнулись потому, что прослышали о проявлениях враждебности, жертвами которой стали предыдущие владельцы замка.

День первый

Ульвургын умный, в школе учился. Потому решил нытыбук-дневник писать — домой приеду, всем расскажу, как на большом железном илире Плавал таннытов-коряков воевать.

Его первый покупатель — некий Мерлен, — выйдя покрасоваться в поселок, вызвал своим появлением даже небольшой бунт. Его чуть было не забросали камнями, и ему пришлось окопаться за водяным рвом. А когда он выходил прогуляться в парк, то на нижних ветвях дубов висели манекены с дощечками на шее и надписью: «Смерть члену Конвента!» Затем кто-то отравил его собак. И тогда, побежденный одиночеством и страхом он повесился. Несколько месяцев спустя ему на смену появился некий Леон де Дерф, которому сразу же устроили настоящую травлю. Я не в силах перечислить все оскорбления, которым он подвергался. Дошло даже до того, что он вообще не высовывал носу из замка без своего ружья. Мало-помалу он начал худеть, одичал и, в конце концов, лишился рассудка. Пришлось его увезти в карете, и когда она проезжала через поселок, было слышно, как он внутри воет и стучит кулаками. Затем многие годы замок стоял бесхозным. Эрбо купил его тогда, когда Бонапарт уже отрекся от престола. Возможно он желал найти себе убежище вдали от Парижа, где власти начали преследования сторонников Императора. Наши люди оставили семью барона в покое, увидев, что новые хозяева замка ведут себя крайне скромно.

Однако кончаю писать — сейчас будут много мяса давать, жирного! И чай. С сахаром.

Чтобы вы господин граф, могли представить себе, как они ведут себя, скажу лишь, что когда им изредка случается проезжать через поселок, то занавеси кареты всегда тщательно задернуты, так что даже профиль сидящих внутри невозможно различить.



— Знаете ли вы — воскликнул я, — какую вы вызвали во мне жалость по отношению к этим людям?! Я хочу немедленно написать им письмо и предложить выгодную сделку, ибо я вовсе не из тех людей, которые пользуются чьим-либо затруднительным положением, извлекая при этом для себя максимальную выгоду. Я, увы, уже не столь богат, но никто не посмеет сказать.

День второй

Нотариус возвел обе руки к небу, словно священник перед алтарем.

Наш большой железный илир «Тайныквыт» с виду совсем как топор, а шибко плывет! Не зря, как уплывали, собаку убили, а кровь к солнцу бросали.

— Позвольте уведомить вас, что ваше состояние по-прежнему значительно.

Посреди илира большая яранга, а в яранге чего только нет, а над ярангой как деревья, только из железа и проволоки, гудят. Там нууча, нас туда не пускают. И не надо. У нас тоже яранга, только внутри илира, а в ней койки мягкие, тепло, сверху свет идет, а посреди таз, чтобы мочиться.

Мои предшественник, метр Керек весьма удачно поместил ценности покойного графа де Мюзияка. Я тоже в свою очередь, сделал все от меня зависящее. Мы еще поговорим о ваших делах поподробнее, но знайте, что отныне и навеки, каковы бы ни были притязания барона, вы сможете выкупить замок!

Кругом илира поверху как консервные банки, а в банках ружья, ой-ей, какие большие! Голова пролазит. Говорят, если стрельнет, большая пуля так далеко упадет, что четыре дня на упряжке ехать. И все равно небось не приедешь.

— Хвала господу! — воскликнул я. — И да будете вы благословенны. Итак, я не хочу медлить…

Нууча, русские люди, добрые, каждому одежду дали — вроде как кальхикер, что дети носят, только большой и шибко теплый. Сижу на койке, сейчас опять мясо дадут, жирное! И чай. С сахаром. Сказали, вечером станут водку давать. Ой-ей, хорошо в железном илире! И капытан-нууча, что тут главный, шибко добрый и красивый!

Нотариус — поклонился и, вызвав клерка, приказал принести мне бумагу и чернила. Он почел за честь самому заточить перо, при помощи которого я одним махом составил письмо настолько любезное, что лучшего и желать нельзя. Но у меня никак не выходила из головы несчастная девушка, ставшая, как и я, жертвой сумасшествия людей и ненастных времен. Предложенная мною сумма представляла собой несравненно большую, чем барон мог того ожидать. И все же в своем письме я дал понять, что в случае отказа мои гнев не уступит по величине моей щедрости. В то время как я писал, метр Меньян отошел к амбразуре окна, откуда рассеянно наблюдал за рыночной площадью.

И звать меня теперь не просто Ульвургын, а матырос Ульвургын! Хо!

— А вот, кстати, и слуга барона тот самый Антуан, о котором я вам только что говорил, — сказал он, в то время как я осушал чернила песком. — Он, вероятно приехал за какими-нибудь покупками. Я полагаю, господин граф, что вам лучше было бы отдать письмо ему в руки.

Когда илир еще не плыл, возле берега стоял, приходил старший эпей Берингии, Арман-Абрам-нууча, красиво говорил. Как победим таннытов, совсем хорошо станет. Олешки наши будут, касатка, рыба, лес наш будет, много-много больших яранг поставим во весь берег. В каждой телевыз, а вместо таза, куда мочатся, белый кувшин, вроде как мой брат Вуквувге в Анадыри видал. В Анадыри чего только нету!

Согласившись с метром, я предложил ему просмотреть написанные мною строки. Увидев предложенную сумму, он вздрогнул и закачал головой.

И у нас будет.

— Господин граф весьма щедр, однако позволю себе усомниться в том, что барона можно убедить подобными доводами!

Добрый Арман-Абрам-нууча! Сильный! Родится сын — назову Арман-Абрам!

— Ну что ж! Попытка не пытка.



Этот добрый малый проявлял величайшую любезность, он проводил меня и, показав на слугу барона Эрбо, распрощался со мной. Антуан покупал свечи и коноплю, однако я не стал задерживать свое внимание на его покупках, так как тут же узнал наше старое ландо, стоящее на площади, и мое сердце учащенно забилось. Улисс, в свое время вернувшись с Итаки, был встречен верным псом.

День третий

Шибко блевал. Совсем живот дурной стал, еды держать не хочет.

Меня же встретил лишь этот древний, изъеденный годами экипаж, словно трогательный остаток нашего бывшего великолепия, — ведь даже кобыла уже давно околела. Подойдя к нему, я положил руку на деревянную дверцу, на которой уже полустерся наш герб: крест, окаймленный золотом, на небесно-голубом фоне. И вот здесь перед этим экипажем пахнущим кожей и потом, я вновь увидел графа, моего отца, причем с такой поразительной отчетливостью, что даже застонал от ужаса и отступил на несколько нестройных шагов.

Илир даром что большой, а волна сильно бьет. Лежу. Кэле, собака, на меня таз с мочой опрокинул, кальхикер теперь совсем-совсем мокрый, сушить надо.

«Будьте покойны, — подумал я в этот миг, — ваш сын решительно намерен сдержать свою клятву, так что ваши останки вернутся в ваше родовое имение». Но тут показался слуга нагруженный множеством пакетов.

Ой-ей, плохо мне. Жалко, дедушку Чунанчара не взяли коряков воевать, он бы меня полечил. Дедушка Чунанчар шибко умный, раньше был даже типутат, теперь совсем старый стал, уже не может быть типутат. В большом городе жил, в Москве. Много водки пил, мясо жирное ел каждый день и совсем ничего не делал. Говорит, раньше наша страна сама по себе не была, над ней был большой город Москва, а в городе Пуутын-перзынды. Все его боялись. Потом не так стало, у нас стала Берингия, а что в большой Москве, ни я не знаю, ни дедушка Чунанчар. Говорят только, там война была, теперь кругом сплошь сээнгэ, большая тундра. И кто там живет, не знаю. Никто не знает.

— Эй! — крикнул я. — Будьте любезны передать это господину барону Эрбо.

Приходил нууча, учтивый, здоровался, «Еттык!» — говорил, вечером еще много водки дадут, говорил. Однако водки совсем не хочу — шибко больной стал, опять блевать буду, писать сегодня уже не буду.

— От кого? — недоверчиво буркнул грубиян.



— От графа Мюзияка дю Кийи, — бросил я гневно.

День четвертый

Стоило только этому неотесанному мужлану услышать мое имя, как он тут же поклонившись мне до земли и, побросав кое-как свои покупки на сиденья, лихо взмахнул кнутом и погнал лошадей понесшихся во весь опор и потрясших мою бедную карету так, что она чуть было не рассыпалась. Я не мог удержаться от улыбки. Значит, поручение будет выполнено молниеносно, и вскоре барон задрожит за своими башнями и галереями с навесными бойницами.

Видали другой илир, звать «Нэгыргьш». Большой, больше нашего, а на нем железные птицы, говорят — сыммылыт называется. Внутри человек сидит, если хочет — шибко высоко лететь может. А придумал сыммылыт сам Арман-Абрам-нууча.

Мною овладело непреодолимое желание вновь увидеть обитель своих предков, и, выйдя за пределы поселка, я быстрым шагом направился к густой зелени, наполовину закрывшей стену парка. Еще несколько мгновений, и я уже шел вдоль ограды замка. Она, слава Богу, не пострадала от страшных событий, опустошивших всю местность. Тем не менее то там, то сям сраженные бурей деревья повредили своим падением верхнюю часть стены. Благодаря выкорчеванным корням и переплетенным ветвям я без труда забрался в парк.

Опять шибко блевал, даже водку пить не стал, что нууча давал. Матырос Кэле, собака, мой стакан выпил и еще просил — нууча его мало-мало прибил, правильно сделал, хороший человек.

Лишенная постоянного ухода зелень разрослась настолько буйно, что ориентировался я не без труда. Выпутавшись из кустов и кустарников, обхвативших меня со всех сторон, я неожиданно узнал ведущую к пруду дорожку, и мною овладело нежное волнение! Я даже не стал сдерживать свои слезы. Мне хотелось броситься на землю, поцеловать ее, прижать к сердцу мои родные владения, которыми я дорожил больше, чем своей плотью. Наконец, перед моим восторженным взором открылась величественная картина мирных вод, простирающихся до самой стены замка, и у меня из горла сам собой вырвался возглас «О Мюзияк, твой сын вернулся к тебе!» Пав на колени на тенистый берег пруда, я возблагодарил небо за свое счастливое возвращение. Вечерний ветер нагибал тростник, развевал мои волосы, он был похож на дуновение надежды. Уверенный в своей победе, я обратил свой ясный взор к колыбели моих первых лет. Бросая вызов временам и ненастьям, замок все так же возвышался всеми своими горделивыми башнями, обвитыми густым плющом вплоть до самой крыши. Флюгеры, сделанные в виде вставших на дыбы драконов, рассекали поднимающийся из труб тонкий сизый дым, а заходящее солнце освещало фасад и окна замка. Неожиданно я заметил на нависающей над клумбой балюстраде изящный силуэт мечтательной девушки в белом, с букетом цветов в руках. «Это она», — подумал я, бледнея.



День пятый

Меланхолический вечер, легкий всплеск бьющейся о берега воды, сплетение всевозможных волнительных чувств делали эту непредвиденную встречу куда сладостней, чем первое свидание. Но эта прекрасная девушка была дочерью вторженца, а я — законный господин этих мест — вынужден был прятаться, словно какой-то бродяга. В конце концов, любопытство победило возмущение, и, укротив свою злость, я украдкой, прячась за заросли тростника, дошел до террасы, вокруг которой летали стрижи. Но меланхолическое дитя даже и не подозревало о моем приближении. Силуэт ее вырисовывался темным пятном на фоне пурпурного неба так, что я не мог разглядеть ее лица, а видел лишь руки, обрывающие розу, душистые лепестки которой, плавно кружась, долетали до меня. Из окон гостиной доносился томный звук спинета,[5] и на какое-то мгновение я почувствовал мимолетные угрызения совести. Ведь я же невольно разрушу царящий здесь мир и покой. Ведь из-за меня девушка, черты которой я мог лишь домыслить, зальется слезами! Нет, нет, дорогая мама! Я вовсе не забыл о ваших уроках, но я всегда терзался от их безжалостной строгости. В то время, как я мучился сомнениями, опьяненный этими горькими прелестями, послышался женский голос.

Хороший день — письмо от брата получил, сыммылыт кинул. Кому письмо в море упало, потонуло, а мое прямо на илир.

— Клер! — звал он ее. — Клер!

Вот мне брат Выквын написал, какой у них хороший шаман: «Если у ково што потеряется или шаман узнает, у ково есть хорошей олень или какой зверь, то соберет людей, надевает на себе особливаго роду колчугу с побрекушками и бляхами, на коих змеиные головки, бет в бубен, скачет около огня, крича гой, гой, и предстоящие также ему подгаласничивают, а потом вытаравши глаза падает на землю хрыпя, из роту пена, по некоем време встанет, озиратся на все стороны, позевает, как бутто был в великом исступлении, потом встанет и сказывает предстоящим, что дьявол просит жертву такую-то, коя и отдается.

Вздохнув, девушка исчезла из моего поля зрения. Я повторил про себя это имя, которое без всяких видимых причин стало мне казаться восхитительным. Клер! Уж ее-то, по крайней мере, мне хотелось бы уберечь.

Когда ж женщина мучается долго родами, то срубает шаман пень, колотит в него клин, штоб скорее от бремени разрешилась, и беспрестанно из находящихся с шаманом людей подслушивают у юрты и друг другу сказывают, што скоро родит или еще нет. После тово и клин либо более, либо менее колотят, родившему же младенцу шаман нарекает имя, но штоб в той семье было ново».

Наступила ночь; по водной глади прошла рябь, в тростнике подали голос лягушки. Изворотливый, словно рептилия, я обошел террасу и бесшумно прошел вдоль хозяйственных построек, но внезапно остановился на углу конюшни. Боже!

Хо! Умная голова у брата Выквына, его Арман-Абрам-нууча в нывырсете учил. Брат Выквын большой человек, мынысрат-ыкынмыст. А от шамана много пользы, его правда.

Исчезла. Часовня исчезла, точнее, она была здесь, в траве ее тонкие колонны рухнули, арки развалились, и руины заросли чертополохом. Словно слепой, я сделал несколько шагов, вытянув вперед руки. Неописуемый ужас охватил меня.

У нас шамана на илире совсем нету. Беда. Ну как что потеряется или женщина родами мучаться будет? Однако буду много думать, с людьми говорить, чтобы нууча шамана нашел. А то никак не сможем таннытов-коряков победить.

Но нет! От страшнейшего испытания я все же был избавлен, склеп остался нетронутым, алтарный камень с искалеченным крестом, на который пауки набросали паутины, заслонил собой вход.



Теперь жестокое упорство посельчан мне стало понятнее. Вместе с тем страх, сразивший Мерлена и де Дерфа, тоже стал объясним. Я ощущал одновременно гнев и ужас Других — настолько скорбное величие святого места делало содеянное святотатство ощутимым. «О Боже, — прошептал я, — прости их и прости меня!» И я перекрестился, чтобы снять проклятие, нависшее над замком Мюзияков. Тогда я еще не знал, что оно обрушится и на меня, что мне вскоре предстоит пасть невинной жертвой для искупления преступления!

День шестой

… Кто бы ты ни был, читатель, потерпи минутку, пока я отдохну на своем бесконечном пути. Позволь мне поразмыслить над тем торжественным моментом, когда я, стоя у развалин семейного храма, возобновлял свою клятву мщения.

Ходил к капытан-нууча, про шамана говорил. Капытан-нууча сказал, не бойся, Ульвургын, я сам шаман, а Арман-Абрам совсем великий шаман, у чукчей таких шаманов совсем нету, и у коряков нету.

Моя судьба пошатнулась именно в ту минуту. Взвешенный на ее весах, я был отброшен в потемки. За что. Господи? За какой проступок ты наказал меня?

Ой-ей, хорошо! Правильно Ульвургын делал, когда в матырос записался. Мяса много, жирное, чай с сахаром, водка и шаман шибко сильный.

Быть может, я не правильно действовал, предложив Эрбо слишком уж большую сумму для возмещения убытков? Быть может, мне следовало вообще оставить их в покое и очистить свое сердце от ненависти, заложенной моей матерью? И следовало ли заставлять Клер и меня расплачиваться за пролитую кровь?

Сказали, еще два дня плыть, а потом берег будет, земля коряков будет, станем их воевать.

Этого мне знать не дано. Меня окружает темнота, и в душе моей царят потемки. О, боги мщения, еще одно усилие! Помогите мне поднять этот столь тяжелый пистолет. Пусть и моя кровь прольется в свой черед! Тогда я смогу присоединиться к моей любимой и заснуть подле нее сном Тристана!



… На постоялый двор я вернулся в изнеможении — мои руки и лицо были все исцарапаны, а сердце наполнено любовью и гневом.

День седьмой

Увы, я уже полюбил эту девушку, которую толком-то и не разглядел, поэтому и возненавидел эту любовь. Еще долгое время я стоял и смотрел на поднимавшуюся в небе луну, слушая лай собак.

Блевать совсем перестал, живот привык.

Наконец я лег спать и погрузился в полный кошмаров сон. И вместе с тем это была моя последняя спокойно проведенная ночь.

Еще письмо сыммылыт кинул, от другого брата Тылгынто. Брат Тылтынто тоже на илир записался, тоже матырос. Ихний илир звать «Тиркиней», они совсем в другую сторону плывут. Там пролив, а за ним земля Кыымылат, там дыряворотые йыкыргавыльыт живут. Арман-Абрам-нууча говорил, как коряков победим, сразу станем дыряворотых воевать. У дыряворотых свои нууча есть, зовутся мерикан, но Арман-Абрам велел их не бояться, потому что наши нууча сильнее, и илиры наши больше, и мясо у нас жирное, и чай с сахаром, и водки много. У мериканов водки совсем нет. Как только живут люди?

На следующий день я вновь увиделся с метром Меньяном и составил с ним контракт на случай, если барон все же уступит моему желанию. Мои финансовые дела оказались крайне запутанными, мне потребовалось приложить невероятные усилия, чтобы вникнуть во все множащиеся объяснения этого доброго малого.

Видно, мне недоставало ощущения действительности, благодаря которому мой отец и дед сколотили себе солидное состояние. Замечу вскользь, что от них я унаследовал лишь некоторую выправку, неординарную наружность и непомерную любовь к верховой езде. От матери же, напротив, наряду с явной склонностью к мистицизму я унаследовал меланхолический и угрюмый характер, вследствие чего я не уделял своим интересам должного внимания. Итак, из разговора с нотариусом я извлек лишь его ручательство собрать за двадцать четыре часа предложенную мною для барона сумму. При этом мне пришлось подписать несметное количество бумаг, и мы расстались, назначив встречу на следующий день.

Хо! Шибко радостный брат Тылтынто. Сказал, ждут не дождутся дыряворотых воевать.

Настал полдень, и я решил совершить моцион верхом. Найти приличную лошадь в Мюзияке не составляло труда, поэтому я не замедлил остановить выбор на «огнедышащей» полукровке, которая понесла меня бешеным галопом по соседним ландам. Поначалу, опьяненный, я полностью забылся в этой скачке.



Душистый ветер с луга развевал мои волосы, а букет запахов чебреца, утесника и майорана наполнил мои легкие. Я чувствовал, как кровь закипает в жилах, словно забродившее молодое вино. Но мало-помалу я замедлил скачку, утомившись от избытка испытанного мною счастья. В моем воображении предстал образ девушки с розой, подобно ночному светилу над ревущим штормовым морем.

День восьмой

Пустив шагом своего скакуна и отпустив поводья, я погрузился в одно из тех смутных мечтаний, которые даже самым горьким страданиям придают какую-то сладостную привлекательность. Нет, я, конечно же, не мог полюбить незнакомку, черты лица которой скрыла от меня ночь. Она была всего лишь тенью, вздохом, сном, женщиной в белом, появившейся вдруг из пруда среди сумеречного тумана. И совершенно бесполезно пытался я прогнать из своей головы это навязчивое видение. Напрасно, используя все доводы разума, я пытался в своих глазах презреть дочь этого облагородившегося за счет интриг мужлана. Мое сердце призывало ее, а губы произносили ее имя. Чувства, восстав против чести, горели таким жаром, что я почувствовал, что мое состояние близко к обморочному. Словно умалишенный, я без конца повторял «Клер! Клер!», и мне казалось, что вся природа вторит мне пением птиц, шепотом ветра и журчанием ручейка. Клер!.. Клер!.. Я чувствовал себя одновременно несчастнейшим и счастливейшим из смертных.

Сегодня Ульвургын молодец — пол помыл, сам себя в бане помыл, нууча его шибко хвалил и разрешал нытыбук-дневник в мэйны купрэн, в большую сеть включать.

Лошадь моя отклонилась с пути, и моему удивлению не было предела, когда я обнаружил, что она идет дорогой, ведущей к замку. Он стоял, обращенный задней стеной к поселку, а фасадом к ландам. Для того чтобы достичь главной аллеи, ведущей к воротам, мне необходимо было сделать довольно большой крюк.

Ой-ей, что в большой сети есть! Есть одетые, а есть совсем без одежды! Много смотрел, глаза заболели. Никогда такое не видел. Нууча сказал, как таннытов-коряков победим, каждому будет в яранге мэйны купрэн, и голые будут сколько надо, и чай с сахаром.

И вот, пока я пребывал в сомнениях относительно того — ехать ли мне дальше, рискуя столкнуться с человеком, смерти которого я так часто желал, за моей спиной неожиданно раздался грохот мчавшегося экипажа. О том, чтобы повернуть поводья, нечего было и думать, а вот укрыться за посадкой деревьев, тянущейся слева от меня вдоль парка, у меня еще хватало времени. Как только я достиг этого убежища, появился экипаж. Это была та же знакомая мне карета из замка. Слуга голосом и кнутом подгонял лошадь, и наш старый экипаж, трясясь и вздрагивая, несся, словно летящий по волнам корабль. Он, вероятно, лишился рассудка, либо же какая-то серьезная причина заставляла его мчаться во весь опор. Однако у меня не было времени разрешить эту дилемму, так как в этот момент произошло то, чего я опасался — раздался оглушительный треск, и экипаж, наклонившись вперед, чуть было не перевернулся. Антуан отчаянно пытался совладать со своей взмыленной лошадью. Пришпорив коня, я помчался на помощь и к счастью сумел справиться с обезумевшим животным, в то время как этот малый, спрыгнув с козел, схватил удила и пытался успокоить лошадь. В этот момент дверца кареты хлопнула, что, разумеется, заставило меня обернуться. О Господи! Какие слова могут выразить то, что я тогда испытал?!

Как пришел, рассказал своим, что видел. Кэле, собака, не поверил, я ему сказал, что нууча придет, прибьет его. Нууча не пришел, вместо него Кэле, собаку, Ейвелькэй прибил. Ейвелькэй сильный, раньше рыркы, моржа хорошо ловил, теперь стал матырос. Буду с Ейвелькэем дружить.



Едва не лишившись чувств, я был не в состоянии пошевелиться. Я весь превратился в зрение, и моя жизнь продолжалась лишь благодаря тому, что я видел девушку, рука которой по-прежнему сжимала ручку дверцы. Пораженная, она смотрела на меня, словно лань на охотника, и, прочтя в ее глазах ужас, я тут же обрел все свое хладнокровие. Спешившись, я церемонно поприветствовал ее и представился. Пока мой язык говорил, глаза усердно запечатлевали каждую черточку ее лица. И сегодня, несмотря на ужасные события, удручившие меня, я без труда представляю себе ее золотистые волосы, обнажившие нежное ухо, боязливую улыбку, бездонной глубины глаза, изящную ручку, судорожно впившуюся в дверцу, испуганный лик. Она ответила мне несколько дрожащим голосом, и я убедился, что не ошибался, — это была именно она, дочь барона Эрбо — Клер!.. Клер!..

День девятый

— Не бойтесь меня, — сказал я. — Я оказался здесь совершенно случайно, и я рад, что мне выпал случай помочь вам в трудную минуту.

Уже землю видать, скоро станем коряков воевать. Пришел капытан-нууча, велел всем ружья раздать. Мне тоже ружье дали. Короткое, ручка снизу прямая для руки, а впереди еще кривая, а в ней пули. Капытан-нууча велел хорошо стрелять. Хо! Ульвургын всегда хорошо стрелял, его дедушка Чунанчар учил, типутат.

Она склонила голову в знак благодарности и, приподняв край платья, подошла к кучеру, рассматривавшему лопнувшую ось.

Капытан-нууча еще говорил, что нам Арман-Абрам передал. Передал, что танныты-коряки яранги делают в три шеста, а не в четыре, как надобно. Ой-ей, не беда! Всех коряков побьем, яранги переделаем.

— Сможет ли экипаж ехать дальше? — спросила она.

Еще капытан-нууча нас поделил. Одни, сказал, станут илир стеречь, другие в малые лодки сядут и поплывут коряков разведать. Я в другие попал. Потом долго смеялись. Капытан-нууча велел нам морды грязью помазать, чтоб не видно. Одни, что илир стерегут, стали нас звать анкальыт, писаные рожи. Смешно.

— Надеюсь, — проворчал слуга весьма не понравившимся мне тоном. — Я скреплю ее.

Старший у нас Ейвелькэй. Однако все, кончаю нытыбук-дневник писать; идти надо.

— Поторопитесь!



Чувствуя, что мое присутствие становится навязчивым, я готов был уже откланяться и прыгнуть в седло, но тут очаровательное существо жестом остановило меня.

День десятый

— Господин граф, я хочу выразить вам свою благодарность.

Страшно в земле таннытов. Матырос Каканка глупый, пошел грибы искать, совсем пропал. Кричали-кричали — нету Каканки. Ейвелькэй-старший сказал никому без спросу не уходить, не то танныты утащат, как Каканку.

Понизив голос, без тени страха она своенравно махнула рукой, чтобы остановить готовые сорваться с моих губ возражения.

Консервы ели. Вкусные, мясо жирное. Водку пили. Мало-мало пили, чтобы спать не хотелось и глаз был зоркий. Потом пели, тихо-тихо, чтоб танныты не слышали. Потом ружье чистил.

— Знайте, — прошептала она, — что ваше письмо было благосклонно воспринято в замке. Мой отец как раз думал о том, чтобы покинуть эту местность по небезызвестным вам причинам… Увы! Меня бы это очень огорчило.

Все, спать пора.

— Мадемуазель!



— Я вас ни в чем не упрекаю, — продолжала она — этот замок принадлежал всегда только вам.

День одиннадцатый

— Уверяю вас, что…

У Ейвелькэя-старшего листок-кырты есть, на нем вся земля таннытов нарисована. Сказали, сам умный Арман-Абрам-нууча рисовал, он далеко видит, всегда знает, что танныты-коряки удумали и где их яранги. Ейвелькэй кырты смотрел, говорит, совсем скоро воевать будем.

— Прожитые здесь нами дни были исполнены неприятностей… О! Не только из-за окружающей нас враждебности. Неприязнь людей ничто по сравнению с неприязнью вещей!..

Уже спать хотел, нытыбук-дневник выключал, а тут Каканка пришел. Голодный, мокрый, ружье потерял. Говорит, кайкайнына, медвежонка видал, поймать хотел, да сам в яму и упал. Смеялись. Ейвелькэй потом Каканку мало-мало прибил однако. Каканка плакал. Глупый. Молодой потому что.

И, вздохнув, она пригладила рукой платье цвета зеленого луга и продолжила разговор.



— По правде говоря, мои родители боятся. Молчание деревьев, отделяющих нас от поселка, печальное одиночество этих ланд, по которым лишь изредка проходят отдельные группы путников, крики куликов над прудом — словом, все кажется им дурным предзнаменованием…

День двенадцатый

— Но вам!.. — вскрикнул я.

Шибко устал, а много слов писать в нытыбук-дневник буду.

— Мне?.. Я слишком хорошо сочетаюсь с меланхоличностью этого места. Я люблю голоса теней и нашептываемые старыми стенами секреты. Иногда мне кажется, что я начинаю понимать, почему этот бедный Мерлен повесился, а его преемник потерял рассудок.

Сегодня таннытов убивали. Ейвелькэй-старший троих убил, я одного, и Выквын двоих. Один маленький танныт убежать хотел, но Каканка на него бросился, поймал и веревкой связал, как олешка. Теперь танныт лежит, а Ейвелькэй его спрашивает, что да как.

Которого я убил, совсем старый эпей был, как дедушка Чунанчар. Тоже типутат мог быть. Ой-ей, жалко, быстро убил, не спросил про большой город Москву. А ну как он дедушку Чунанчара там видал, когда молодой был?

Пока она говорила, какая-то странная восторженность мало-помалу оживляла ее тонкие черты, а ее сверкающие взгляды, казалось, устремлялись к какой-то варварской и приковывающей к себе сцене за моей спиной. Совершенно спонтанным порывом, в котором она даже не почувствовала ничего оскорбительного, я подошел к ней, взял ее за руку и пылко сжал ее.

Теперь поздно. Жалко. Ой-ей, глупый Ульвургын!

— Мадемуазель… — начал я. Но она деликатно высвободила свою руку.

Тут же яранга стояла. В яранге мясо — плохое мясо, твердое, старое. Водки нету, чая нету с сахаром. Консервы опять ели. Видать, дурные были танныты, бедные. Ружья у них и того нету.

— Приходите завтра, — сказала она, улыбаясь. — Мой отец будет вас ждать вместе с метром Меньяном. Он собирался вам написать, но я скажу ему, что встретила вас и передала это приглашение.

Которого Выквын убил, тот Выквыну перед тем ножом самый кончик носа отрезал. Хо! Стал Выквын смешной, мы его за то Инчувин прозвали, безносый.

— Значит, я могу считать себя приглашенным! — живо отреагировал я.

А про ярангу Арман-Абрам-нууча правду говорил, танныты свои яранги неправильно делают, в три шеста, а не в четыре, как надобно. Сам видал.

Антуан, убедившись в прочности сделанного им крепления, уже забрался на козлы. Я хотел было открыть дверцу, однако Клер, легкая, словно птичка, уже успела опередить меня и исчезла за окном с опущенными занавесками.

Вот вернусь на илир, напишу братьям письма, как таннытов воевал и про ярангу. И дедушке Чунанчару напишу.

Прищелкнув языком, Антуан тронул с места свой экипаж. Карета удалялась в дымке наступающей ночи. Вскоре она полностью исчезла из виду и до меня доносилось лишь цоканье копыт, а через некоторое время воцарилась мертвая тишина. Какое перо смогло бы описать боровшиеся в моем сердце чувства? Мною почти одновременно завладевало возбуждение, граничащее с сумасшествием и крайнее отчаяние. То я, словно ребенок, беспрерывно повторял: «Я увижу ее завтра!», то начинал каяться и умолять свою мать простить меня. Однако вскоре вновь охваченный страстью, я припоминал прелестные черты ее лица и грациозные движения тела с мучительным любованием подробностями. Я мысленно повторял ее слова, в которых, как мне казалось, звучали скрытые оттенки страсти, не менее жгучей, чем моя. Стоило нам только расстаться, как я тут же начал страдать от ее отсутствия и требовал свою возлюбленную у лесов и долин. Спустя некоторое время, охваченный мрачной меланхолией, я удивился тому, что барон не направил ко мне своего посыльного, и мне оставалось подозревать эту романтичную девушку в какой-то злой интриге, в результате которой ее отец встретил бы меня завтра с сарказмом, а, возможно, даже грубостями. Неожиданно я счел ее речи и действия слишком уж смелыми, но тут же поспешил обвинить себя в том, что веду себя как жестокое и горделивое чудовище, и всадив шпоры в скакуна, заставил его полететь стрелой, да так, что он высекал искры из гранита.



Я сообщил метру Меньяну о своей неожиданной встрече и попросил его поехать со мной на следующий день в замок, после чего вернулся к себе разбитый и с горящей головой. К ужину, так тщательно приготовленному хозяином, будто тот догадывался, что за скромной внешностью его постояльца скрывается вернувшийся из изгнания господин де Мюзияк, я едва притронулся.

День тринадцатый

Однако вернулся ли я действительно из Изгнания? Не останусь ли я несчастным скитальцем до тех пор, пока не оживу в сердце своей возлюбленной?

Однако шибко плохо. Дождь пошел, Каканка опять потерялся, а маленький танныт говорить совсем не хочет. Ейвелькэй его бил-бил, говорил, уши отрежет, станет танныт как тюлень, совсем без ушей. Не боялся танныт, плевал в Ейвелькэя. Убил Ейвелькэй танныта.

Кырты говорит, большие яранги скоро будут.

Прокручивая эти и другие еще более горькие мысли, я очень рано удалился в свою комнату, надеясь, что усталость избавит меня от терзаний. Но не тут-то было. Часы проходили, не принося мне отдыха. Вскоре бледные лучи луны упали мне на лицо, пробудив какое-то сильное волнение. Поспешно одевшись и встав у окна, я пытался насладиться свежестью. На горизонте скопились тяжелые облака, таящие в себе бурю, голос которой уже гулко раскатывался вдалеке, в то время как зарницы иногда освещали верхушки леса. Над моей головой небо все еще было чистым и звездная пыль мерцала, словно множество светлячков на темно-синем фоне. Беспокойство, словно изголодавшийся хищник, вновь ожило во мне.

Что-то не видать. Или врет кырты?



Не в силах больше сдерживать себя, я перескочил через подоконник и соскользнул на землю, зацепив при этом глицинию, осыпавшую меня целым дождем благоуханных лепестков. Заперев двери на ночь, поселок спал. Я был один вместе со своей лежащей на земле тенью, и мы вместе отправились в путь еще более молчаливые, чем привидения.

День четырнадцатый

Шибко плохо опять. Ейвелькэя-старшего убили.

Час спустя вдоль ограды замка на ощупь пробирался призрак. Вы вероятно уже догадались, что это я не смог совладать с соблазном повторить свою вчерашнюю вылазку, поэтому до некоторой степени я считал себя призраком замка, который мысленно никогда не покидал. И если иногда легкое поскрипывание пола или двери, открывающейся под тяжестью собственного веса, зарождали мимолетный страх в сердцах владельцев, то я мог преспокойно думать, что это мои двойник прошелся по паркету или толкнул дверь. Я мог бы — а теперь знаю что именно так мне и следовало поступить, — дождаться утра, и тогда я бы не испытал этого неописуемого ужаса. Однако мною овладело желание вновь увидеть, одному, без свидетелей дом в котором я провел свое детство. Мне захотелось приложить руку к этим покрывшимся мхом камням и услышать ветер, разгуливающий по башням замка. Я хотел увидеть окно, за которым почивала та, которая отняла мой сон. Я хотел… О Боже, кто в состоянии выразить все то, чего может хотеть юношеское сердце?! Я шел вперед по освещенной лунным светом дорожке, а впереди меня шествовала моя любовь.

Ой-ей, совсем дрянной народ танныты. Из кустов стрелял, потом убежал, не поймали. Прямо в грудь попал Ейвелъкэю и в пузо, так что кишки видно. Кишки синие, как у олешка или росомахи.

Обойдя стороной дорогу, огибающую пруд, я пошел по длинной аллее, на которой мой отец когда-то учил меня ездить верхом. Эта аллея, идущая полукругом, вела к входу в замок. В старые времена она содержалась в идеальном состоянии, будучи высеянной песком и мелкими речными камешками.

Ты мне друг, говорит Ейвелькэй, заколи меня — умру скоро.

Я ждал. Как Ейвелькэй совсем умирать начал, я его заколол. Теперь надо Ейвелькэя мертвого в белый мех одеть, а нету меха. Так положили, чтоб лежал, готовился.

Теперь же она наполовину исчезла в густой траве, и я то и дело спотыкался о мертвые ветви деревьев. Медленно ступая, счастливый я наслаждался прогулкой в этом парке, который вскоре должен был быть мне возвращен. Неподалеку виднелся замок, который через несколько часов примет меня навсегда. И хотя сейчас любовь была моей единственной мечтой, она все же прерывалась мыслями, которые были отнюдь не неприятны. Я уже мечтал о восстановлении часовни о том, как буду залатывать бреши в стенах замка приводить в порядок парк, сад и огород. Пруд будет вычищен и, возможно даже осушен, если близость стоячей воды будет неприятна Клер. Я уже считал решенным то, что она останется здесь со мной и будет царствовать в этом имении, возвращенном к его первоначальной красоте. Строя эти радужные проекты, я бродил под сводами деревьев, находясь во власти несказанного восторга, как вдруг странный звук резанул мои слух: это уже не эхо бури ворчало на горизонте… и это не сон… это гудит замковый колокол… Он звонил медленно глухими ударами, словно на похоронах распространяя смертельную печаль. Время уже наверняка было за полночь. Кто же это может звонить в колокол? Барон? Но с наступлением ночи он запирался на все засовы. Антуан? Быть может, он заметил пожар в каком-то из уголков замка? Эта мысль привела меня в ужасное смятение, однако я без труда превозмог его, так как заметил, что колокол стал звенеть короткими ударами, словно чья-то осторожная рука специально смягчала их. Так что же это? Клер?

Поставили перед ним иголку с ниткой, ружье положили, консерву. Жалко консерву — мясо жирное. А Ейвелькэю мертвому тоже надо.

Я потрогал — голова у Ейвелькэя тяжелая, значит, забыл он что-то на земле, не хочет пока ее покидать. Лежал-лежал Ейвелькэй, я опять голову потрогал — легкая стала голова, пора Ейвелькэя сжигать. Вынули из него нутро, чтоб горел лучше, подожгли. Водки выпили. Каканка шибко плакал.

Клер, забавляющаяся после вечерней прогулки тем, что заставляет заговорить бронзовый голос, соединяя его металлические звуки с секретными отзвуками своей экзальтированной души? Увы! Это предположение, каким бы очаровательным оно ни выглядело, было совершенно необоснованным. Разумнее было бы предположить, что это какой-нибудь бродяга бьет в колокол, чтобы напугать обитателей замка. Но он бы, прежде чем бросить веревку и сбежать, растрезвонил бы вовсю, а таинственный звонарь неторопливо придавал монотонной мелодии форму сигнала. Быть может, этот сигнал оповещал о моем приближении? Однако я тотчас прогнал от себя эту нелепую мысль. Но если мне удалось изгнать ее из головы, то из сердца, куда она начала по капле вливать неуловимую тревогу и непреодолимое желание узнать разгадку тайны, мне полностью изгнать не удалось. Колокол смолк, и в этот самый момент, словно по мановению волшебной палочки, в природе что-то изменилось. Задрожав, я начал прислушиваться, и все звуки, которые мгновение назад очаровывали меня, словно деревенская музыка начали вдруг казаться подозрительными. Я старался приглушить шорох своих шагов, начал всматриваться в темноту больших деревьев и вздрагивал при каждом вздохе совы. А эхо по-прежнему доносило замогильные раскаты далекой бури. Мне следовало бы вернуться обратно, поскольку я уже получил предупреждение столькими предзнаменованиями! Однако к чему повторяться? Я заупрямился, ведь меня воспитала суровая школа изгнания, так что я никого не боялся, будучи уверенным в своих силах. К тому же у меня не было никаких причин заподозрить что-то неладное. Я лишь ощущал смутное беспокойство, вполне объяснимое поздним часом, местом и неожиданным звоном колокола.

Если буду тут стоять, когда таннытов-коряков победим, на этом месте олешка заколю.

Понадобилось довольно много времени, чтобы дойти до двора и увидеть при обманчивом свете луны фасад здания с закрытыми окнами по обе стороны которого возвышались башни. Во дворе никого не было видно. Над подъездом неподвижно висела цепь, привязанная к языку колокола. И ни души! Я принялся бранить себя. Так кого же я ожидал встретить здесь в столь поздний час? Как и всякий бретонец, я был суеверен и в детстве не раз содрогался от поэтичных и полных ужаса сказок, которые любят рассказывать по вечерам в стране Амор.[6] Однако, будучи на открытом пространстве и чувствуя над своей головой небо нашего Господа, я не был склонен подобно малолетнему, испытывать страхи. Я смело пошел вперед и обнаружил свет в «Башне Маршала», названной так потому, что знаменитый маршал Тюренн провел там как-то одну ночь. Эта башня возвышалась с левой стороны здания и прежде служила моему отцу библиотекой.



День пятнадцатый

Большая стеклянная дверь вела оттуда во двор. Я пошел в сторону этой двери, приглушая шум своих шагов. «Вероятно, кто-то заболел», — думал я и тут же вспомнил слова метра Меньяна о том, как часто вызывали врача к изголовью Клер. Мои опасения возросли, и с неописуемой тревогой я опрометью бросился к башне.

Теперь, как Ейвелькэя не стало, старший у нас Кэле, собака.

Стеклянная дверь оказалась закрытой, однако сквозь ромбы стекла мне все же удалось рассмотреть стоящий на столике канделябр. Я тут же увидел основные детали интерьера, мебель, картины, все еще стоящий накрытым столик на колесиках, однако мое внимание приковала находящаяся в комнате странная компания в глубоких креслах, расставленных кругом, сидели три человека. Я тотчас же узнал сидящую ко мне лицом Клер. Мужчину и женщину, сидящих в пол-оборота ко мне, я раньше никогда не видел, но у меня имелись все основания полагать, что передо мной сидели барон и баронесса Эрбо. Все трое сидели неподвижно, однако эта неподвижность походила скорее на неподвижность восковых фигур, чем на неподвижность задремавших людей. Их руки лежали на подлокотниках кресел, а головы были слегка склонены набок. Пламя свечей колебалось под дыханием сквозняков и отбрасывало от застывших тел пляшущие тени. От моего дыхания стекло запотело, но я был до того ошеломлен, что даже не догадался прислониться к нему в другом месте. Недоверчиво я пялил глаза, ожидая, что один из спящих пошевелит хотя бы пальцем. Я желал этого изо всех сил и в глубине души увещевал Клер: «Встаньте! Заговорите! Это же ужасно!..»

Каканка умный оказался. Я думал — молодой, глупый. Историю мне рассказал, как Пичвучын, сын Тынантомгына, шел как-то по берегу моря, пнул прибрежную гальку, а из-под ног у него дикие олешки побежали. Шибко большие, шибко красивые! Посмотрел Тынантомгын на олешков и говорит: «Уж очень хороши олешки, не смогут таких удержать люди». И сотворил для людей из гладколистной ивы домашних олешков.

Стало быть, не Арман-Абрам-нууча домашних олешков сотворил? Или врет Каканка? Да больно складно у него получается. Пичвучын все может, Тынантомгын тоже все может, а Армана-Абрама я и живого видал, и на картинке видал. С виду простой, как Ейвелькэй. Ткнешь ножом, небось помрет.

Однако все трое продолжали ночное бдение, поражающее своей молчаливостью и отсутствием признаков жизни. Они все мертвы! Эта мысль, словно удар молота, вбилась мне в голову. Мертвы! Да быть не может этого!.. Я тихонько постучал пальцем по стеклу. Вот сейчас они все трое повернут головы. Что же я им тогда скажу? Какое приемлемое объяснение своему появлению я мог бы дать? Но смертельное забытье всех троих вовсе не было потревожено издаваемым мною звуком, не вздрогнула ничья рука, не всколыхнулась ничья грудь. Ничто не могло потревожить их безмолвного совещания. Свет от канделябров падал на лоб и щеки девушки, и я отметил их крайнюю бледность. Можно было подумать, что Клер и ее родители были внезапно, мгновенно околдованы во время своей беседы и превращены в изваяния. Теперь я был уверен, что веки их сомкнулись под тяжестью смертельного сна. Необходимо было действовать немедля. Но что же делать? Позвать на помощь? Разбудить Антуана? Но у этого малого слишком подлая физиономия. И я принял решение действовать самостоятельно. Я налег на дверь и чуть было не влетел в комнату, так как она оказалась всего лишь прикрытой. Войдя на цыпочках, я взял канделябр и поднял его над головой, чтобы получше рассмотреть всю сцену. Увы! Я сразу же убедился в бесполезности каких бы то ни было действий. Барон, которого легко было узнать по элегантности наряда и по перстню с выгравированной короной на правой руке, представил моему взгляду затылок воскового цвета, при виде которого моя рука с канделябром дрогнула. Кроме того, я увидел еще одну деталь, за достоверность которой полностью ручаюсь: вокруг его бакенбардов кружилась муха, а затем села и поползла по уху, не вызывая при этом ни малейшей дрожи на его теле. Ступив шаг вперед, я взял барона за руку, пытаясь нащупать пульс, однако ледяной холод запястья, к которому я прикоснулся, вырвал из моей груди лишь стон. Отступив, я наткнулся локтем на кресло баронессы. Последняя медленно завалилась на бок, словно манекен, чье равновесие оказалось нарушенным. Стоя перед этими тремя людьми, сраженными каким-то несчастьем, более скорым, нежели чума, но гораздо менее объяснимым, я пошатнулся от ужаса. Легкий ветер, ворвавшийся в открытую дверь, склонил огонь канделябра, который моя дрожащая рука не в силах была удержать, и капли воска усеяли ковер. Отставив канделябр в сторону, на карточный столик, я машинально поднял веер мадам Эрбо и так же машинально положил его рядом с ней на столик, после чего обратил свой взгляд к Клер. На ней было все то же зеленое платье с буфами, изящностью которого я восхищался несколько часов назад. Ее волосы соскользнули на одно плечо, а руки покоились на коленях.

Ой-ей, нехорошо Ульвургын думает! Зачем в нытыбук-дневник написал? Теперь не сотрешь.



Погрузившись в глубокое кресло, обивка которого была с набивным рисунком в виде кувшинок, она походила на Офелию, заснувшую среди цветов и водяных листьев. Я изнемогал от отчаяния, глядя на нее, похищенную у моей любви в ее первые весенние дни. Итак, мое предчувствие не обмануло меня. Значит, колокол звонил как раз в ту минуту, когда моя любимая испускала свой последний вздох. И там, на аллее, ее душа что-то жалобно шепнула мне, убегая вдаль и доверяя ветру свое печальное прощание. О несчастный! Я осмеливался жить, осмеливался дышать подле той, которая навсегда покинула меня! Подавляя слезы, я напрасно призывал к себе смерть. В течение некоторого времени, показавшегося жутко долгим, а на самом деле продлившимся, возможно, не более минуты, я находился в полной прострации и даже думал, что потеряю сознание и упаду бездыханным. Я приложил руку к покрывшемуся потом лбу, и рассудок постепенно начал возвращаться ко мне. Я еще раз окинул взглядом эту невероятную сцену, посмотрев на барона, его жену, Клер, на всех троих, еще недавно совершенно незнакомых мне и занимающих теперь такое большое место в моем сердце. Я стоял здесь, среди них, словно друг, чьего прибытия они ожидали. Но, по-видимому, при моем приближении их беседа оборвалась, и я нашел лишь три бездыханных тела. Что же я медлю? Нужно ведь скорее бежать в поселок за врачом! Это было самым разумным решением, но уйти не хватало сил.

День шестнадцатый

Кэле вапак-мухомор нашел. Съел. Однако старики говорят, кто вапак-мухомор съел, тот может много дней без отдыха идти, если только сразу не помрет. Кэле, собака, не помер.

В этой тройной смерти было что-то необычное, какой-то смутный ужас, который остановил меня, и я начал сомневаться в себе. Наконец я решился, несмотря на отвращение, еще раз ощупать руку барона. Дотронуться до руки Клер я бы ни за что не осмелился. Мне лишь пришлось признавать очевидное. Смерть забрала эти три жизни, предварительно отняв их у Мерлена и де Дерфа, предыдущих владельцев замка. Этот факт только умножил мое замешательство, и я направился к порогу, охваченный паникой, которую уже ничто не могло предотвратить. В тот момент я услышал, как где-то в глубине замка скрипнула дверь, и я опрометью вылетел во двор. Совершенно потеряв голову, я уже не знал, бегу ли я за помощью, или же сам пытаюсь спастись. Я сбежал и должен в этом признаться! Я бежал, не зная, что мчусь навстречу еще более нестерпимому ужасу.

Я тоже мухомор нашел, есть не стал, в кальхикер, в карман ложил.

После тяжких недель, проведенных в глубоких размышлениях, я дал клятву, читатель, ничего не опускать и скрупулезно описать все, что произошло в первой половине этой ненавистной мне ночи. Моя память навсегда отпечатала невероятные события, невольным свидетелем которых я стал. Поэтому сколь нереальным ни показался бы мой рассказ, я все же продолжу его, так как я уверен в том, что видел все это собственными глазами. И именно потому, что я видел ЭТО, я и готовлюсь сейчас умереть.

Видал большие яранги таннытов. Серые, высокие, окошек много. В Анадыри, брат Вуквувге говорил, таких много. Как в них люди живут? Страшно. Совсем неправильно танныты яранги строят. В три шеста еще ладно, почти как мы. А эти стоят, не валятся. В окошках свет.

Кэле, собака, сказал поймать танныта одного, после назад пойдем. Велел мне и Каканке идти. Сам страшный, в глазах мутное, как моча у больного олешки.

Глядя прямо перед собой, я бежал по аллее, приведшей меня в замок. Мною руководило лишь одно желание поскорее удалиться от этого проклятого места, потому что среди живых уже не было возлюбленной. Сильная душевная боль довела меня до безумия и, охваченный растерянностью, в которой позже мне пришлось раскаяться, я несся, полностью отдав себя на волю случая. Не помню, когда именно я очутился в лесочке. Лунный свет заполнял его миражами, вырисовывая заросшие колючим кустарником тропинки, словно потешался, вводя меня в заблуждение. И вот я уже начал путаться в этом заколдованном бледным светом мирке, то открывавшем, то закрывавшем мне путь к спасению. Помню лишь, что из-за сильного удара я упал у подножия какого-то дерева, на которое видимо, я налетел на бегу. Почувствовав приступ головной боли, я поднес руку ко лбу и увидел, что на ней остались какие-то темные следы, вероятно, крови. Еще долгое время я лежал неподвижно, пытаясь собраться с силами и превозмочь эту слабость, приковавшую меня к земле. Постепенно я начал приходить в себя и уже собирался встать и продолжить свой путь, как вдруг какой-то странный звук остановил меня. До моего слуха донеслось какое-то мерное поскрипывание. Источник звука двигался на некотором расстоянии от меня. Оно походило на поскрипывание качающегося на ухабах неровной дороги экипажа. Заинтригованный этим звуком, я спрятался получше за ствол сбившего меня с ног дерева. Скрип все приближался, сопровождаясь звуком, похожим на стук лошадиных копыт по газону.

Пойдем мы с Каканкой.



Признаюсь, что звуки возбудили мое любопытство. Несмотря на мигрень, первые приступы которой уже давали о себе знать, я старался глядеть во все глаза. Движущийся во тьме предмет, наверняка, был каретой, и в этом не было никаких сомнений. Неожиданно истина молнией сверкнула в моем сознании, и я похолодел от непреодолимого ужаса, узнав это специфическое поскрипывание, свойственное нашему старому ландо. Оно катилось по заросшей высокой травой центральной аллее, наезжало на камешки, на хрустящие ветки: ландо продвигалось с величавой медлительностью, вызвавшей в моем воспаленном сознании картины моего детства и легенды о похоронном экипаже, увозящем мертвых в царство Аида. Каким образом оно могло оказаться здесь, в парке, в столь поздний час? И все же это был не сон. Я все отчетливее слышал скрип приближающегося экипажа. Бушевавшая где-то за горизонтом гроза стихла, и тишина была такой, что каждый вздох ночи был отчетливо слышен. Неожиданно в конце усеянной темными пятнами длинной дорожки, в бледном свете луны я увидел его. Этот странный экипаж скользил, словно корабль, по поверхности воды молочного цвета. Над нечеткими очертаниями лошади, казавшейся окутанной каким-то легким паром, возвышался высокий силуэт сидевшего на козлах кучера.

День семнадцатый

Несмотря на расстояние, я ясно увидел колеса, и каждая их спица отражала, перемещаясь, лунный свет. Экипаж катился словно на прогулке, а его тяжелый каркас вяло покачивался на ухабах дороги.

Одного танныта поймали. Сидит, боится. Кэле, собака, его прибил, а нас шибко хвалил, сказал, самому Арман-Абраму скажет. Врет. Арман-Абрам-нууча с таким Кэле и говорить не будет.

От волнения мое сердце забилось еще сильнее. Я смотрел и ждал, что будет дальше, спрашивая себя — не меня ли ищет это ландо и не выбран ли я жертвой для какого-то неминуемого события?

Пошли назад. Кэле кырты смотрел, головой вертел, пальцем тыкал. Говорит, вон там наш илир «Тайныквыт», совсем скоро придем. Сюда криво шли, отсюда прямо пойдем, как ворон летит, шибко быстро дома будем.



В этом сумраке лошадь показалась мне огромной и черной. Выдохнув две струи пара, она встряхнула удилами. Когда же экипаж погружался в полосы тьмы, до меня доносились лишь глухие удары подков, топчущих высокие травы, и неровный скрип. Но вот колдовской свет луны вновь упал на ноги животного и поблескивающие контуры экипажа. Я невольно вытянул шею, чтобы получше рассмотреть крайне странных ночных гуляк, и заметил, что верх экипажа оказался откинутым. Я разглядел двух человек, сидящих в глубине, и третьего, сидящего напротив них. Однако по мере того, как ландо приближалось ко мне, картина становилась все более четкой, будто бы я смотрел на нее в бинокль, постепенно налаживая его. Первое, что я узнал, это был пышный рукав зеленого платья, затем луна осветила волосы Клер и тонкие очертания ее профиля. Я укусил себя за руку, чтобы не закричать Клер повернула голову в сторону леска, где я прятался, и, несмотря на бледный свет, окрасивший ее лицо смертельной краской, я заметил, как сверкнули ее зрачки в тот момент, когда карета поравнялась с моим наблюдательным постом. В ту же секунду моему взгляду открылись спутники ее ночной прогулки. Не знаю, какие силы помогли мне написать эти строки, потому что от волнения, перехватившего тогда мое дыхание, у меня даже сейчас начинают дрожать руки. Барон выдыхал густые клубы дыма и стряхивал пепел с сигары пальцем, на котором поблескивал перстень. Пятна тени усеяли его бакенбарды, манишку и сюртук. Сидящая подле него баронесса поигрывала веером — тем самым веером, соскользнувшим с ее платья на ковер в тот страшный момент. Нет! Нет! Я находился во власти иллюзии, галлюцинации, вызванной ударом о ствол дерева. А вместе с тем лицо Клер, сидевшей теперь напротив меня в удалявшемся ландо, приобрело восковой цвет, и по этой смертельной маске, словно масло, медленно струился лунный свет. «Ну разве все это не плод моего воспаленного воображения?» — думал я.

День двадцать четвертый

Однако шибко уставал, ничего не писал. Который день идем, а моря нету, илира нету. Кэле, собака, кырты читать совсем не умеет. Жалко, Ейвелькэя убили, а не Кэле, собаку.

Вместе с тем я отчетливо видел, как склоняется трава под колесами экипажа, и слышал, как фыркает лошадь и скрипит ось. Да что тут говорить! За удаляющимся экипажем тянулся скручивающийся в клубы дым, а легкий ветерок донес до моих ноздрей запах табака. Ландо неожиданно погрузилось в островок тьмы. У меня перехватило дыхание, словно какая-то страшная опасность готова была разразиться над моей головой. Неужели экипаж исчез? Неужели он провалился сквозь землю со своими призраками-пассажирами? Однако его уже несколько расплывчатые очертания неожиданно возникли вновь. По ландо заскользили кружевные тени листьев, которые, как казалось, усеяли его, отправляя в небытие. Через мгновение он исчез в темноте ночи. Мною овладело желание броситься за ним, догнать и дотронуться до него. Однако ноги мои словно приросли к земле. Полный недоверия и сомнений, я еще долгое время стоял и всматривался в лесок. И лишь раздавшаяся мелодичная песня соловья развеяла все это колдовство.

Кушать нечего совсем, консерва кончилась, чай кончился, водки нету. Мухомор съел. Думал, помру, но живой. Хо! Ноги сами идут, а в голове как в котле, пусто и весело.

Покинув свое укрытие, я подошел поближе к месту, по которому проехало это странное видение. В траве блестящей от покрывшей ее росы, четко виднелись две параллельные линии — следы от колес. О Боже, почему в это мгновение ты не лишил меня рассудка? Тогда бы мне не пришлось испытать столько страдании и пролить столько слез!

Остались я, Каканка да Кэле. По очереди танныта несем, совсем плохой танныт, Каканке ухо откусил. Хотели убить, да я не дал. С чем к илиру вернемся? Накажут небось. Согласился Кэле, прибил опять танныта, но не до смерти, а чтоб знал.

Мое сознание терзалось тысячью ужасных подозрений. Я стоял неподвижно посреди аллеи, мой лоб задевали черные крылья летучих мышей, однако мои страхи частично уже исчезли и колдовству ночи более не удавалось растревожить мои нервы. Я пытался разрешить зловещую задачу, противоречивыми условиями которой я обладал. Так были ли они мертвы? Или же все-таки живы?

Каканка мне плохое сказал. Что Арман-Абрам-нууча олешек не делал, Анадырь не делал, кырты не рисовал, сыммылыт не придумал. Что у Арман-Абрам-нууча сыммылыт есть, на котором он в далекую страну Ынгылы летает. Там у него много денег, дом белый, весь из морского камня, вокруг тепло и дружина сторожит, одиннадцать человек, называется дружина Чылсы. Кожа у всех черная, как у моржа, а глаза белые, и на кого посмотрят, тот сразу помрет. Откуда знаешь, спросил.

Каканка говорит, большой сыммылыт в тундре падал, Каканка его нашел. Нууча совсем мертвый был, сыммылыт сгорел, а возле него Каканка лист нашел, гызыты называется. Там и прочитал.

Можно было выбрать лишь одно из двух. В какой именно момент мои глаза обманули меня? Я колебался, не зная, что выбрать. У меня сложилось впечатление, что, вступив в стены нашего замка, я попал в сказку, в одну из тех страшных легенд, которыми по вечерам зачитывалась моя бедная мать. И вместе с тем это явно был не сон. Я даже чувствовал, что мое любопытство возрастает все больше и больше. Наконец, после длительных сомнений я все же решил возвратиться, невзирая на таинственные опасности, возможно, окружавшие меня, я считал своим долгом возвращение, чтобы найти хоть какой-нибудь знак, который помог бы мне разобраться во всем, какое-нибудь новое доказательство. Если бы моя любимая действительно оказалась мертва, то я бы отказался от своих планов. Но если она жива, если… Перекрестившись, дабы снискать себе защиту ангелов, я осторожно направился к замку, обходя стороной перекрестки аллеи, круглые поляны — словом, все те места, которые были хорошо освещены луной. Понапрасну я напрягал слух — кроме трелей соловья и доносящегося издали кваканья лягушек ничего не было слышно…

Шибко много думал. Спать не сумел.

Ой-ей, что Ульвургыну делать?

Я долго всматривался во двор замка, на котором вырисовывались симметрические тени двух башен и фантастические силуэты флюгеров. Уступлю ли я страху, находясь так близко от цели? Внутренне увещевая себя, я неожиданно решился и преодолел в несколько прыжков те десять-пятнадцать тауз,[7] отделявших меня от злополучного салона. За стеклянной дверью по-прежнему мерцал свет канделябра. Я медленно посмотрел сквозь стекло и ледяной холод пронзил меня до костей. Они все трое так и сидели здесь, хотя уже не на тех местах, — они переместились! Черт возьми! Да ведь они, вероятно, совершив прогулку по парку, только что вернулись обратно… Я полагаю, что меня спас гнев здоровая реакция широкой натуры, унаследованной мной от отца. Посему я без всяких колебаний вошел в комнату.



— Вот я! — сказал я. — …Мюзияк!

День тридцатый

Мои слова прозвучали странным образом в пустоте салона. Никто даже и не шелохнулся, лишь пламя свечи слегка дрогнуло, потревоженное моим приходом.

Нашли илир. Лучше бы не нашли. Лучше бы Ульвургын в лесу умер.

Вокруг меня вращались огромные тени, и, казалось, на какое-то мгновение неподвижные силуэты трех Эрбо похожих на мраморные изваяния, ожили. Они сидели все в тех же глубоких креслах, в которых я их увидел в первый раз.

Совсем разбился илир, даром что железный. Дырки кругом, и в воду ушел почти весь. На берегу сыммылыт лежит, не наш, на крыльях звезды белые нарисованы. Каканка говорит, сыммылыт наш илир потопил, а илир успел сыммылыт застрелить. А самое страшное, что у сыммылыт внутри человек — с виду как нууча или чукча, только кожа черная. Небось обманул нас Арман-Абрам? Посылал Чылсы своего, Чылсы на илир смотрел, всех побил, да и сам помер.

Барон все же несколько приблизился к своей жене. Он вновь положил свои руки на подлокотники, а в пепельнице догорала его сигара. Рядом с баронессой стоял низенький столик с корзинкой для шитья, а на ее пальце был теперь наперсток. Клер… Однако к чему продолжать? Царящее молчание не может обмануть даже очень скептически настроенного человека. Совершенно очевидно, что эти тела были лишены жизни, словно восковые фигуры, имеющиеся в некоторых музеях и снабженные пружинами, заставляющими их двигаться, дабы поразвлечь публику. Но, быть может, передо мной просто великолепно сделанные манекены?

Совет держали. Кэле совсем много мухоморов ест, не понимает ничего.

Танныта утопили, чтоб не мешал. Каканка на илир плавал, консерву искал, другую еду, чай, водку. Не нашел, замерз шибко.

Едва эта мысль пронеслась у меня в голове, как я ее тут же с отвращением отвергнул. А чтобы заставить замолчать это второе «я», которое вот уже час, как докучало мне своими нездоровыми умозрительными построениями, повинуясь, не знаю какому инстинкту насилия и страха, я взял блестящие в корзине ножницы и, примерившись к руке барона, быстрым движением ударил ими ее. Лезвие задело большой палец правой руки, глубоко ранив его. На краю раны появилось нечто вроде коричневой серозной жидкости, которая немедленно свернулась, и из моего горла невольно вырвалась насмешка. Барон уже так давно был мертв, что даже кровь в его венах застыла. Я мог сколько, угодно изощряться, ударять их ножницами… однако я был не в состоянии вырвать всех троих из объятий смерти…

Ой-ей, куда пойти? Совсем пропадем с Каканкой. День не знаю уже какой

Ноги мои подкосились, и я лишь чудом удержался на них благодаря усилию воли. Голова давала знать о полученном мной ударе. Бросив ножницы, я осенил крестным знамением три трупа, а затем украдкой удалился, будучи не в состоянии ни думать, ни стонать, чувствуя полнейшее изнеможение души и тела… В тот момент, когда забрезжил восход, я добрался до гостиницы и ценой последних усилий вскарабкался на балкон своей комнаты. Рухнув на кровать, я погрузился в сон, похожий на смерть…

Помер Каканка. Кэле даром что живой, а все равно мертвый. Один Ульвургын живой.