Он согласился лечить мать за символическую плату. Причину ее злобы он нашел в глубоком детстве: она росла в бедной семье, и все, что хоть как-то напоминало ей о лишениях, вызывало бурную реакцию. Истоки же подобной вспыльчивости, как выразился Остенмайер, лежали в некоем противостоянии русского и германского начала в психике.
Чтобы излечить мать, Остенмайеру понадобилось два месяца психотерапии. Он действительно сотворил чудо: она не загнала свое раздражение глубоко вовнутрь, а просто избавилась от него. Она говорила, будто переродилась, и благодарила доктора со слезами на глазах. Мы с отцом были счастливы.
Впрочем, счастье было недолгим: отец, сам к тому времени сильно вымотанный этими отношениями, все больше уходил в работу, и вскоре родители развелись. Я некоторое время пожил с отцом, а затем съехал в отдельную квартиру на Доротеенштрассе. Для меня началась самостоятельная жизнь.
С Остенмайером я продолжил общаться. Его ум был непостижим для меня: он казался человеком, которому можно доверить все. Мы с ним много говорили и о нацизме, и мне казалось весьма странным, что он, не одобрявший тупую ненависть антисемитизма, вместе с тем положительно отзывался о Гитлере, к идеологии которого я тяготел все больше. Доктор говорил, что для оздоровления духа приходится идти на жертвы — и это применимо не только к людям, но и к целым нациям.
Одобрение со стороны Остенмайера еще больше убедило меня в моей правоте. Нашу страну унизили и раздавили, и только одна сила была способна возродить Германию из пепла и вознести наш народ на вершину славы.
Я общался с партийцами, стал чаще пить пиво со штурмовиками, ходил на митинги. В конце концов руководство Berliner Tageblatt, крайне отрицательно относившееся к национал-социализму, поставило мне ультиматум: либо я оставляю свои взгляды, либо меня увольняют.
В 1930 году я уволился из газеты и вступил в НСДАП.
★ ★ ★
Ж/д станция Калинова Яма, 17 июня 1941 года
— Поговорить начистоту?
Поезд постепенно замедлял ход, подъезжая к станции; проводник, расстегнув синий китель, уселся на койку напротив Гельмута и неотрывно смотрел на него. Сейчас Гельмут разглядел, что ему было около пятидесяти, из-под фуражки выбивались поседевшие волосы, а скривившиеся в добродушном прищуре морщины вокруг глаз смутно напоминали о ком-то знакомом и очень далеком. Кажется, раньше он выглядел по-другому, но какая уже разница?
— Да, — ответил проводник. — Если честно, мне ужасно надоело каждый раз будить вас на этой станции.
Гельмут сел на край скамьи, посмотрел в окно, за которым неторопливо проплывали густые кроны деревьев, залитые солнцем луга, пузатые облака, низко нависшие над горизонтом.
— И сколько раз вы уже будили меня?
— Думаете, я считал? — вздохнул проводник. — Больше, чем вы думаете, это уж точно.
— Я вообще, — Гельмут замялся. — Я вообще долго, ну…
— Спите? — участливо предположил проводник.
— Да.
— Тут уж я не знаю. Может быть, прошло полчаса, а может, часов пять. Может, вообще сутки? Время, знаете ли, штука относительная. Особенно здесь.
Гельмут тяжело вздохнул и уставился на стакан с чаем.
— Как мне выбраться отсюда? — спросил он после недолгого молчания.
— Вы сами все знаете? Забыли? Вам надо найти Спящий дом. Правда, я не уверен, что это обязательно должно помочь, но другого выхода нет.
— Да, да, Спящий дом, болотное сердце… — Гельмут начал смутно припоминать происходившее ранее, но больше на ум ничего не приходило — только два этих понятия.
— И при этом вам надо каким-то образом не попасть в руки тех, кто охотится за вами, — продолжил проводник. — Тут уж все зависит от вас. Вы сами даже не представляете, на что способны.
— И на что же я способен? — криво усмехнулся Гельмут.
— О, вы можете делать здесь все, что захотите. Вы здесь царь и бог. Конечно, за вами охотятся, вас пугают, обманывают и предают, но что поделать — даже у царей и богов всегда были враги, если помните древние мифы.
— А друзья?
Проводник нахмурился.
— Зарубите себе на носу: друзей у вас здесь нет и быть не может. Я не причиню вам зла исключительно по той причине, что я проводник и это моя работа. Всех остальных следует рассматривать как потенциальных врагов. Вы разведчик, вы знаете, как это.
— А связной? Юрьев?
— Особенно связной. Тот еще тип, разве не замечаете? Он предаст вас. Возможно, уже предал.
Гельмут молчал и смотрел в окно.
— Впрочем, еще есть старик, — продолжил проводник.
— Какой старик?
— Господи, вы что, опять забыли?
— Да, — признался Гельмут.
Проводник покачал головой.
— Плохо, очень плохо. Вы очень мало запоминаете. Когда вы снова увидите старика, вы вспомните его, но все же… Он тоже может помогать вам. И уже помог. Он делает это по собственной воле. Я не знаю, почему. Может быть, ему так нравится. Может, он играет с вами. Не знаю. Знайте одно: он точно не испытывает к вам симпатии. Здесь вообще никто не испытывает к вам симпатии. Кроме меня. Но это тоже не совсем симпатия, и у меня есть на то некоторые причины. Просто мне вас жалко.
— Все так плохо? — Гельмут слабо улыбнулся.
— Да. Дело в том, что я все о вас знаю. Знаю, кто вы. Знаю ваше детство, ваших родителей. Знаю, что вы делали в Испании и в Польше. Знаю, что вы делали здесь. А еще я знаю, что будет с вами дальше. Но, сами понимаете, этого я не скажу.
— Понимаю, — кивнул Гельмут. — Я плохой человек.
— Тут уж как посмотреть, — проводник развел руками. — Разведчик в принципе не может быть хорошим человеком, не так ли? С другой стороны, что такое «хороший человек»? Это тот, кто никогда не лжет? Но лгут все. А ваша профессия подразумевает не просто ложь, а жизнь во лжи. Тем не менее вы выбрали эту дорогу. Давным-давно вы соврали, и вам понравилось врать.
— Выбрал, — нахмурился Гельмут.
— И вы не знали, что эта дорога не для вас. Что все это вам не по зубам. Итог очевиден: вы сломались.
— Сломался?
— Да. Если бы не сломались, ничего этого сейчас не было бы. Зачем вы вообще во все это ввязались? Почему не остались в журналистике? У вас был выбор. Вы были бы блестящим журналистом. У вас хороший слог. Может, вы стали бы писателем? Но нет, вы связались не с теми людьми, и они задурманили вам голову рассказами о плаще и кинжале. Вы вообще понимали, что с этой дороги невозможно свернуть? Что бывших разведчиков не бывает? Это на всю жизнь, дорогой мой Гельмут. И все эти сны, все, что происходит с вами сейчас, когда-нибудь закончится — может быть, даже скоро, — а ваша дорога останется. Куда она вас приведет?
— Не знаю.
— Вы устали. Очень сильно устали. Вот причина происходящего с вами. Но самое печальное — у вас впереди не будет отдыха. Вас ожидают удивительные, необыкновенные вещи, но они вам совсем не понравятся. Такую жизнь вы себе выбрали, и жалеть об этом поздно.
— Ничего не поделаешь.
— Впрочем, давайте о делах более насущных. Вы хотите проснуться?
— Очень.
— Тогда вам нужно искать болотное сердце. Знаете, где его искать?
— Очевидно, в болоте.
— Браво! Вы отличный разведчик! Я бы ни за что не догадался. — Проводник рассмеялся, но затем его лицо вновь стало серьезным. — На самом деле да, действительно, в болоте. Вы слышали про Черносолье?
Гельмут нахмурил лоб в попытках что-то вспомнить.
— Кажется, да… Да, да. Юрьев говорил, чтобы я ни в коем случае не ехал туда.
— Вот видите, — проводник поднял вверх указательный палец. — Он вам врет. Он запутывает вас. Не верьте ему. Вам нужно в Черносолье. Это недалеко от Калиновой Ямы, но, сами понимаете, дороги здесь извилистые и ведут совсем не туда, куда кажется. Поэтому вам придется разузнать правильную дорогу. Вы сможете.
— Что это вообще за Черносолье?
— Это болото. Сами увидите. Ни с чем не перепутаете. Опасное и удивительное место. Но хватит разговоров: мы приехали. Если не заметили, поезд уже давно стоит на станции Калинова Яма.
Гельмут посмотрел в окно и увидел здание станции: ветхое, из почерневшего от копоти камня, с выбитыми стеклами и провалившейся крышей, поросшей густой травой. Над покосившейся дверью, ведущей внутрь, висела полустертая надпись «КАЛИНОВА ЯМА. 1916 г.».
Проводник вежливо улыбнулся, откланялся и вышел из купе.
Когда Гельмут вышел из поезда, ему вновь стало не по себе от жары и духоты, и яркий свет снова слепил глаза. Придя в себя, он увидел, что от здания станции в его сторону быстрым шагом направляется Юрьев в неизменной рубашке и с рыжими кудрями, выбивающимися из-под кепки. Лицо его было хмурым.
— И снова здравствуйте! — крикнул он издалека. — Давно не виделись.
— Давно, да, — проворчал Гельмут.
Они пожали друг другу руки.
— Как ваши успехи? — ехидно ухмыльнулся Юрьев.
— Так себе.
— Если вы здесь, иначе и быть не могло. Что же теперь будете делать?
Гельмут оглядел станцию. На скамейке возле входа, как и всегда, дремал седобородый дед, у его ног лежала собака. Рядом неторопливо ходила взад и вперед старуха с лотком пирожков.
— Мне надо в Черносолье, — сказал Гельмут.
Глаза Юрьева округлились от удивления.
— Что? Зачем?
— Там находится одна вещь, которая поможет мне попасть в Спящий дом.
— Слушайте, — речь Юрьева стала быстрой и сбивчивой. — Вам не надо в Черносолье. Совсем не надо. Вам там делать совершенно нечего. Я об этом давно еще упоминал: не надо вам туда.
— Это еще почему?
— Вы хоть знаете, что это такое?
— Кажется, болото.
— Слушайте, если вы думаете, что в Черносолье вы найдете что-то, что поможет вам выбраться отсюда — это не так. Во-первых, вы там ничего не найдете. Во-вторых, вы не доберетесь до Черносолья. Это невозможно.
— Если все равно не доберусь, почему же вы так переживаете? — Гельмут посмотрел в глаза Юрьеву, тот отвел взгляд в сторону.
— Дорога, — заговорил связной после недолгого молчания. — Дорога в Черносолье запутает вас и истощит ваши силы. Это очень тяжело. Там вы не найдете выхода, только еще больше запутаетесь.
— И кому же верить, позвольте спросить?
— А, — Юрьев посмотрел в сторону поезда. — Вы все-таки поговорили с проводником? Зря я вам это посоветовал. Не доверяйте ему.
— А кому доверять? Вам? — Гельмут терял терпение.
— Да, — жестко ответил Юрьев, снова посмотрев в глаза.
— Вы же знаете, что я все равно пойду в Черносолье.
Юрьев тяжело выдохнул воздух сквозь сжатые зубы и развел руками.
— Идите. Идите куда хотите. На все четыре — или сколько их тут — стороны. Только когда вы потом прибежите ко мне жаловаться, что совсем не можете выбраться, когда закричите от ужаса, не найдя никакого выхода из этого лабиринта, — я вам помогать больше не буду. Сами, все сами. Не маленький. Только предупреждаю вас об одном: сейчас этот сон станет совсем глупым. Невыносимо глупым.
— Вы мне осточертели. Все. Все это осточертело. Идите все к чертям собачьим! — неожиданно для себя выкрикнул Гельмут, отвернулся и достал портсигар.
Подсчитал: папирос было семь, как и всегда.
— Как скажете, — Юрьев замолчал, и Гельмут услышал за спиной его удаляющиеся шаги.
Докурив, Гельмут вновь обернулся в сторону станции. Связного больше не было. На лавке по-прежнему дремал дед, рядом неторопливо расхаживала толстая старушка в грязном платье.
«Расспрашивать людей», — вспомнил вдруг он и направился к старушке.
— Прошу прощения, уважаемая! — крикнул он издалека.
Старушка продолжала молча расхаживать из стороны в сторону.
Наверное, не услышала, подумал Гельмут. Он подошел ближе, махнул ей рукой.
— Прошу прощения, уважаемая!
Старушка криво посмотрела на него, но ничего не ответила.
Гельмут подошел к ней почти вплотную и, повысив голос, повторил приветствие.
— Уважаемая?
Старушка вдруг оживилась, поправила на голове платок и повернулась к нему открывшимся ухом.
— Ась?
— Прошу прощения…
— Ась?
Глухая. Черт.
Гельмут наклонился к ней и проорал на ухо:
— Как добраться до Черносолья?
Старуха вдруг дернулась от него в сторону.
— Чего орешь-то? Не глухая. Пирожков с мясом хочешь? Так бы и сказал.
Гельмут тихо выругался и повторил:
— Как! Добраться! До! Чер-но-соль-я!
— Господи! — ответила старуха, перекрестясь. — На кой черт тебе там надо?
— Надо!
Старуха посмотрела на него мутными глазами.
— Принеси мне утку.
Гельмут оторопел.
— Что?
— Сам, что ли, глухой? Я сказала, принеси утку. Пирожков сделаю.
— Утку…
— Утку. Тогда скажу, как добраться.
— Живую?
— Нет, дохлую! Конечно, живую. Из мертвых уток пирожки плохо получаются.
Гельмут ничего не понимал, но не оставалось больше ничего, кроме как согласиться.
— А где я возьму. Утку?
— Ась?
— Где! Я! Возьму! Утку!
— Ааа… Да вот от станции и налево, через холм. Там пруд будет. А в этом пруду живет утка.
— Утка или утки?
— Утка, — с абсолютной серьезностью в голосе ответила старуха.
— Хорошо. Я принесу утку, а вы расскажете, как добраться до Черносолья.
Старуха молча кивнула.
Гельмут растерянно оглянулся, зачем-то кивнул в ответ и направился в сторону станции.
Внутри было тихо, пыльно и темно, скамейки покосились и прогнили, в потолке пробилась дыра, через которую слабо проходил солнечный свет. В окне кассы с разбитым стеклом сидела, опершись щекой на руку, сонная женщина.
Гельмут неуверенно подошел к ней.
— Простите, вы не знаете, как добраться до Черносолья? — спросил он через разбитое стекло.
Женщина посмотрела на него красными от дремоты глазами и нахмурилась.
— Какое еще Черносолье?
— Понятно… Простите.
Значит, надо искать утку.
Он вышел из станции и увидел, что поселок выглядит не таким запущенным, как казалось на первый взгляд. Перед широкой брусчатой площадью, поросшей мхом, стояло деревянное здание администрации с выцветшим красным флагом. Налево уходила кривая извилистая дорога, теряющаяся между покосившимися домиками.
Гельмут вздохнул и пошел по дороге, мимо деревянных изб, разрушенных колодцев и заросших палисадников с открытыми калитками. Через десять минут, пройдя очередной поворот, он увидел старый и поросший тиной пруд. В центре его, действительно, медленно и неторопливо плавала кругами огромная жирная утка.
«Ага, вот она. Как бы ее теперь достать, — подумал Гельмут. — Надо бы подманить, но чем?»
Он спустился к воде, раздвинул камыши, встал на одно колено и присвистнул. Утка, не обращая на него ровным счетом никакого внимания, продолжала плавать.
Тогда он еще раз присвистнул и сделал вид, будто кидает что-то в воду.
Утка повернулась в его сторону.
— Ты что, идиот? — спросила она.
Гельмут в изумлении открыл рот.
— И правда идиот, — вздохнула утка.
Медленно и вальяжно она подплыла к берегу.
— Ты всерьез думал, будто я поверю, что ты хочешь накормить меня? — спросила утка.
— Вроде того, — растерялся Гельмут.
— М-да, — скептически протянула утка. — И зачем же я тебе?
Гельмут почесал в затылке.
— Понимаете ли, старуха на станции…
— Все, все. Не говори. Ей опять нужны пирожки. Вот что ты с ней будешь делать, а, — проворчала утка, раздраженно отряхивая перья.
Гельмут молчал. Взмокшие от жары волосы лезли в глаза. От пруда пахло болотистой тиной. Где-то вдалеке лаяли собаки. Утка разговаривала.
— Опять, опять к этой бабке. Надоела, вот честное слово! Постоянно разных идиотов присылает. Хмм, — она вдруг скосила голову набок и посмотрела на Гельмута. — А ты мог бы помочь мне.
— Каким же образом?
— Ну, ты отнесешь меня к бабке, а за это.
— Подожди, — Гельмут совсем ничего не понимал. — Но ведь тогда ты умрешь.
— Все-таки идиот, — протянула утка, закатив глаза. — Бабка делает пирожки только из живых уток. И не перебивай меня больше. Так вот, мне нужна корона.
— Что? — Гельмут думал, что уже ничему не удивится.
— Корона царя Михаила Бесконечные Руки, — невозмутимо продолжила утка.
— Зачем же тебе корона этого царя. Михаила?
— А зачем, по-твоему, нужна корона? Чтобы носить ее на голове, наверное? — съязвила птица.
— Логично, — согласился Гельмут.
— Пойдешь обратно в поселок, дойдешь до станции, свернешь на дорогу направо. Там живет царь Михаил Бесконечные Руки. Его дворец сразу узнаешь. И поторопись, пока этот сон не стал слишком глупым.
Гельмут вспомнил предупреждение Юрьева и понял, что оно, кажется, начинает сбываться.
Он распрямился, тяжело вздохнул и направился назад, в поселок.
По пути он заметил, что поселок уже больше похож на небольшой городок: дорога была вымощена камнем, домики увеличились в размерах, некоторые из них обзавелись вторым этажом.
Направо от здания станции действительно располагался тесный переулок с продолговатым деревянным строением, но оно совсем не было похоже на дворец — скорее, на длинную баню с черными окнами. На почерневшей от времени двери была криво прибита табличка с неровной надписью углем: «Здесь живет царь Михаил Бесконечные Руки».
Гельмут постоял в нерешительности у двери, а затем трижды постучал.
— Входи, входи! — раздался изнутри скрипучий голос.
Он потянул дверь на себя и вошел внутрь.
Царь Михаил Бесконечные Руки сидел на высоком золоченом троне; он был облачен в длинную красную мантию, короны на его плешивой голове не было. В руке он держал бокал с вином.
— О, у меня гости! — удивленно воскликнул царь. — Как же это приятно! Давай выпьем! Как тебя зовут?
Гельмут осмотрелся в тронном зале. Кроме него и царя, здесь никого не было.
— А где все твои слуги? — спросил он.
— Слуги? Они мне не нужны. Однажды я поймал золотую рыбку, а она предложила мне загадать желание. Я загадал, чтобы мои руки могли вытягиваться на бесконечную длину. Смотри!
Он поднял свободную руку, и она стала вытягиваться в длину. Добравшись до середины зала, она схватила со стола откупоренную бутылку с вином и стала втягиваться обратно. Вернув руку в нормальное состояние, царь плеснул в бокал вина и таким же манером отправил бутылку на место.
— Видишь? — с гордостью воскликнул царь. — За это меня прозвали царь Михаил Бесконечные Руки!
— Впечатляет, — Гельмут с уважением кивнул головой. — Но как ты правишь страной без слуг? Неужели ты справляешься одними руками?
— Я не правлю страной! — удивился царь.
— Но ты же царь.
— Ну и что? Смотри, еще я умею завязывать руки узлом.
Царь швырнул недопитый бокал на пол, вытянул руки на три метра вперед и завязал их в двойной узел, а затем ловким движением развязал и втянул обратно.
— Подожди, — не понял Гельмут. — Ты царь, но не правишь страной. Как так?
— А зачем мне править страной? Я просто сижу в этом дворце и пью вино. Я не выхожу отсюда уже много лет. Если мне что-то нужно в городе, я просто протягиваю руку и беру это!
— Так ты просто вор, — догадался Гельмут.
— Сам ты вор, — царь явно обиделся. — Я просто экспроприирую экспроприаторов. Граблю награбленное. Восстанавливаю справедливость.
— Какие-то не царские слова говоришь.
— Слушай, зачем ты сюда пришел? Вопросы всякие задаешь дурацкие. Говори, что нужно, или проваливай.
Царь выглядел раздраженным.
— Не обижайся, — ответил Гельмут. — Дело в том, что мне нужна твоя корона.
Царь вздрогнул.
— Корона, говоришь?
— Именно.
Царь задумался, недоверчиво посмотрел на Гельмута.
— Не поверишь, сам не могу найти. Я давеча заложил ее в ломбард. Но сейчас что-нибудь придумаем…
Царь поднял правую руку и вытянул ее вперед.
Рука вытянулась на несколько метров, потом еще длиннее и еще, обогнула Гельмута, добралась до конца тронного зала, приоткрыла дверь, вылезла на улицу и исчезла за проходом.
— Сейчас найдем мою корону, — царь сосредоточенно смотрел вверх. — Будем экспроприировать у ростовщиков. Так, надо в этот переулок. Мимо этого дома, ага. Тут повернуть за угол.
Гельмут молчал и наблюдал.
— Нет, это рыбная лавка, а это молочная. Ой, простите, хе-хе, кажется, я потрогал кого-то за задницу. Это нотариус, а мне через пять домов повернуть направо. Ага, кажется, здесь. Ай!
Царь вскрикнул и изменился в лице.
— Что случилось? — спросил Гельмут.
— Моя рука. Кто-то схватил ее! И, кажется, заковал в наручники. Я не могу затащить ее обратно.
Царь был в ужасе. Он отчаянно пытался отдернуть руку назад, даже помогал второй рукой, но ничего не получалось.
— Мою руку куда-то несут, она продолжает вытягиваться! — царь был готов заплакать. — Слушай, как тебя там. Найди мою руку, а я тебе за это дам корону.
— Хорошо, — Гельмут откланялся и вышел.
Городок в очередной раз изменился: вместо тесного переулка дверь выходила на широкую рыночную площадь — впрочем, все лавки были закрыты, и людей не было. Солнце уже село, и небо становилось густым и темно-синим, силуэты зданий темнели, а воздух начинал остывать. Рука пересекала площадь по диагонали и скрывалась за двухэтажным деревянным домом у перекрестка.
Гельмут пошел за рукой.
За деревянным домиком открылся небольшой переулок, уходящий вниз. Рука тянулась вдоль тротуара и исчезала за очередным поворотом через несколько домов.
На улице стемнело, и в переулке зажглись фонари.
На следующем повороте Гельмут увидел, что дорога снова ведет вверх, и пошел дальше: подниматься было труднее. Поднявшись, он увидел, что рука тянется далеко по прямой, где виднелся небольшой мост через ручей, и исчезает в вечернем тумане.
У моста город кончился: начиналась пыльная дорога, не освещенная фонарями. Она вела в лес. Рука протягивалась дальше.
Гельмут пошел по дороге. Наступила ночь, взошла луна; в ее желтом свете можно было различить дорогу и руку, протянувшуюся по правой стороне. Гельмут шел час, затем второй и третий: дорога казалась бесконечной, лес не кончался, вдали завывали волки и ухали совы.
Маленькая темная человеческая фигурка, ростом с половину метра, вдруг неторопливо вышла перед ним на дорогу.
— Не найдешь ничего. Возвращайся назад, — сказала фигурка.
Гельмут подошел ближе и увидел толстого гнома с длинной седой бородой. Он упирался руками в бока и презрительно смотрел.
— Не найдешь ничего, говорю.
— Но ведь где-то кончается эта рука, — возразил Гельмут.
— Дурак ты. Это же царь Михаил Бесконечные Руки! — рассмеялся гном и убежал в кусты, затем высунулся из зарослей, показал язык и добавил:
— Этот сон стал слишком глупым. Глупее некуда, — и исчез.
Гельмут пошел дальше.
Когда из-за горизонта стало выползать ярко-алое солнце, лес закончился, и впереди появился невысокий холм: дорога шла вверх.
Поднявшись на холм, Гельмут увидел старую деревянную телегу, запряженную тощей кобылой с торчащими ребрами. На телеге сидел мужик в рваной телогрейке и ушанке набекрень. Он дремал сидя, не выпуская из рук вожжи.
В пустой телеге на небольшой подстилке из соломы лежала рука, прикованная кандалами к доске.
Гельмут подошел к задремавшему мужику и тронул его за плечо.
— А? Что? — встрепенулся мужик. — Что такое?
Он беспомощно хлопал глазами и озирался вокруг.
— Доброе утро, — сказал Гельмут. — А что вы везете в телеге?
Мужик протер красные глаза, лениво зевнул, не прикрывая рот, поправил на голове ушанку.
— Сам видишь, — ответил он. — Злодея опасного везу, звать его — Сенька Красные Штаны. Лецидивист. Всю округу в страхе держал: у кого кошель подрежет, кого на деньги обманет, а кого и ножом пырнет. Вот давеча ко мне в хату забрался, а я его и связал! Сейчас везу в городок под названием Синицын Двор: большие деньги за него дают.
Гельмут рассмеялся.
— Да нет у тебя там никакого злодея. Сам посмотри: у тебя там рука царя Михаила Бесконечные Руки.
Мужик обернулся и ахнул.
— Батюшки! Сбежал! Сбежал, подлец! Ух и хитрая скотина, да ты ж зараза! Что ж теперь делать буду! Ах ты скотина, ах ты сволочь!
Гельмут молчал. Мужик спрыгнул с телеги и бегал вокруг, хватаясь за голову.
— Негодяй! Подлец! Уж я тебе! Спрыгнул, значит, и руку царя вместо своей пристегнул! Зараза ж ты гадская, поймаю снова — убью нахрен!
Мужик сел на землю и заплакал.
— Слушай, — поднял он вдруг взгляд на Гельмута. — А давай-ка ты мне поможешь этого Сеньку снова найти и изловить. Деньги пополам поделим. И руку эту тебе отдам. Идет?
— Идет, — согласился Гельмут.
— Отлично! — обрадовался мужик. — Садись в телегу и поедем в Синицын Двор, он наверняка туда убег!
— А где этот Синицын Двор?
— Рядом совсем, тута, за этой горкой дорога, потом направо, и полдня ехать по прямой, а потом налево и через мост. К вечеру доберемся!
— Поехали, — сказал Гельмут и забрался в телегу. Рука царя лежала рядом и нервно подергивала пальцами.
Они ехали целый день. По пути мужик рассказывал Гельмуту какие-то дурацкие истории, тут же забывал их и повторял раз за разом. Иногда он путался в деталях, а иногда и вовсе нес какой-то невероятный бред. Солнце уже клонилось к западу, на дорогу легли длинные тени от деревьев.
Они обогнули тополиную рощу и выехали на дорогу, которая вела к реке: Гельмут увидел, что на противоположном берегу высится огромный холм, и дорога огибает его, раздваиваясь в разные стороны.
— Сейчас мост переедем и, считай, уже на месте… — проговорил мужик.
Телега проехала еще десяток метров, и вдруг лошадь резко остановилась. Возничий привстал на цыпочках и от удивления выпустил из рук вожжи.
— Мать честная, — присвистнул он. — Да ведь мост разрушен!
Гельмут приподнялся в телеге. Действительно, от небольшого каменного моста через реку остались только руины.
— Безобразие! — выругался возничий. — Как так можно! Как мы теперь через реку переберемся!
Вдруг он замолчал и пристально уставился на Гельмута, сощурив маленькие злые глаза.
— Ты… — проговорил он.
— Что? — непонимающе переспросил Гельмут.
— Ты разрушил этот мост! — закричал вдруг мужик.
— Я. Я ничего не разрушал. — Гельмут растерянно захлопал глазами.
— Ты его взорвал. Ты. Я все знаю.
У Гельмута закружилась голова.
— Я не взрывал никаких мостов. — беспомощно пролепетал он, схватившись за лоб.
— Слезай с телеги и перебирайся вплавь. Сам разрушил, сам и справляйся с этим. А я поехал домой. Хватит с меня этого.
Гельмут послушно слез с телеги. Ноги вдруг стали ватными и не слушались, пальцы онемели. В висках протяжно гудело. Он медленно пошел в сторону моста: над руинами все еще клубился сизый дым, в воздухе пахло порохом.
Обернувшись, Гельмут увидел, что телеги, лошади и старика уже не было.
Он пошел дальше и остановился на берегу, оглядывая груду камней на том месте, где когда-то был мост.
Сначала невнятное, но затем все более отчетливое воспоминание заскреблось мышью в затылке.
Со стороны холма раздалось несколько приглушенных хлопков, в редких деревьях на склоне засверкали короткие вспышки, показались черные пятна дыма.
По склону быстро спускались несколько десятков высоких серых фигур с винтовками.
— Что смотришь, командир, — раздался вдруг сзади усталый хрипловатый голос. — Идти пора. Видишь, сколько их…