Ну не должна жизнь быть такой трудной для женщины! У мужчин столько власти. Если бы в этот момент Бой Кейпл был рядом с ней, он бы быстро все уладил. Все было бы иначе.
Глава девятнадцатая
Париж
Лето 1940 года
Прошло больше недели после встречи Коко и Рене, но новостей все еще не было. Она сумела справиться с настойчивым желанием досаждать ему по телефону, пока он искал решения, но, если адвокат ей так и не позвонит, что ж, она удивит его еще одним визитом, невзирая на его расписание.
После завтрака Коко с помощью Алисы оделась для встречи с директором Прюдоном и своим бухгалтером. В Доме Шанель продажи парфюмерии, шарфов и украшений оставались на высоте благодаря наплыву немецких солдат, желавших отправить подарки домой. Но без доходов из других стран, кроме Франции и Германии, особенно от продаж № 5, или без доступа к ее счетам в Женеве этих ограниченных поступлений не хватит на текущие расходы.
Возможно, ей следовало подумать о возобновлении пошива платьев. В самом деле, она слишком долго ждала. Но ткани и инструменты из стали, такие как ножницы, булавки и иглы, достать было невозможно. Даже если бы она вновь открыла свою ткацкую фабрику, ткани немедленно были бы реквизированы немцами. Несколько модельеров, оставшихся в Париже, должно быть, сделали запасы еще до оккупации.
Алиса суетилась вокруг Коко, пока та прикалывала шляпку. Быстрый взгляд в зеркало подтвердил, что она отлично выглядит. Коко надела один из своих любимых костюмов с юбкой, светло-серый, облегавший ее худощавую фигуру, белоснежную блузку с открытым воротом, традиционный жемчуг, белые чулки и лодочки на среднем каблуке. Алиса протянула ей перчатки и сумочку. Повесив сумку на руку, Коко направилась к двери. Она была уже на пороге, когда зазвонил телефон. Она подождала, пока Алиса сняла трубку в спальне.
Горничная появилась в проеме двери.
– Господин де Шамбрен желал бы поговорить с вами, мадемуазель.
Коко бросила сумку на стол и сняла трубку с аппарата в гостиной, одновременно указав Алисе на пачку сигарет у окна.
– Доброе утро, Рене. Надеюсь, у вас есть новости.
– Приготовьтесь, Коко. Хороших новостей нет.
Ее сердце забилось быстрее.
– Что ж, рассказывайте. – Алиса принесла ей сигарету и зажигалку. Коко, дрожа всем телом, зажала «Житан» губами и наклонилась к Алисе, которая поднесла зажигалку.
– Пьер держит менеджмент Нейи железной хваткой, – сказал Рене. – Они отказываются предоставлять информацию, которую мы запросили.
Когда горничная снова скрылась в спальне, Коко прислонилась к стене, глубоко затянулась и продолжала слушать.
– Месье Боден отказывается уступить контроль как над компанией, так и над производством № 5 без согласия Пьера. Жорж Боден заявил, что ему могут приказывать только Пьер и совет директоров компании. Насколько я понимаю, Боден получает инструкции прямиком из Нью-Йорка.
– То есть месье Боден является соучастником кражи.
– Разумеется, он смотрит на это иначе, – ответил Рене. – Пьер мажоритарный акционер, исполнительный директор компании. Это слова Бодена. А он всего лишь локальный управляющий, как он говорит. Наемный служащий. И как таковой, он связан по рукам и ногам существующим протоколом, установленным Пьером. Если, конечно же, совет директоров не решит иначе.
Коко крепче сжала телефонную трубку.
– Тогда созывайте совет, Рене! Мне наплевать на протокол. Мои инструкции таковы: ради спасения компании отменить все приказы, отданные Пьером, какой бы протокол ни существовал, по мнению Бодена. Пьер в Нью-Йорке. Я здесь. Я должна немедленно получить контроль.
В трубке раздался тяжелый вздох Рене.
– Еще раз напоминаю, Коко. Вы больше не член совета директоров. У вас нет права требовать встречи. Более того, вы миноритарный акционер, и я сомневаюсь, что директора вас поддержат и выступят против Пьера. – Пока она это переваривала, Рене продолжал. – Да-да, я понимаю, чего вы хотите, дорогая. И, как я вам говорил много лет назад, когда вы впервые пришли ко мне в контору, мое время в вашем распоряжении. Я пытаюсь объяснить…
– Мне не нужны объяснения. Мне нужны действия.
– …Что, по словам господина Бодена, Пьер уже начал строительство фабрики по производству № 5 в Хобокене, Нью-Джерси. Эта фабрика заменит Нейи в качестве центра по выпуску ваших духов.
Сигарета прилипла к ее губам. Коко закрыла глаза, представляя бесконечный серый пейзаж с фабриками и дымом, висящим над Нью-Джерси на другом берегу реки, отделяющей его от Манхэттена. Во время последнего визита в Америку она была поражена этим густым темным маревом. То, о чем говорил Рене, просто невозможно. Она медленно покачала головой, ее голос зазвучал громче, набирая высоту.
– Вы, должно быть, ошибаетесь, Рене. Пьер Вертхаймер никогда не станет пытаться производить мои изысканные духи в подобном месте. Они принадлежат Франции! Ароматы должны впитать воздух Франции! Они мои!
Когда эта тирада достигла крещендо, из спальни выбежала Алиса, бросила взгляд на Коко и тут же ретировалась. Прижав руку ко лбу, Коко мерила шагами комнату, насколько ей позволял телефонный провод.
– Это ошибка. Жорж наверняка что-то не так понял. Пьер не станет выпускать мои духи в…
– Нью-Джерси. – Голос Рене звучал ровно.
– Значит, он действительно выкидывает меня из бизнеса. Если Пьер уже так далеко зашел, то он может начать ухудшать формулу, чтобы снизить расходы, используя сырье худшего качества. И там не будет Шанель, чтобы протестовать.
– Коко, скорее всего, он этого не сделает.
– Никто не говорит о том, чем он заменит жасмин, если война отрежет его от поставок из Прованса в следующем году. – Она хватала ртом воздух, вытащила из уха сережку. – Он уничтожит мое имя, Рене. – В уголках ее глаз собрались слезы. – Он даже может продавать мой № 5 в аптеках!
Рене тяжело вздохнул.
– Я не допущу такую катастрофу. Мы должны найти способ остановить его. Chanel № 5 мой. Мой! И это французское достояние. Производство должно остаться в Нейи. – Коко развернулась на каблуках и продолжила ходить по комнате.
– Прошу прощения, но у меня нет решения этой проблемы, если директора вас не поддерживают.
Никчемные адвокатишки. Сжав пальцы в кулак, Коко прижала его к сердцу.
– Вы не понимаете, Рене. Мое имя, мое выживание теперь поставлены на карту. – Коко изо всех сил сжимала трубку телефона. Мысли об уменьшающемся счете и обо всех повседневных расходах, которые ей необходимо оплатить, яростным вихрем пронеслись у нее в голове. Она должна взять все под контроль. Коко глубоко судорожно вздохнула. – Вы готовы сражаться вместе со мной, господин де Шамбрен? Если нет, то я найду другого, храброго, адвоката, чтобы он перехватил флаг.
– Приказывайте, мадемуазель, – сказал Рене. Коко была готова поспорить, что в это мгновение он округлил глаза. – Я вступлю в битву вместе с вами, если в конце концов вы решите, что это единственный выход.
– Да. Хорошо. – Коко на мгновение зажмурилась. – Полагаю, нам все же надо обратиться в суд. Подготовьте бумаги. Я подам иск о защите моих прав. Немедленно добейтесь судебного постановления, Рене, запрещающего компании и Пьеру распространять № 5 и все ароматы Шанель по всему миру, пока мое положение не прояснится в соответствии с законами Франции.
– В оккупированной Франции сейчас действуют законы Германии.
Коко отмахнулась.
– Не имеет значения. Значит, мы должны сразиться с Пьером в немецком суде. Возможно, это будет даже лучше. – Она на секунду замялась, пытаясь вспомнить, что она совсем недавно слышала об этих новых немецких законах.
– Действуйте, Рене. Петиция в суд. Требование аудита, проверка всех балансовых документов, доходов и убытков, бухгалтерских книг. Я больше не доверяю своему партнеру. Отчеты за последние десять лет должны быть перепроверены. Потребуйте копии протоколов заседаний совета директоров, если они вообще существуют, касающиеся кражи моей формулы и переноса бизнеса в Америку. Все! Я хочу также получить все отчеты компании о краже.
Рене вздохнул.
– Посмотрим, что я смогу сделать.
– Вы это сделаете. – Коко резко опустила трубку на рычаг и снова прислонилась к стене, глядя через окно на Вандомскую площадь, на бронзовый обелиск в ее центре, высокую колонну со статуей Наполеона. Снова на своем месте, прямая и сияющая фигура, некогда символ привилегий и презрения, снесенный мятежниками в дни Парижской коммуны много лет тому назад. Сжав губы, Коко выпрямилась, растерла сигарету в пепельнице и снова взяла сумочку. Она уже опоздала на встречу. У двери она остановилась. Что-то всплыло в глубине ее памяти, и она потянула за ниточку, пытаясь поймать мысль.
Взять на себя управление «Обществом Мадемуазель» – это радикальная мера. Ей придется использовать фабрику Пьера для производства духов без его согласия. С другой стороны, Пьер не оставил ей выбора. Никакой нерешительности! Это вопрос ее выживания. Эта идея станет путем к верной победе над Пьером.
Она сделает это. По крайней мере, теперь у нее был план.
«Ты не должна, Коко. Бой сказал бы, что это неправильно.
У меня нет времени на философские рассуждения Боя. И потом, Бой наверняка думал, что на войне и в любви все средства хороши».
Коко приняла решение. Она приступит к его выполнению немедленно – пока Шпаца нет в городе.
Глава двадцатая
Париж
Лето 1940 года
В тот вечер на закате солнце коснулось горизонта, раскрасив Париж лилово-розовыми и мандариновыми красками. Фонари вокруг Вандомской площади уже зажглись, пока Коко готовилась к ужину с особым тщанием. Алиса разложила на постели платье, которое ее хозяйке предстояло надеть. Ужинать Коко намеревалась с полковником Хорстом фон Экертом за своим личным столиком. Она заранее отправила ему приглашение, и немец сразу же ответил запиской, выражая свою признательность.
Хорст – человек, взращенный войной и вульгарной философией, будто вибрировавший от напряжения. Он щелкал каблуками и редко улыбался. Но самое главное, он обладал властью и влиянием, которые, казалось, сильно превосходили его ранг. Коко заметила, что даже высшие офицеры рейха, дипломаты и военные одинаково выказывали уважение полковнику. Даже герр Геринг тепло приветствовал Хорста.
Встав перед зеркалом в одной комбинации, Коко принялась изучать свое отражение. Ее темные глаза искали несовершенства. Она сделала новую прическу, высоко подняв густые кудри с одной стороны и заколов их бриллиантовой заколкой в форме кометы.
Вид у нее стал более хрупкий и женственный. Рост у нее невысокий, она миниатюрная, но Колетт однажды написала в журнальной статье, что мадемуазель Шанель похожа на маленького черного бычка. Коко ей этого так и не простила. Колетт всегда была слишком грубой. Возможно, она завидовала Коко.
Саму Колетт возраст не пощадил. Много лет назад она была похожа на пудинг – маленькая, пухлая, с бледной кожей, яркими розовыми щеками, красными от природы губами с красивым изгибом. В те времена она была намного красивее. В последнее время Коко ее не видела. Возможно, Колетт скрывалась.
Жизнь не могла быть легкой для женщины, у которой муж еврей, хотя муж Колетт, Морис, всегда нравился Коко. Морис был умным, блестящим, настоящим интеллектуалом. И хотя в нем текла еврейская кровь, а немцы не жаловали подобную наследственность, он был также и французом. Коко не сомневалась, что гражданство защитит Мориса.
Она взяла флакон № 5 с туалетного столика, нанесла немного за ушами, на ямку на шее и в ложбинку между грудями. Натянула шелковые чулки, взяла платье с кровати и надела его. Покрутившись перед зеркалом, она залюбовалась дизайном, одним из ее лучших. Платье, длинная переливающаяся серебристо-зеленая дымка, тонкой пеленой покрывало грудь и бедра и заканчивалось как раз над ее серебристыми сандалиями. Кружевная вставка в дюйм шириной на талии подчеркивала стройный силуэт. Коко взяла нити жемчуга и изумрудов и по одной надела на шею.
Она отступила на шаг назад и улыбнулась. Мадемуазель Шанель была готова для полковника Хорста. Она не сомневалась, что офицер СС хочет ее. Он редко улыбался, но всегда внимательно смотрел ей в глаза, когда они сталкивались в коридоре или в ресторане внизу.
Отвернувшись от зеркала, Коко принялась быстрым шагом ходить по комнате, к окну и обратно. Этот план должен был сработать. Рене де Шамбрен оказался бесполезным. Бросив последний взгляд на свое отражение, Коко взяла серебристую сумочку, расшитую бисером, и поспешила к двери.
В начале романа у женщины больше всего власти в отношениях. Если кто и понимал скоротечную природу мужского желания, так это Коко. После предстоящего вечера Хорст поможет ей вернуть то, что ей принадлежало.
*****
Они сидели за личным столиком Коко в укромном уголке ресторана недалеко от окон, выходивших на Вандомскую площадь. На улице фонари мерцали во тьме. Уже пробило десять, и зал ресторана был полон. Официант принес шампанское, и Хорст принялся изучать этикетку. Официант стоял неподвижно, сложив руки. Нервное подергивание его правого века выдавало напряжение.
Оглядев сверкающий зал, Коко заметила Арлетти за столиком недалеко от центра. На этот раз красавицу актрису сопровождал не один импозантный офицер, а целых трое. Ее полковник Шёринг, как и Шпац, часто уезжал. Как будто почувствовав взгляд Коко, Арлетти подняла голову и помахала ей.
Хорст пробормотал что-то одобрительное и вернул шампанское официанту. Коко сидела молча, положив руки на колени, пока официант со словами «Очень хорошо, месье» открывал бутылку. Хорст кивнул, и официант наполнил два бокала. Когда он ушел, полковник поднял свой бокал, отсалютовав Коко, и отпил глоток. Экерт сидел с прямой спиной и без улыбки смотрел на нее, когда она взяла свой бокал.
Небольшой оркестр в дальнем углу зала играл ностальгические мелодии фатерлянда. Музыка звучала негромко, в соответствии с новыми правилами рейха. Новый порядок требовал умеренности и дисциплины во всех сферах жизни. Коко чуть подалась вперед, рассматривая Хорста из-под полуопущенных ресниц и потягивая шампанское.
– Какая эффектная форма сегодня на офицерах, полковник. Все вместе вы составляете прекрасную картину. – Но пока она пыталась оживить разговор, расспрашивая его о доме в Берлине, о войне, его семье, его поездках, он отвечал скучным тоном, глядя мимо нее. Взгляд Экерта блуждал по залу.
Коко снова замолчала, когда кто-то привлек внимание Хорста. Она тут же повернулась, чтобы проследить за его взглядом, и увидела похожего на борова рейхсмаршала Германа Геринга, заклятого врага Лоры Мэй Сент-Джеймс. Геринг поймал ее взгляд и уставился на нее.
Его маленькие глазки казались узкими прорезями-полумесяцами над раскрасневшимися пухлыми щеками. Рейхсмаршал сидел за столом с двумя спутницами. Коко сразу поняла, кто они, эти похожие одна на другую молодые и блестящие дамы полусвета.
Ее как будто обдало холодом под изучающим взглядом Геринга. Вцепившись в белую салфетку, лежавшую у него на коленях, он отодвинулся от стола вместе со стулом и с трудом встал. Промокнув уголок рта салфеткой, Геринг поклонился Коко. Отвратительная личность. Коко в ответ наклонила голову. Официант стрелой метнулся к рейхсмаршалу, чтобы подвинуть ему стул, когда тот решил снова сесть.
Хорст подался к Коко.
– Вы знакомы с рейхсмаршалом Герингом?
– Я встречалась с ним всего один раз.
– Что ж… – Хорст задумчиво посмотрел на нее, вращая свой бокал. – Судя по всему, сегодня вечером вы привлекли его внимание. Это честь, как вы, должно быть, знаете. Он любимец фюрера.
– Да, я слышала об этом.
– Он человек, который, гм, ценит изящные вещи.
Страсть герра Геринга к изящным вещам была пугающей. Только накануне Лора Мэй призналась, что Герингу приглянулась ее любимая бриллиантовая брошь. Она отказалась ее продать. Но, вероятно, ей придется скоро назвать свою цену, иначе, как ее предупредили, Геринг просто заберет украшение.
Коко подумала, что Лоре Мэй стоило молиться о том, чтобы рейхсмаршал не нашел сейф в ее бывшем номере. Иначе она потеряет еще и свои изумруды. Колетт рассказывала, что перед бегством правительства из Парижа, в Лувре и в Музее импрессионистов в Зале для игры в мяч спрятали лучшие экспонаты, предвосхищая визит Геринга.
Хорст наклонился ближе к Коко.
– Герр Геринг коллекционирует духи, вы обратили внимание?
Она изумленно уставилась на полковника.
– Вы хотите сказать, что он пользуется женскими духами?
– Да, часто. Кстати, он большой поклонник ваших духов, которые называются № 5. – Возле его локтя возник официант, и Хорст посмотрел на Коко. – Насколько я понимаю, шеф-повар приготовил сегодня специальное блюдо в честь рейхсмаршала Геринга. Не заказать ли нам то же самое?
– Да, разумеется. – Коко дотронулась до бриллиантовой заколки в волосах, отвлеченная мыслью об алчности Геринга.
Официант исчез, но тут же раздался другой голос.
– Прошу прощения, мадемуазель Шанель. – Коко и Хорст повернулись и увидели стоящего перед столиком метрдотеля.
Брови Хорста сошлись на переносице.
– Вы разве не видите, что мы разговариваем?
Мужчина побледнел.
– Прошу прощения за то, что помешал вам, господин полковник. Но это очень важно. Рейхсмаршал Геринг передал сообщение для мадемуазель Шанель. – Его шея дернулась, когда он сглотнул. Нагнувшись к Коко, он понизил голос. – Рейхсмаршал просит засвидетельствовать вам его почтение. И у него есть маленькая просьба.
Взгляд Коко метнулся от метрдотеля к Хорсту, желудок у нее свело.
– Да? – Она убрала руки со стола и сцепила их на коленях.
– Рейхсмаршал желает получить двадцать флаконов ваших лучших духов, мадемуазель Шанель. Аромат, который носит ваше имя. Он говорит, что это № 5.
Коко с облегчением смахнула со лба выбившийся из прически завиток.
– Прошу вас передать рейхсмаршалу Герингу, что я польщена его просьбой. Завтра же утром я пришлю духи в его апартаменты.
На лбу метрдотеля выступили капельки пота.
– Простите, мадемуазель, но рейхсмаршал требует духи сегодня вечером.
– Что? – Коко перевела взгляд на Геринга. Тот был занят разговором со своими спутницами.
Метрдотель достал из кармана платок и промокнул блестевший лоб.
– Рейхсмаршал приносит свои извинения за то, что прервал ваш ужин, но он просил проинформировать вас, что это срочно. Духи необходимы сегодня вечером. – Он выпрямился и наклонил голову, как будто извиняясь. – Немедленно. – Он моргнул и посмотрел на Коко. – Это слова рейхсмаршала, мадемуазель Шанель.
Коко сжала губы. У нее затвердели мышцы плеч, шеи и даже уголки губ, когда она ответила:
– Прошу вас передать рейхсмаршалу, что Дом уже закрыт и заперт на ночь.
– Мадемуазель… – В голосе Хорста послышались предупреждающие нотки. Он сложил свою белоснежную салфетку и положил ее на стол.
Метрдотель откашлялся.
– Рейхсмаршал просил меня сказать вам, что он не сомневается, что у мадемуазель есть ключ, – добавил он.
Опершись одним локтем на стол, Коко наклонилась к Хорсту и прошипела:
– Определенно он не имеет в виду немедленно, именно в виду эту минуту! Я не позволю так собой помыкать.
Глаза Хорста сузились.
– Не воспринимайте это как просьбу, мадемуазель. Никакой ошибки. Он имеет в виду именно то, что вы слышали. Рейхсмаршал Геринг щелкает пальцами, и даже офицеры прыгают. – Он наклонился ближе к ней, а метрдотель сделал шаг назад от стола. – Мой вам совет: воспользуйтесь этой просьбой к собственной выгоде. Не пытайтесь сражаться с неизбежным. А так ваша готовность к сотрудничеству будет оценена по достоинству.
Коко выпрямилась и посмотрела на Хорста. От ярости у нее перехватило дыхание.
– Я должна пойти в мой Дом в такой час ночи, чтобы забрать флаконы с духами?
– Да, – твердо ответил он. – Я пойду с вами, и мы возьмем кого-нибудь в помощь, чтобы донести коллекцию. – Полковник встал, подхватил Коко под локоть и потянул вверх. – Улыбайтесь. Вставайте. Ваш магазин через улицу. Или я ошибаюсь?
Коко встала, она никак не могла собраться с мыслями.
– Да, мой Дом, Дом моды Шанель, находится на улице Камбон.
Хорст повернулся к метрдотелю и сказал:
– Немедленно передайте рейхсмаршалу, что мадемуазель с удовольствием выполнит его просьбу. В течение часа духи будут доставлены в Императорский люкс. Ах да, и проследите за тем, чтобы наши блюда были горячими, когда мы вернемся.
– Слушаюсь, господин полковник.
Хорст взял Коко под руку.
– Проглотите ваш гнев, мадемуазель. Когда мы будем уходить, повернитесь к рейхсмаршалу и широко, приветливо улыбнитесь.
*****
Уже после полуночи, обеспечив доставку № 5 в апартаменты Геринга и поужинав, Коко и Хорст ушли к нему в номер. Полковник отправился прямиком на террасу, ему не терпелось закурить сигару. Она смотрела, как он распахнул высокие стеклянные двери, подошел к парапету и остановился там, глядя на Вандомскую площадь, как обычно делала она сама до прихода немцев, когда у нее еще был номер с балконом. Она помедлила, разглядывая его.
Августовская луна была полной и яркой. Хорст Экерт был высокого роста, широкоплечий. А когда он склонился к рукам, чтобы зажечь сигару, он стал похож на Атласа, держащего мир на своих плечах. Сильный красивый мужчина.
Коко проскользнула в спальню. Освободившись от платья, она положила его на спинку кресла. Оставшись в светлой шелковой комбинации и жемчугах с изумрудами, она сбросила серебристые туфли и присела на край кровати, чтобы снять чулки. Их она положила на кресло рядом с платьем. Потом она подошла к зеркалу и одним движением вытащила бриллиантовую заколку из волос. Коко тряхнула головой, и освобожденные локоны упали ей на лицо.
Наконец она выпрямилась и посмотрела на себя в зеркало. Комбинация, скроенная по косой, подчеркивала маленькие круглые груди. Повернувшись спиной, она посмотрела через плечо и залюбовалась шелком, облегавшим спину и мальчишеские бедра. Пришло время для ее просьбы.
Хорст все еще стоял у парапета, расставив ноги и дымя сигарой. Когда Коко вышла на террасу и направилась к нему, он обернулся, прошелся взглядом по ее фигуре. Улыбаясь, она встала рядом с ним, легко касаясь руками перил. Воздух был теплым, в городе было тихо.
Она никак не могла привыкнуть к этой тишине в Париже. Если не считать часовых внизу, площадь была пустынной. Хорст подошел к чугунному креслу возле маленького круглого столика. Коко развернулась спиной к перилам и оперлась на них локтями. Она не сводила с него глаз.
– Иди сюда, liebchen, – позвал он и похлопал рукой по бедрам. Коко улыбнулась, опустила глаза. Зажав сигару зубами в углу рта, он протянул к ней руки. Голос его смягчился. – Иди ко мне.
Коко шагнула к Хорсту. Итак, торг начался. Устроившись у него на коленях, она подтянула колени к груди, свернувшись калачиком. Полковник обхватил ее бедра одной рукой и застонал. Он выбросил сигару через перила балкона, ее золотистый кончик описал светящуюся дугу и исчез в темноте. Хорст обнял Коко обеими руками и притянул ближе. Выгнув шею, она коснулась языком нежной кожи под мочкой его уха.
– Ах… – Коко почувствовала, как мужчина задрожал. – В какую игру ты играешь, тигренок? – Костяшками пальцев он поднял подбородок Коко и заглянул ей в глаза. – Как я вижу, тебе хочется поиграть. – Его голос был похож на рык. – Но ведь и ты чего-то от меня хочешь, да? – Она не ответила. Хорст постучал кончиком пальца по ее носу и впервые за весь вечер улыбнулся. Коко удивилась, увидев морщинки в уголках его глаз.
– Ну же, расскажи, чего ты хочешь. В эти дни все чего-то хотят от герра Экерта. Но предупреждаю, что за это придется заплатить.
Проведя пальцем по его губам, Коко ответила:
– Это пустяк, Хорст. Буква закона, которую мне нужно понять. Возможно, ты сможешь объяснить.
– Закон? Что я знаю о законах? – Его рука заскользила по ее бедру, поднимаясь все выше и выше, пока не остановилась у нее под грудью, от чего по ее телу побежали мурашки. Пальцы Хорста обхватили грудь Коко, сжали. Глядя ему в глаза, она опустила руку на его шею сзади.
– Я не юрист, мадемуазель. Я сражаюсь с помощью своего тела, своих мышц, а не с помощью слов. – Его голос был низким и хриплым, а руки жесткими от солдатских мозолей, но теплыми.
– Ах да. – Она вздохнула. – Но это всего лишь один вопрос. Так как я француженка, а не немка, я прошу тебя помочь мне с немецкими правилами. – Коко опустила глаза и прижалась ближе к полковнику. – Если кто и знает ответ, то это ты.
Он снова сжал ее грудь, на этот раз причинив ей боль.
– Я правильно понимаю, Хорст, что немецкие законы запрещают евреям владеть собственностью во Франции? Даже в бизнесе?
Хорст застыл. Когда он наконец заговорил, в его голосе слышалось удивление.
– Да, разумеется. Владение собственностью это привилегия, а не право. При новом порядке владение собственностью, даже разрешение работать, дано только тем, в ком течет арийская кровь. То есть людям с чистой кровью. – Она подняла на него глаза, и он нахмурился. – Но почему ты спрашиваешь?
Ей нужно было отвечать с осторожностью. Из ресторана доносились негромкие звуки музыки, там снова заиграл оркестр. Темноту ночи прорезали фары автомобиля, на мгновение осветив балкон, когда авто остановилось у входа в отель.
Хорст напрягся, встревоженный шумом и светом. Мотор машины умолк. Хлопнула дверца. К музыке присоединился высокий женский голос. Через несколько секунд ей ответил низкий мужской, отпустивший какую-то шутку. Охранники рассмеялись. Потом снова воцарились тьма и тишина.
Коко дотронулась до подбородка Хорста. Его взгляд вернулся к ней. Устроившись поудобнее в его объятиях, Коко рассказала о Пьере. О том, как, будучи молодой и глупой, она позволила богатому инвестору влезть в ее бизнес. О том, что этот человек находился на вершине парфюмерной промышленности, у него были фабрики, система распространения и деньги. О том, как он предложил помощь, а потом каким-то образом у него оказались права на ее духи. Рассказывая все это, Коко помахивала кистью, чтобы аромат от ее запястья долетел до Хорста.
– И этот человек оставил тебя ни с чем? – В его взгляде читалось возмущение с ноткой недоумения. – Я не понимаю. Ты же мадемуазель Шанель! Как такое возможно? – Полковник поднял одну бровь в ожидании ответа.
– Мне принадлежит десять процентов парфюмерной компании. Ему и его брату принадлежат девяносто процентов.
– Вот ублюдок!
– Понимаешь, Хорст, я была совсем молоденькой девушкой, я только начинала, а Пьер Вертхаймер был хорошо известен. Он предложил деньги и фабрику, и покупателей. – Она понизила голос до шепота. – Что я могла сделать?
Хорст пошевелился немного, и Коко почувствовала, как он напрягся.
– Вертхаймер, ты сказала? – Прежде чем она смогла ответить, его руки сжали ее талию. – Еврей?
Коко коснулась его лица, но он схватил ее за запястье и повторил вопрос.
– Да, – сказала она. Если бы только она умела плакать по заказу, как это делала Арлетти в своих фильмах. Но она все же моргнула, как будто слезы были близко.
Хорст сжал губы. Он тяжелым взглядом посмотрел на Коко. Она застыла. Он не понял. Ей нужно было объяснить ему, что у нее не было иного выхода.
Слова полились сплошным потоком:
– Пьер еврей, но он очень богат, и тогда никто не обращал на это внимания. Конечно, ходили слухи об их племени, и дело Дрейфуса никто не забыл, но я об этих вещах не думала. Я была слишком молода, я понимала только, что Пьер расширит бизнес.
Хорст молчал. Коко расслабилась немного. Кажется, он ее слушал. Определенно он поймет ее обстоятельства. Она всплеснула руками.
– А теперь мой партнер сбежал в Америку, украв формулу моего № 5, моих самых ценных духов. Ты можешь в это поверить?
Она уронила руки на колени и посмотрела на Хорста из-под ресниц.
– И он это проделал в тот момент, когда я в Париже и отрезана от моего бизнеса войной. Украв мою формулу, Пьер теперь сможет производить и продавать духи в Америке. Он будет продавать их везде, используя мое имя и не делясь со мной прибылью. – Коко коснулась уголка глаза, как будто смахивала слезинку. – Я думала, может быть, законы Германии смогут остановить его.
Когда Хорст ей ответил, голос его звучал сурово и размеренно.
– По закону любой человек, пойманный на том, что он работал с евреем, тоже под подозрением. Любой! Ты разве не знала об этом, Коко? – Он откинулся на спинку, удерживая ее на расстоянии вытянутой руки. И Коко вдруг испугалась.
От изумления она вздернула подбородок.
– Ты не можешь обвинять меня за воровство моего партнера по бизнесу!
– Ты дура. – Закрыв глаза, Хорст пощипывал переносицу. – Но глупость – это не оправдание. Это ясный и четкий вопрос морали и благоразумия.
Коко скрестила руки на груди.
– Chanel № 5 мой. Он принадлежит мне и Франции.
Хорст посмотрел на нее.
– Нет, мадемуазель. Франция теперь провинция фатерлянда. Ты, твои духи и все во Франции является собственностью рейха. Герр Геринг этим вечером попросил всего лишь двадцать флаконов твоих духов, но, если он захочет, он заберет все вот так! – Хорст щелкнул пальцами.
Она слушала полковника, и его лицо расплывалось у нее перед глазами. Требование Геринга было достаточно унизительным, а теперь еще и это. Если бы только Бой был жив и дал ей совет. На нее нахлынула странная беспомощность. Бой был ее скалой, ее якорем.
А теперь ее якорь в мире – это № 5. Он ее легенда, ее безопасность, ее личность. Каким высокомерным стал полковник. Каким уверенным в себе, высокомерным и жестоким. Она Шанель и не допустит такого неуважения.
Коко встала, отошла от Хорста, сделала три коротких шага до перил, там развернулась и яростно уставилась на него. Она расставила ноги, уперла кулаки в бедра.
– Я тоже арийка, как и ты. У меня чистая кровь. – Глаза Хорста сузились.
Немного лести не помешает. Коко на мгновение опустила глаза, а потом снова посмотрела на него.
– Я думала, что ты сильный и храбрый, что ты мне поможешь, что твоей власти хватит, чтобы остановить Пьера. – Она печально покачала головой. – Кажется, я ошиблась.
Хорст хлопнул ладонями по подлокотникам кресла, его глаза сверкнули.
– Ты хранишь опасную тайну, liebchen. – Полковник встал, взял ее за локоть, провел по террасе, через гостиную и в спальню. Там он сел на край кровати и принялся расстегивать мундир.
В мыслях у Коко прояснилось. У нее еще оставался козырь. Она была готова сделать что угодно, чтобы поквитаться с Пьером. Коко по одной спустила бретели комбинации с плеч и позволила ей соскользнуть на пол. Шелк лег у ее голых ступней. Хорст молча смотрел, как она идет к нему.
Когда Коко была совсем рядом, он притянул ее к себе на кровать и хрипло произнес:
– Ты хочешь, чтобы я помог тебе с твоим партнером. Но не забывай, малышка. У милости рейха есть своя цена.
Разумеется. Она это понимала. У всего есть цена. Коко едва не улыбнулась грустной улыбкой. Она давным-давно усвоила этот урок.
Глава двадцать первая
Париж
1909–1914 годы
Да, у всего есть цена.
Платой за мою любовь к Бою было горестное ожидание того, что он примет на себя обязательства по отношению ко мне и к Андре. А за жизнь в Руайальё и за то, что я цеплялась за Боя, мою скалу, мой якорь, я платила гордостью. За будущее Андре и за свое будущее я заплатила потерей ребенка.
Прошло четыре года. Андре рос без матери. В Руайальё мне оставалось только тосковать по Андре и ждать Боя. Я как будто съежилась внутри. У женщины должна быть цель в жизни. В Руайальё каждый день был как последний. Я томилась от скуки. Если бы мы с Боем были женаты, говорила я себе, я бы воспитывала ребенка, заботилась о семье и жила в собственном доме.
Мне не принадлежало ничего ценного. Я зависела от Этьена и Боя: они давали мне крышу над головой, еду, одежду. Несмотря на протекцию Этьена и на нашу долгую, крепкую дружбу, я медленно начала осознавать, что я была всего лишь гостьей в Руайальё, о чем Эмильенна предупреждала меня много лет назад. Жена Этьена могла выгнать меня в любую секунду. Мне нужна была безопасность. Мне нужен был повод, чтобы просыпаться каждое утро. Я хотела большего.
Я и не подозревала, что моя жизнь вот-вот изменится, что я обрету цель в жизни в один обычный – и все же необычный – день. Это произошло однажды в воскресенье на скачках в Лоншане.
Там были и Бой, и Этьен, и Эмильенна, и другие люди из нашей компании в Руайальё. Стояла жаркая и влажная погода. Перед отъездом из Руайальё я по какому-то наитию завязала черную ленту из грогрена на моей соломенной шляпе-канотье. Она была намного легче тех моделей, которые носили модные дамы. Шляпка была удобной, ее поля давали небольшую тень. Когда мы садились в экипаж, Эмильенна посмотрела на мою шляпку и сказала, что ей тоже нужна такая.
Как я могла догадаться о том, что будет дальше? Все дамы в жаркой бане, которой был Лоншан в то воскресенье, внезапно пожелали такую же маленькую круглую шляпку, как моя, даже те, кто раньше едва снисходил до того, чтобы поздороваться со мной. Они примерили мою шляпку, оценили ее комфорт и простоту, которые контрастировали с модными в то время широкополыми шляпами, украшенными в изобилии цветами и фруктами, большим количеством бантов и лент. Еще до того, как мы уехали с ипподрома, я поняла, что обещала сделать шляпки нескольким приятельницам Эмильенны.
Это был удачный ход, я могу только похвалить себя за него. В Париже Эмильенна и ее модные подруги всюду появлялись в моих шляпках. Ко мне хлынули женщины, поскольку Эмильенна всем называла мое имя. Я установила цену на соломенные шляпки, втрое превышавшую цену заготовок, которые я покупала в «Галерее Лафайет», а потом доводила до ума.
Так я неожиданно оказалась в бизнесе по продаже шляп. Сначала я делала только одну модель на основе простого соломенного канотье, которую можно было носить днем и вечером. И как будто фея просыпала на меня волшебный порошок – я неожиданно начала зарабатывать деньги.
Мои собственные деньги, заработанные моими собственными руками.
Осознание этого нахлынуло на меня словно бурная волна и принесло с собой мечты. Я создала что-то такое, что другие захотели купить! Я уже видела свое будущее: мои шляпки на улицах Парижа, Лондона, Брюсселя и даже Лазурного берега. Они будут всюду, если я буду работать достаточно много и достаточно быстро. С каждой шляпкой я понимала, что над следующей надо работать еще быстрее, пока дамы не влюбились в другой стиль! И я обнаружила, что этот бизнес имеет свое название.
Я была модисткой. Я была в профессии.
Хорошая модистка, как я поняла, должна иметь мастерскую в Париже. Мысль о том, чтобы отказаться от безопасности Руайальё, пугала меня, но мне отчаянно хотелось двигаться вперед, найти свое место в мире. Но нельзя было переезжать в Париж, не имея плана. Я не могла рисковать потерей единственного дома, который у меня был. Мне требовалось благословение Этьена. И его деньги, по крайней мере, для начала.
Этьен только что не высмеял мою идею переехать в Париж, чтобы торговать шляпами. А вот Бой, мой Бой согласился. Он поверил в мою мечту, сказал, что у меня есть талант. И стиль.
Наконец, после нескольких недель упрашиваний Этьен сдался. Они с Боем вложили деньги, и Этьен предложил использовать его холостяцкую квартиру в Париже на бульваре Мальзерб неподалеку от квартиры Боя. В комнате на первом этаже я могла делать и продавать шляпы, а спать в комнате за мастерской.
Должна признаться, что в тот день, когда я уезжала из Руайальё в Париж, я испытала приступ страха. Этьен, добрый, щедрый Этьен, прочел мои мысли. Он понял и пообещал, что, если мой бизнес провалится, Руайальё будет меня ждать.
И вот я начала делать шляпы в холостяцкой квартире Этьена, и с его помощью обо мне узнали. Бизнес резко пошел в гору. Я начала делать шляпы на заказ – кокетливый наклон чуть более широких полей, необычный цвет, одно или два пера, – но форма и стиль все равно оставались простыми. Прошло совсем немного времени, и мне понадобились большая мастерская, работницы и более удачное место.
Бой – Бой Кейпл, моя любовь – арендовал для меня магазин в доме 21 по улице Камбон в 1-м округе, самом элегантном районе Парижа, рядом с отелем «Риц». Каким наслаждением было видеть вывеску «Моды Шанель» над дверью и мои шляпки на каждой женщине. Но продуваемый ветрами пляж в Довиле в первое лето Великой войны помог мне двинуться дальше, к спортивной одежде.
Дорогих тканей не было, доступно было только джерси. Поэтому я экспериментировала, использовала джерси для пляжной одежды. Это были мягкие практичные модели, облегавшие изгибы тела, когда женщины входили в воду и выходили из нее. Дамам они понравились, а старики, оставшиеся в курортном городе, любили на них смотреть.
Затем из этой практичной ткани я стала шить жакеты, юбки и блузы. Даже в Париже я в то время использовала джерси, цвета и стили были неброскими, приглушенными войной. И, к моему удивлению, продажи одежды скоро превзошли продажи шляп! Мои модели были простыми, классическими, без излишеств и корсетов. Раньше такие наряды на стильных дамах даже представить себе было невозможно. Спрос рос, поэтому, несмотря на войну, с помощью Боя я расширила бизнес и открыла два новых бутика, один в Довиле, другой годом позже в Биаррице.
Работа стала моей жизнью. Годы летели, днями и ночами я работала над моими шляпами и спортивной одеждой, придумывала дневные платья, пока война, наконец, не закончилась и я не начала создавать платья из дорогих тканей.
Эти новые наряды подчеркивали красоту каждой женщины благодаря моим ножницам и игле. Я использовала вышивку и драпировку, отказавшись от корсетов и подкладных деталей, от излишков кружев и лент. Мои платья были удобными, они шились на заказ, и каждый дизайн был уникальным в соответствии с фигурой и пожеланиями конкретной женщины.
Я создавала от-кутюр.
За эти годы Андре превратился в сильного подростка. Он все еще оставался у отца Лекюра. Понимание того, что мой мальчик в безопасности и счастлив, приносило мне некоторое утешение. Я сказала себе, что не по моей вине Андре не со мной. Я сказала себе, что я была молода и у меня не было выбора. И я была занята.
В конце концов я потеряла моего мальчика.
Только я виновата в том, что оставила сына на попечение чужих людей, которые не могли любить его так, как любила бы Андре я, его мать.
*****
Однажды после войны Бой пришел ко мне с загадочной улыбкой на лице. Я понятия не имела, что он затеял.
– Хочу тебе кое-что показать, – сказал он. Я запротестовала, говоря, что занята работой, но он настаивал. – Мы скоро вернемся, обещаю.
Мы пришли к зданию на авеню Габриэль. Поднялись на лифте, прошли по коридору и оказались перед большой дверью из красного дерева. Бой достал из кармана ключ, отпер дверь и протянул ключ мне.
Я вопросительно подняла брови. Он кивнул. Я толкнула дверь и вошла в просторную комнату с высоким потолком и элегантным полом из темного дерева. Из окон открывался прекрасный вид на ряды каштанов с одной стороны здания и улицу Фобур-Сент-Оноре с другой. Солнечный свет заливал комнату. Красное дерево поблескивало на дверях и оконных переплетах, на полах, карнизах и каминных полках. Дерево было отполировано до мягкого золотистого блеска.
Я в изумлении смотрела по сторонам, узнавая вещи из семейного наследия Боя – зеркала в позолоченных рамах, предметы искусства из фарфора и серебра, старинные столы, серебряный чайный сервиз и маленькие фотографии в рамках, на которых мы были запечатлены вместе. Даже его любимые коромандельские ширмы были тут. Его книги теснились на книжных полках. Его картины висели на стенах.
Я обернулась к нему.
– Это для нас?
Бой усмехнулся.
– Да. Для кого же еще?
– Для нас двоих?
– Ну да, разумеется. – Он рассмеялся.
Я кинулась к нему в объятия. Бой подхватил меня, приподнял и закружил, осыпая мою шею поцелуями. Задыхающиеся, мы приземлились на диване. Я снова прижалась к нему, не находя слов. Или это все сон?
Но коромандельские ширмы Боя говорили мне, что это реальность. Красочные панели в рамах из лакированного дерева были его самым ценным сокровищем. Изящные фигуры китайцев, ландшафты, странные животные, летающие птицы – все было выложено нефритом, фарфором, переливающимся перламутром и рассказывало волшебные истории. В лучах солнца ширмы казались прозрачными. Они означали, что это его дом и мой.
– Давай привезем сюда Андре, – сказала я, заглядывая ему в глаза.
Он улыбнулся, накрутил на палец завиток моих волос.
– Конечно. Он скоро приедет к нам в гости.
Я молчала. Я мечтала о том, чтобы мальчик жил с нами. Не подозревая о моих мыслях, Бой высвободился из моих объятий и встал.
– У меня дела в Лондоне, Коко. Я понимаю, что время выбрано неудачно, но я должен уехать сегодня днем. И мне еще надо собрать вещи.
Он только что вернулся из деловой поездки в Испанию.
Возбуждение спало, я лежала, раскинувшись, на диване.
– Идем, Коко. – Он встал надо мной и протянул руку. – Я хочу показать тебе остальную квартиру.
Я ухватилась за его руку, резко встала. Я уже снова улыбалась. Я не позволю себе превратиться в ревнивую обузу. Я не позволю себе думать о том, что Бой будет без меня в Лондоне, городе, полном бледноликих молодых девушек из аристократических семей, охотниц на таких мужчин, как Бой.
Я сказала себе, что он любит только меня, что наша духовная связь – это моя защита. Пока мы вместе ходили по комнатам, я говорила себе, что ни одна женщина никогда не сможет заменить меня, что бы там ни было. Я отличалась от тех женщин, которые были у Боя до меня. Наши души соединились раньше, чем мы встретились в этой жизни, и соединились навечно, как однажды сказал Бой. Я дорожила этими словами.
Когда мы вошли в спальню, где на кровати лежал его раскрытый чемодан, я не удержалась от вопроса.
– А что ты сделал с квартирой на бульваре Мальзерб?
– О, я ее сохранил. – Он говорил легко и непринужденно. Волна страха и подозрений прокатилась по моему телу с головы до ног, это было предупреждение. Я присела на край кровати, гоня прочь мрачные мысли, и смотрела, как Бой складывает рубашки и аккуратно укладывает их в чемодан. Потом он повернулся ко мне и положил руки мне на плечи.
– Я всегда буду любить тебя, Коко, – сказал он. – Неужели ты не понимаешь? Да я скорее позволю отрезать себе ногу, чем буду жить без тебя.
Я понимала, что этого должно было быть достаточно для меня, по крайней мере, в тот момент. Я отбросила мысли о свадьбе, о том, чтобы привезти Андре в Париж. Я подавила страшное подозрение и ревность, которые я испытывала. Я должна была доверять ему.
Да, плата за любовь Боя была высокой. И все же я держалась за его любовь и верила ему, как не верила никому с тех пор, как много лет назад папа оставил меня в приюте.
Глава двадцать вторая
Париж
Лето 1940 года
Однажды теплым днем в конце августа Шпац удивил ее своим приездом. Коко обнаружила его растянувшимся на длинном бежевом диване в ее квартире в Доме. Она не ожидала его возвращения из деловой поездки в Берлин так скоро, но пришла в восторг от его появления: возможно, он привез новости об Андре? Шпац обещал выяснить, что случилось с ее племянником. Иначе зачем ему было возвращаться так рано?
Но Коко не хотелось выглядеть слишком нетерпеливой. Ей следовало проявить деликатность и подождать, пока он сам об этом заговорит. Шпац не должен был почувствовать, что Коко его использует. Он просто сбежит от нее, если она будет давить слишком сильно. И потом, она не до конца ему доверяла.
Он был умен, и если она не проявит осторожность, то он легко догадается, что она рассказала ему не всю историю. Не могла она дать Гансу фон Динклаге такой козырь, он не должен был узнать правду о том, что Андре ее сын, и всю глубину ее отчаяния. Правда была слабым местом Коко, и он мог использовать эту правду как оружие.
Она устроилась на противоположном конце дивана лицом к Шпацу, вытянула ноги, положила одну руку на колени, другую на спинку дивана. Он был у нее уже сорок пять минут, и Коко начинала терять терпение, чувствуя, что вот-вот сорвется.
Паустовский Константин
Жильцы старого дома
Шпац определенно не торопился переходить к сути, болтая о своей поездке. Коко молчала. Она не сомневалась, что ему что-то известно. Он как будто играл с ее чувствами. А что, если новости плохие? Первоначальный восторг быстро испарялся.
Константин Паустовский
Жильцы старого дома
Шпац рассказал о том, что в этот раз в Берлине его принял сам фюрер. Он упомянул это вскользь, словно в такой встрече не было ничего необычного. В последние несколько недель Коко начала задумываться о загадочной роли Шпаца в иерархии рейха. Она никогда не верила в разговоры о том, что он был нацистским шпионом. Динклаге был таким любезным, таким легким в общении, что она никогда не придавала значения этим слухам.
Неприятности начались в конце лета, когда в старом деревенском доме появилась кривоногая такса Фунтик. Фунтика привезли из Москвы.
Однажды черный кот Степан сидел, как всегда, на крыльце и, не торопясь, умывался. Он лизал растопыренную пятерню, потом, зажмурившись, тер изо всей силы обслюненной лапой у себя за ухом. Внезапно Степан почувствовал чей-то пристальный взгляд. Он оглянулся и замер с лапой, заложенной за ухо. Глаза Степана побелели от злости. Маленький рыжий пес стоял рядом. Одно ухо у него завернулось. Дрожа от любопытства, пес тянулся мокрым носом к Степану хотел обнюхать этого загадочного зверя.
Но теперь он с такой небрежностью говорил о встрече с Адольфом Гитлером, как будто это было вполне обычное событие. Возможно, реальный Динклаге – это ястреб, а вовсе не воробей. Только представителю верхушки нацистской элиты разрешалось с такой легкостью путешествовать в эти дни между Парижем и Берлином. И только человек, облеченный высоким доверием, мог встречаться с фюрером наедине.
- Ах, вот как!
Она расслабилась из-за дружелюбия Шпаца. Она была наивной, но ведь ей всегда было известно, что он немец до мозга костей. Возможно, те разговоры были правдой. Если он лично встречается с Гитлером, то все еще более запутанно, чем она думала.
Степан изловчился и ударил Фунтика по вывернутому уху.
Война была объявлена, и с тех пор жизнь для Степана потеряла всякую прелесть. Нечего было и думать о том, чтобы лениво тереться мордой о косяки рассохшихся дверей или валяться на солнце около колодца. Ходить приходилось с опаской, на цыпочках, почаще оглядываться и всегда выбирать впереди какое-нибудь дерево или забор, чтобы вовремя удрать от Фунтика.
У Степана, как у всех котов, были твердые привычки. Он любил по утрам обходить заросший чистотелом сад, гонять со старых яблонь воробьев, ловить желтых бабочек-капустниц и точить когти на сгнившей скамье. Но теперь приходилось обходить сад не по земле, а по высокому забору, неизвестно зачем обтянутому заржавленной колючей проволокой и к тому же такому узкому, что временами Степан долго думал, куда поставить лапу.
Вообще в жизни Степана бывали разные неприятности. Однажды он украл и съел плотицу вместе с застрявшим в жабрах рыболовным крючком - и все сошло, Степан даже не заболел. Но никогда еще ему не приходилось унижаться из-за кривоногой собаки, похожей на крысу. Усы Степана вздрагивали от негодования.
Коко сидела спокойно, делая вид, что слушает, тогда как с каждой проходящей минутой атмосфера в комнате становилась все напряженнее. Шпац точно что-то знал. И он знал, как ей не терпится услышать новости об Андре. Почему он медлит? Неожиданно аромат № 5, который давно впитался в ковры и гобелены гостиной, показался Коко удушающим, а звуки улицы внизу, обычно приглушенные, вдруг почему-то стали громче.
Один только раз за все лето Степан, сидя на крыше, усмехнулся.
Во дворе, среди курчавой гусиной травы, стояла деревянная миска с мутной водой - в нее бросали корки черного хлеба для кур. Фунтик подошел к миске и осторожно вытащил из воды большую размокшую корку.
Когда Шпац закончил говорить, Коко посмотрела на него. На мгновение его глаза словно проникли во все ее тайны. Потом Шпац моргнул, и выражение его лица изменилось, смягчилось. Он снова был ее старым другом. Возможно, она ошибалась в своих подозрениях.
Сварливый голенастый петух, прозванный \"Горлачом\", пристально посмотрел на Фунтика одним глазом. Потом повернул голову и посмотрел другим глазом. Петух никак не мог поверить, что здесь, рядом, среди бела дня происходит грабеж.
– Моя маленькая Коко, – его голос прозвучал низко, интимно. – Ты совершила ужасную ошибку. – Шпац замолчал, и в комнате повеяло холодом. Коко задрожала, скрестила руки на груди и ждала продолжения. – Кажется, твой друг, полковник фон Экерт, разворошил гнездо проблем.