– Может быть, это моя вина, ведь я вас не предостерегла, – сказала она.

«Ты ни на что не годен, Эдгар Аллан. Позор, позор, позор». Он приговаривает, подражая сварливым интонациям матери, язык у которой частенько заплетался после возлияний. Жидковат, Эдгар Аллан. Неудачник, неудачник, неудачник…

Мак-Грегор был склонен согласиться с ней – и все-таки промолчал.

Раздвижное кресло стоит ровно посередине душной, непроветренной комнаты, а его квартирка с одной спальней находится на втором этаже домика, окна которого выходят на Гарфилд-стрит, названную в честь президента Соединенных Штатов и идущую с востока на запад, от бульвара Голливуд до Шеридан-стрит. Бледно-желтый двухуровневый комплекс называется – по неизвестным, если не считать очевидных, причинам – Гарфилд-корт. Никакого дворика здесь нет. Нет даже травинки. Только автомобильная стоянка и три пальмы с растрепанными кронами, напоминающими Поугу крылья бабочек, которых он в детстве прикалывал к картонке.

– А как прошла конференция? – спросила она спокойно и с очаровательной улыбкой.

«Кишка тонка. Вот в чем твоя проблема».

– Хорошо.

– Перестань, мама. Прекрати. Сейчас же. Нехорошо так говорить.

– Задавали они вопросы вам, как эксперту?

Снимая две недели назад этот второй дом, Поуг не спорил из-за цены, хотя сумма в девятьсот пятьдесят долларов за месяц показалась возмутительной по сравнению с тем, что можно снять за такие деньги в Ричмонде. Но найти подходящее жилье в этих краях не так-то легко, и Поуг даже не представлял, с чего начать, когда оказался в округе Броуард после шестнадцатичасового перегона и, усталый, но окрыленный, приступил к поискам уютного местечка, не желая и на одну ночь останавливаться в отеле. Все его вещи лежали в стареньком белом «бьюике», и не хватало только, чтобы какой-нибудь сопливый придурок разбил окно и украл видеомагнитофон и телевизор, не говоря уж об одежде, туалетных принадлежностях, ноутбуке, парике, складном кресле, настольной лампе, белье, книгах, бумаге, карандашах, бутылочках с красной, белой и синей краской для подкрашивания его драгоценной биты и еще кое-каких жизненно важных принадлежностях, включая нескольких старых дружков.

– Да, несколько вопросов о реформах и о нефти.

– О каких реформах?

– Это было ужасно, мама, – рассказывает он ей, чтобы отвлечь от пьяного нытья. – Обстоятельства требовали, чтобы я незамедлительно покинул наш милый южный городок, хотя и не навсегда, вовсе нет. Теперь, когда у меня есть второй дом, я буду разъезжать между Ричмондом и Голливудом. Мы же с тобой всегда мечтали о Голливуде, о том, как, словно первые переселенцы, отправимся в фургоне за удачей и богатством.

– В Иранском Азербайджане.

– А-а… И, вероятно, мы возражаем против них?

Хитрость удалась. Он перенаправил ее внимание, отвлек от пустой болтовни про то, какой рохля ее сын.

– Именно об этом меня и спрашивали.

– Сначала мне, правда, не повезло. Свернул с Двадцать четвертой улицы и оказался в какой-то Богом забытой дыре под названием Либерия. Представь, там был грузовик с мороженым.

– А что вы ответили?

Он говорит, не выпуская из зубов карандаш, как будто тот уже стал частью рта. Карандаш заменяет курево, но не по причине вредного воздействия табака на здоровье, а по причине экономии. Слабость Поуга – сигары. Он мало в чем себе потакает, но не может отказаться от «Индиос», «Кубитас», «Фуэнтес», а самое главное – «Кохибас», волшебных сигар, контрабандой доставляемых с Кубы. Поуг без ума от «Кохибас», он знает, где их раздобыть, и, когда настоящий кубинский дымок касается легких, мир преображается. Добавки и примеси разрушают легкие и подрывают здоровье, но чистый кубинский табак целителен.

– Представляешь? Грузовичок с мороженым, колокольчик звенит, черные детишки бегут с монетками купить угощения, и посреди всего этого гетто, в самом эпицентре зоны боевых действий – мы. А солнце уже садится. Держу пари, ночью в этой Либерии палят из пушек. Я, конечно, сразу же оттуда уехал и чудом добрался до приличной части города. Доставил тебя, мамочка, в Голливуд в целости и сохранности. Так ведь, да?

– Ничего. Эссекс сказал, что мы возражаем против методов проведения этих реформ.

Так Поуг оказался на Гарфилд-стрит и покатил мимо одноэтажных оштукатуренных домиков с коваными заборчиками, жалюзи на окнах, навесами для автомобилей и крохотными лужайками, на которых не хватало места для бассейна, – миленьких лачуг, построенных в пятидесятые или шестидесятые, переживших десятилетия жутких ураганов, демографических изменений и неумолимого роста налогов на собственность, которые и прогнали одних, сменив их на других, часто не говоривших на английском и даже не пытавшихся на нем заговорить. И тем не менее квартал выжил и устоял. А потом, когда Поуг как раз думал обо всем этом, прямо перед ним, словно видение, появился многоквартирный комплекс.

– Ведь там было восстание или революция?

На дощечке перед домом значились его название – «Гарфилд-корт» – и номер телефона. Поуг свернул на парковочную стоянку, записал номер, а потом доехал до заправочной станции и позвонил по платному телефону. Да, ответили ему, одна свободная квартира еще есть, и через час он уже беседовал – надеясь, что в первый и последний раз – с Бенджамином Шупом, домовладельцем.

– Да, но, вероятно, дело не обошлось без русских. Возможно, что и все реформы проводятся по их инициативе. Впрочем, я не знаю.

«Невозможно, невозможно, невозможно». Шуп повторял это раз за разом, сидя по другую от Поупа сторону стола в теплом, тесном и пропахшем отвратительным одеколоном офисе на первом этаже. Хотите кондиционер? Купите и поставьте. Решайте сами. Только имейте в виду, сейчас лучшее время года, то, что называют сезоном. Кому нужен кондиционер?

– Так вы не согласны с этими реформами?

Бенджамин Шуп выставлял напоказ белые зубы, напоминавшие Поугу керамические плитки в ванной. Владелец золотоносных трущоб постукивал по столу жирным указательным пальцем, на котором красовалось кольцо с гроздью бриллиантов. «Вам еще повезло. Сейчас, в это время года, сюда стремятся все. В очереди на эту квартиру уже стоят десять человек». Шуп, король трущоб, сделал широкий жест, позволивший продемонстрировать золотой «Ролекс». Он и не догадывался, что в темных очках Поуга обычные стекла, а его взъерошенные длинные черные волосы на самом деле парик. «Через два дня очередь вырастет до двадцати человек. Мне бы вообще не следовало сдавать вам эту квартиру по такой цене».

– Этого я не сказал бы, – осторожно ответил он. – Просто у меня нет твердого мнения на этот счет.

Поуг заплатил наличными. Ничего больше не потребовалось – ни залога, ни каких-либо документов. Через три недели, если он решит сохранить за собой второй дом в Голливуде на январь, нужно внести очередной взнос. Тоже наличными. Но пока решать, что он будет делать после Нового года, еще рановато.

– А что они хотели знать о нефти? – настойчиво допытывалась Кэтрин.

– Работа, работа, – бормочет Поуг, листая журнал для директоров похоронных бюро.

Открыв страницу с фотографиями памятных подарков и погребальных урн, он кладет журнал на колени и внимательно изучает цветные картинки, которые знает уже наизусть. Его любимая урна сделана в форме книжной полки с оловянным пером наверху, и он представляет, что книги на полке – это старинные фолианты Эдгара Аллана По, в честь которого его назвали. Интересно, сколько сотен долларов может стоить такая элегантная урна, если взять и набрать трехзначный номер?

– Один из них заявил, что единственное, что нас интересует в Иране, – это наши нефтяные концессии.

– Я бы мог позвонить и оформить заказ, – мечтает Поуг. – Может, позвонить, а, мама? – Поуг поддразнивает ее, как будто у него и в самом деле есть телефон и нужно только снять трубку. – Тебе ведь нравится, да, мама? – Он трогает фотографию урны. – Тебе бы понравилась урна Эдгара Аллана, правда? Но вот что я тебе скажу: пока отмечать нечего, потому что дело идет не так, как планировалось. Да, да, ты меня слышала. Кое-что пошло не так, мама.

«Кишка тонка, вот в чем твоя проблема».

– В этом, вероятно, есть доля истины, – сказала она. – А ваше мнение?

– Нет, мамочка, не тонка. – Он качает головой, листая страницы. – И не начинай. Мы в Голливуде. Разве плохо?

– Да, но это не должно быть единственной причиной нашего интереса к Ирану.

Поуг думает об оранжево-розовом, цвета лососины, особняке неподалеку отсюда, и его захлестывают противоречивые чувства. Особняк он нашел, как планировалось. Проник в него, как планировалось. А потом все пошло не так, и вот теперь ему нечего праздновать.

– Не продумано, не продумано. – Он щелкает себя по лбу двумя пальцами, как щелкала, бывало, мать. – Так не должно было случиться. Не должно. Что делать, что делать. Маленькая Рыбка сорвалась. – Поуг шевелит пальцами. – Большая осталась. – Он разводит перед собой руками, как будто плывет. – Маленькая Рыбка ушла, и я не знаю куда. Ну и ладно. Ну и ладно. Потому что Большая Рыба еще здесь. Маленькую я прогнал, и Большой Рыбе это не нравится. Не нравится. Мы еще отпразднуем. Скоро, скоро.

– Не должно быть, но разве это не так сейчас?

«Сорвалась? Ушла? Как же ты так сглупил? Упустил маленькую, а теперь думаешь, что поймаешь большую? Жидковат. Кишка тонка. И откуда только у меня такой сын…»

– Не говори так, мама. Это невежливо. – Поуг склоняется над журналом для управляющих похоронными бюро.

– Я и сам хотел бы знать, так это или не так.

Она бросает на него взгляд. Таким взглядом можно приколотить вывеску к дереву. Отец даже назвал его по-особенному. Жуткий взгляд, вот как. Жуткий взгляд. Так не говорят. Он бы знал. На свете мало такого, чего он не знает. Эдгар Аллан роняет журнал на пол, поднимается с желто-белого стула и берет биту, что стоит в углу.

Жалюзи приглушают свет из единственного окна, и в комнате царит приятный полумрак, который лишь слегка раздвигает лампа на полу.

– Да, у вас, действительно, недоумевающий вид, – сказала она. – Я и сама недоумеваю. Чего же, наконец, хочет Эссекс: только ли избавиться от русских, или укрепить наше влияние в Иране, или просто удержать наши теперешние позиции там?

– Посмотрим. Что нам нужно сделать сегодня? – бормочет он, передвигая во рту карандаш и обращаясь к жестянке из-под печенья, что стоит под стулом. Он осматривает биту с красными, белыми и синими звездами и полосами, которые подрисовывал – сколько? – ровно сто одиннадцать раз. Он бережно протирает ее белым носовым платком, потом аккуратно вытирает платком руки. Вытирает и вытирает. – Сегодня нужно сделать что-нибудь особенное. Полагаю, у нас в программе прогулка.

Подойдя к стене, Поуг вынимает изо рта карандаш. С карандашом в одной руке и битой в другой он долго, слегка наклонив голову, рассматривает набросок на грязной, окрашенной в бежевый цвет стене. Осторожно касается тупым концом карандаша большого вытаращенного глаза и подводит ресницы. Рисуя, Поуг держит слюнявый, обгрызенный карандаш двумя пальцами, большим и средним.

– Всего понемногу, – сказал он.

– Вот так. – Он отступает и, снова склонив голову, любуется вылупленным глазом и изгибом щеки. Бита в другой руке подрагивает. – Я еще не сказал, что ты сегодня особенно хороша? Такой милый румянец на щеках, теплый и розовый, как будто загорала.

– И в этом состоит теперь английская политика в Иране?

Поуг засовывает карандаш за ухо, поднимает руку на уровень лица, шевелит пальцами, поворачивает ладонь, рассматривает суставы, морщинки, бороздки, шрамы и аккуратные, коротко подстриженные ногти. Он массирует воздух, наблюдает за движением мышц под кожей, представляя, что растирает холодную кожу, вытесняет из подкожных тканей холодную застывшую кровь, разминает плоть, изгоняет смерть и вдыхает приятный розоватый румянец. Бита в другой руке подрагивает, и Поуг представляет, как натирает ладони белым меловым порошком и замахивается битой. Он дрожит от желания врезать ею по глазу на стене и бить, бить… но нет, нет. Нельзя, нельзя, нельзя. И он ходит и ходит перед стеной, и сердце скачет в груди, и ему плохо, досадно, скверно. Он разочарован и огорчен. Все не так.

– Как будто бы так.

В квартире беспорядок. На столе в кухне валяются салфетки и пластиковые тарелки, вилки и ножи, банки и пакетики с макаронами и пастой, которые Поуг не удосужился положить в шкафчик. В раковине, в холодной, жирной воде, мокнут кастрюлька и сковородка. На заляпанном синем коврике разбросаны сумки, одежда, книги, карандаши и дешевая белая бумага. В жилище Поуга все отчетливее ощущается несвежий запах еды и сигар. Да еще его собственный – резкий, тяжелый, кисловатый. В квартире тепло, и он без одежды.

– И вам не нравится, что Эссекс будет проводить свою линию?

– Думаю, стоит проверить миссис Арнетт. Она же нездорова, – говорит он матери, не глядя на нее. – Ты не против принять сегодня гостя? Наверно, нужно было сначала спросить у тебя, да? Но может быть, нам обоим станет лучше. Должен признаться, я немного не в настроении. – Поуг думает о Маленькой Рыбке, той, что ушла, и оглядывает неприбранную комнату. – Может быть, гость как раз то, что нам и надо, как ты думаешь?

«Было бы чудно».

На это Мак-Грегор не ответил. Она нащупала подлинную причину его раздражения. Ему хотелось бы поговорить с кем-нибудь, просто чтобы выяснить все для самого себя, он знал, что это не единственный его мотив для разговора с Кэтрин Клайв. С ней он всегда был излишне болтлив, потому что она любой разговор делала разумным, непринужденным, слегка насмешливым – таким, как надо. Но он не доверял ей. Ему казалось, что, подружившись с Эссексом, она перешла другой лагерь. Он даже не отдавал себе в том, что это за лагерь. Он знал только, что это лагерь Эссекса – Эссекса лично, или Эссекса в связи с Ираном, или Эссекса как главы миссии. Он едва сдерживал свое раздражение и чувствовал какой-то подвох в иронических шутках Кэтрин.

– Правда? Ты тоже так думаешь? – Голос поднимается и опускается, как будто он говорит с ребенком или домашним любимцем. – Тебе будет приятно принять гостя? Вот и отлично! Замечательно.

– Вы искали Эссекса? – спросил он ее.

Поуг идет через комнату и присаживается у картонного ящика с видеокассетами, коробками с сигарами и конвертами с фотографиями, помеченными ярлычками с его аккуратным почерком. Почти на дне ящика отыскивается сигарная коробка миссис Арнетт и конверт со сделанными «Полароидом» фотографиями.

– Мама, к тебе миссис Арнетт, – сообщает он довольным голосом и, открыв коробку, усаживается в кресло. Просматривает фотографии и откладывает любимую. – Ты ведь ее помнишь? Вы уже встречались. Такая упрямая старушка. Посмотри, у нее настоящие голубые волосы.

– Нет, – коротко ответила она, и эта недомолвка была похожа на вызов.

«Да уж точно».

– Д \'ушшш-точнаа, – повторяет он, копируя голос матери, медленный, тягучий, неуверенный, доносящийся словно из глубины. Из глубины бутылки.

Мак-Грегор смотрел, как зажигались над Кремлем красные звезды – зрелище, которое он уже привык ожидать. Он подумал, что Кэтрин, вероятно, видела Эссекса. Она стояла, заложив руки за спину, явно никуда не торопилась, и его молчание ее не смущало.

– Тебе нравится ее новая коробка? – Эдгар Аллан тычет пальцем в коробку и сдувает с него белую пыльцу. – Ты только не сердись, но она потеряла в весе с прошлого раза. Интересно, в чем ее секрет? – Он снова сует палец в коробку и сдувает с него еще больше белой пыли – назло своей толстой, жирной матери – пусть обзавидуется. Потом вытирает руки белым носовым платком. – Думаю, наша дорогая миссис Арнетт выглядит чудесно, просто божественно.

Он всматривается в фотографию миссис Арнетт – мертвое розовое лицо в ореоле подкрашенных голубых волос. Губы у нее плотно сжаты, но заметно это только ему и лишь потому, что он сам это сделал. Во всех прочих отношениях придраться не к чему – следы хирургического вмешательства неразличимы, и непосвященный никогда не догадается, что округлые контуры глаз объясняются присутствием под веками колпачков. Он помнит, как укладывал их поверх запавших глазных яблок, как опускал веки и склеивал их вазелином.

– Вы уже покончили с работой? – спросил он.

– Пожалуйста, спроси миссис Арнетт, как она себя чувствует, – говорит он жестянке под шезлонгом. – У нее был рак. У них у всех был рак.

– Нет еще, – сказала она со вздохом. – Мне кажется, я засиделась в Москве. Я провожу половину своего времени бесцельно, без всякого дела, блуждая из одной комнаты посольства в другую, и работаю не слишком много. Я не могу целыми днями сидеть за письменным столом: это мне начинает надоедать. – Она не проявляла огорчения по этому поводу и говорила так, как будто все это было для нее несущественно.

Глава 3

Доктор Маркус сдержанно улыбается, и Скарпетта пожимает его сухонькую, тонкую руку. Она чувствует, что могла бы невзлюбить его и даже проникнуться к нему презрением, будь на то причина, но, кроме этого неясного ощущения, которое лучше задвинуть поглубже, в темный уголок сердца, не чувствует ничего.

Кей узнала о Маркусе около четырех месяцев назад, узнала так же, как узнавала почти обо всем, что имело отношение к ее прошлой жизни в Виргинии. Помог случай, совпадение. Она летела в самолете и, читая «Ю-эс-эй тудей», наткнулась на короткую заметку, начинавшуюся такими словами: «После долгих поисков губернатор штата Виргиния назначает нового главного судмедэксперта…» Наконец-то. На протяжении всех последних лет ее мнением никто не поинтересовался, ее совета никто не спросил. И когда доктор Маркус стал кандидатом на ту должность, что Кей занимала когда-то, ее одобрение не потребовалось.

Впрочем, если бы и спросили, она бы призналась, что никогда о нем не слышала. За признанием последовало бы дипломатическое предположение, что они, наверное, встречались на каких-то конференциях, но его имя просто не осталось в памяти. Разумеется, мистер Маркус известный специалист, опытный патолог, добавила бы Скарпетта, поскольку в противном случае ему просто не предложили бы возглавить самое продвинутое подразделение судебно-медицинской системы в Соединенных Штатах.

Однако, пожимая руку доктору Маркусу и глядя в холодные глазки, Скарпетта понимает, что перед ней совершенно незнакомый человек. Ей сразу становится ясно, что ни в каких сколь-либо значительных комитетах он не работал, никаких лекций по патологии, судебной медицине или другим предметам на тех конференциях, где ей довелось бывать, не читал, а иначе бы она его запомнила. Имена – да, забываются; лица – очень редко.

– Кей, наконец-то мы встретились, – говорит доктор Маркус, снова оскорбляя ее, но только теперь сильнее, потому что он оскорбляет ее лично, в глаза, а не по телефону.

То, что с неохотой подмечала интуиция, когда они разговаривали по телефону, теперь, когда они стоят в фойе здания под названием «Биотек-2», предстаете полной, неизбежной очевидностью. Доктор Маркус – невзрачный, невысокого роста человечек с тонким сморщенным лицом и грязной полоской седоватых волос на затылке. Природа словно нарочно создала его таким мелким, не желая понапрасну тратить время и силы. На нем вышедший из моды узкий галстук, бесформенные серые брюки и кожаные туфли типа мокасин. Под дешевой белой рубашкой – футболка с растянутым, обтрепанным воротом, открывающим худую шею.

– Пройдемте. Боюсь, у нас сегодня полный сбор.

Кей собирается сообщить, что пришла не одна, когда из мужского туалета появляется, подтягивая черные рабочие штаны, Марино в надвинутой на глаза бейсболке. Скарпетта вежливо, но твердо и деловито представляет спутника, насколько это возможно объясняя его присутствие.

– Работал в департаменте полиции Ричмонда. Очень опытный следователь.

Лицо доктора Маркуса каменеет.

– Вы не предупреждали, что привезете с собой кого-то, – сдержанно говорит он, и слова эти звучат странно в просторном фойе из гранита и стекла, где Кей пришлось отметиться у дежурного, а потом простоять минут двадцать как статуя в ожидании, пока доктор Маркус – или кто-то еще – придет и заберет ее. – По-моему, я выразился достаточно ясно относительно того, что ситуация весьма деликатная.

– Не беспокойтесь, – сообщает во всеуслышание Марино, – я и сам парень деликатный.

Доктор Маркус делает вид, что не слышит, но хмурится. Скарпетта почти слышит, как шипит, разгоняя воздух, его злость.

– Эй, Брюс! – Марино поворачивается к охраннику в штатском, который только что вышел в фойе из комнаты вещественных доказательств. Расстояние между ними никак не меньше тридцати футов, но Марино это не смущает. – Как дела, приятель? По-прежнему катаешь шары за тех жалких неудачников? Команду не сменил?

– Разве я не упомянула? – говорит Скарпетта. – Извините. – Разумеется, она не упомянула и нисколько в этом не раскаивается. Когда она берется за дело, то занимается им, с кем ей угодно и как ей угодно. К тому же она еще не простила доктора за то, что он называет ее Кей.

Охранник Брюс выглядит сначала растерянным, но потом улыбается:

– Марино! Святые угодники, ты ли это? Просто призрак из прошлого.

– Нет, не упоминали, – повторяет доктор Маркус, явно не зная, как себя вести. Смятение его заметно невооруженным глазом и почти ощутимо на ощупь, как шум от стаи спугнутых птиц.

– Точно, он самый. И я не призрак, – с вызовом бросает Марино.

– Не уверен, что нам это позволят. Об этом речи не было, – говорит доктор Маркус, нервничая и по неосторожности выдавая тот неприятный факт, что некто, перед кем он ответствен, не только знает о приезде доктора Скарпетты, но и, возможно, является причиной ее появления здесь.

– Что?!!!

– Ты к нам надолго? – продолжают общаться на расстоянии старые знакомые.

Внутренний голос предупреждал, но она его не послушала. Теперь Скарпетта знает, что ее пригласили не просто так.

– Вы звоните из того же автомата?

– Будет видно.

– Да…

«Ошибка, – думает Кей. – Я допустила ошибку. Нужно было ехать в Аспен».

– Ждите, я перезвоню вам через несколько минут.

– Будет минутка, заглядывай.

Услышав это, Тролль картинно схватился за голову.

– Обязательно, старина.

– Теперь они поймут, что ты подозреваешь, будто твой телефон прослушивается!

– Прекратите, пожалуйста! – бросает раздраженно доктор Маркус. – Здесь не пивная.

– А я думал, что на сегодня вы уже все кончили, – сказал он.

– Ничего, передав мне вчера записку, они как бы подчеркнули, что подобные мелочи их не очень-то волнуют. Они пошли в психическую атаку.

– Болван, мы могли бы вести что-то вроде радиоигры.

Ключ от королевства он носит на шнурке, и, чтобы поднести магнитную карточку к инфракрасному сканеру рядом с матовой стеклянной дверью, ему приходится немного наклониться. За дверью крыло главного судебно-медицинского эксперта. Во рту становится сухо. Подмышками проступает пот. В животе сосущая пустота. Кей входит в ту часть этого симпатичного здания, которую сама помогала проектировать, на оборудование которой изыскивала средства и в которую даже успела переехать, прежде чем ее уволили. Темно-синий диван, в пару к нему кресло, деревянный кофейный столик, сельский пейзаж на стене – все прежнее. Приемная не изменилась, если не считать исчезновения нескольких гибискусов. Кей сама ухаживала за ними, сама поливала, обрезала мертвые листья, переставляла на другое место в зависимости от сезонного освещения.

– Я было кончила, но Кларк-Керр прислал с Балкан Майкла Кэртиса, и все, что ему требуется, конечно, сверхспешно. Ему бы проще было отправиться в Лондон и получить все материалы там.

– Ты мне надоел.

– А что ему требуется?

– Боюсь, присутствие гостя у нас не предусмотрено, – принимает решение доктор Маркус, когда они останавливаются на секунду у еще одной закрытой на замок двери, той, что ведет в административный отдел и морг, святая святых, некогда полностью и по праву принадлежавший ей.

Я сильно хлопнул дверью, спустился на лифте, вышел на улицу и направился к ближайшей телефонной будке.

– Сведения о некоторых болгарах и путаннейшие доклады нашей разведки о Венгрии. Все это напрасная трата времени.

Магнитная карточка совершает еще одно чудо – замок щелкает и открывается. Доктор Маркус входит первым, быстро, и его маленькие очки в металлической оправе на мгновение ловят флуоресцентный свет.

– Господин Галаган?

– Да? – сказал он вежливо, не желая углубляться в этот вопрос.

– Что у вас там творится?! – Не смотря на вынужденную паузу, он не растерял ни грамма пыла.

– Попал утром в пробку, потому и опаздываю. У нас сегодня полный сбор. Восемь случаев, – продолжает он, обращая комментарии к Скарпетте и как будто не замечая присутствия Марино. – Придется начать с общего разбора, так что вам, Кей, пожалуй, лучше выпить кофе. Я, возможно, задержусь. Джулия? – Доктор Маркус поворачивает голову к кому-то невидимому за перегородкой, откуда доносится частый, как треск кастаньет, стук клавиш. – Будьте добры, покажите гостям, где у нас кофе. Вам будет удобнее расположиться в библиотеке. Я приду, как только освобожусь. – Это уже для Кей.

– Трудимся, – парировал я тоном задиристого комсомольского работника.

– Конечно, напрасная, – сказала Кэтрин. – Они, видите ли, занимаются расширением правительств балканских стран за счет включения некоторых политиканов, которые нам нравятся, но я не верю, чтобы русские или те, кто сейчас у власти в этих странах, вдруг согласились передать свою власть обратно негодяям, которые правили там раньше. Это было бы просто глупо.

С точки зрения профессиональной этики было бы вежливо пригласить ее на рабочее совещание и в морг, тем более что Кей позвали сюда не просто так, а для проведения экспертизы, как говорится, pro bono. К тому же она не посторонний человек, а на протяжении многих лет возглавляла эту самую службу. Нанести более сильное оскорбление доктор Маркус мог бы, разве что предложив ей подождать на парковке или закинуть в прачечную его белье.

– Что значит, трудимся? Кто – «трудимся»?

– Вероятно, во всех странах происходит одно и то же, – сказал Мак-Грегор.

– Боюсь, вашему гостю и впрямь нельзя здесь находиться, – напоминает он, нетерпеливо оглядываясь. – Джулия, вы не могли бы проводить джентльмена в фойе?

– Я.

– Он не мой гость, и он не будет ждать в фойе, – спокойно говорит Скарпетта.

Не мог же я ответить ему: «Мы с Троллем».

– Вы поработаете немножко в нашем посольстве и тогда убедитесь, что это именно так. Хотя в ряде случаев новые люди, повидимому, не лучше старых, – едко добавила она. – Так что выбирать, собственно, не из кого. Это в точности, как в вашем Иране. И на Балканах есть сторонники реформ, но кто они такие? Никогда не знаешь наверняка, откуда исходит реформа – от самого народа или от русских. Правда, я не вижу в этом большой разницы, если перемены действительно происходят. Разве вас, например, волнует то, что в вашем Азербайджане реформы, может быть, проводятся по инициативе русских?

– Извините? – Доктор Маркус поворачивает к ней сморщенное личико.

– Однако похвастать пока, разумеется, нечем?

Он и сам задавал себе этот вопрос и никогда не находил на него ответа. Наполовину этот ответ состоял в том, что ему не хотелось бы видеть посторонних в Иране; отчасти же он верил, что азербайджанцы и сами могли бы провести у себя реформы, но настоящего ответа так и не было.

– Мы вместе.

– Увы. И все же интуиция мне подсказывает, что она где-то рядом. Можно даже сказать, что я явственно ощущаю ее присутствие.

– Было бы лучше всего, – сказал он, – если б Иран обходился совсем без иностранцев.

– Все это – общие слова. А если конкретно?

– Возможно, вы не понимаете ситуацию…

– Пока в Иране есть нефть, – сказала она, – до тех пор там всегда будут иностранные влияния, так что вам остается только выбирать лучшее.

– Если конкретно, мне, кажется, удалось напасть на ее след.

Он подумал, что Кэтрин, может быть, права, но это ему не нравилось, и он промолчал.

– И теперь вы идете по следу?

– Возможно, не понимаю. Давайте поговорим. – Это не просьба.

– Я пришла спросить вас о профессоре Онегине, – сказала она.

– И теперь я иду по следу.

– Вы разыскали его?

– Гм… У меня складывается впечатление, что вы в большей степени писатель, нежели сыщик.

Докто Маркус почти вздрагивает, но выхода у него нет.

– Вы уверены, что он профессор? – спросила она.

– Смешно это слышать. – Причем, мне действительно было смешно. – В моих книгах нет ни одного выдуманного слова.

– Да, вполне уверен.

– Как бы там ни было, поторопитесь! На этом вашем бархатном побережье начинают убивать женщин… А вы с Адой уже встречались?

– Я позвонила в Московский университет, и единственный профессор Онегин, которого там знают, – это патологоанатом из Киева. Он не имеет никакого отношения к геологии. А вы знаете, в каком университете работает ваш Онегин?

– Очень хорошо, – неохотно соглашается он. – Заглянем на минутку в библиотеку.

– Пока нет.

Мак-Грегор отрицательно мотнул головой.

– Почему?

– Ты нас извинишь? – Кей улыбается Марино.

– Жаль, – сказала она. – А так едва ли вы его найдете. Может быть, вам лучше написать ответ в форме статьи и послать ее в один из русских геологических журналов?

– Из тактических соображений. Думаю было бы неправильно на этом этапе раскрывать себя.

– Без проблем. – Он входит в закуток к Джулии, берет со стола стопку фотографий и начинает просматривать их, будто игральные карты. Потом выщелкивает одну большим пальцем, как делает крупье в блэкджеке. – Знаете, почему наркодилеры не такие жирные, как, скажем, вы или я? – Он роняет фотографию на клавиатуру.

– Да, конечно, – сказал он,- но я еще не собрал достаточно новых данных, чтобы это получилось убедительно.

– На каком еще этапе?!… На этом этапе!… Действуйте энергичнее! Тем более, если Варвара и в самом деле там… Меня это убийство нервирует!

Джулия, довольно привлекательная, хотя и немного полноватая девушка лет двадцати пяти, никак не больше, смотрит на фотографию мускулистого черного парня, голого, как в первый день жизни. Парень лежит на прозекторском столе со вскрытой грудью. Органы уже удалены, за исключением одного, весьма заметного и, вероятно, самого жизненно важного, по крайней мере в ту пору, когда жизнь еще представляла для него какой-то интерес.

– Тогда что вам даст встреча с профессором?

– Какое убийство? – Я затаил дыхание.

– Что? – спрашивает она. – Вы меня подкалываете, да?

– Не знаю, но для начала я мог бы поспорить с ним. Когда он писал свою статью, у него было только краткое резюме моей работы. Я послал ему полный оттиск, но он ничего на это не ответил. Если бы я мог встретиться с ним, я думаю, мне удалось бы убедить его, что он ошибается.

– Ах, вы еще не читали утренних газет? Некую Эльзу Кук зарезали. Полоснули ножом по горлу у вас там в Лорет, в павильоне ужасов. Сегодня ночью. И, оказывается, это уже не первый случай.

– Серьезен, как сердечный приступ. – Марино подвигает стул и садится рядом, очень близко. – Видишь ли, дорогуша, количество жира соотносится с весом мозга. Посмотри на нас с тобой. Вечно в борьбе, а?

– А вы уверены, что не ошибаетесь сами? – Она опять дразнила его.

– Погодите, погодите, – запротестовал я. – Это какое-то недоразумение. Эльзу Кук не полоснули по горлу, ее закололи – проткнули ножом грудь, и прошло уже по меньшей мере недели две…

– Нет, кроме шуток. Вы взаправду думаете, что те, кто умнее, всегда полнеют?

– Конечно, я мог ошибиться, – сказал он. – Но не думаю.

– Не морочьте мне голову! Лучше возьмите утреннюю газету и прочтите!

– Святая истина. Вот почему нам с тобой приходится больше работать.

– Только не говорите, что вы соблюдаете одну из тех диет… Ну, когда можно есть все, что хочется, кроме белого.

– Хорошо, – согласился я.

– Тогда я его вам найду, – сказала она уходя. – Хотя бы для того, чтобы убедиться, так ли уж вы умны, как я предполагаю. – И Кэтрин ушла, оставив его в недоумении, почему же она не расхохоталась ему в лицо.

– И действуйте, действуйте! Я начинаю терять терпение!

– Точно, малышка. Ничего белого, кроме женщин. Возьмем, к примеру, меня, а? Был бы наркодилером, разве бы о чем-то думал? Жрал бы все подряд. «Туинкиз», «Мун пайз», белый хлеб, желе. Но тогда бы у меня и мозгов не было, верно? Подумай сама, всех этих наркобаронов убивают только потому, что они тупы, а тупы они потому, что у них нет жирка, потому что лопают белую дрянь.



– Хорошо, – словно попугай повторил я.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Он бросил трубку.

Их голоса и смех стихают, когда Скарпетта поворачивает в знакомый до мелочей коридор, застланный серой дорожкой с жестким ворсом, дорожкой, которую выбирала она сама, когда устраивалась на новом месте.



Черт бы побрал этот инвестиционный фонд «Цунами»! Не окажись он на моем пути, я бы сейчас был в состоянии самостоятельно продолжать поиски Симы. Перед глазами неожиданно возникла та фотография, и кровь снова застучала в жилах. Приходится выколачивать средства из этой обезьяны господина Галагана, чрезвычайного и полномочного посла. В то время когда весь Свазиленд упивается кофе за мой счет!

– Его присутствие абсолютно неуместно, – говорит доктор Маркус. – Одно из моих неукоснительных требований – это соблюдение приличий.

Я вернулся в номер.

– Какой-то дурак в Лондоне сует нам палки в колеса, – сказал Эссекс Мак-Грегору. – И если мы не получим сегодня разрешения вручить эту ноту, нам останется только уложить чемоданы и отправиться восвояси. Сегодня пятница, – продолжал он, – а под воскресенье из Лондона вообще трудно что-нибудь выжать. В понедельник будет уже поздно. Они, должно быть, собирают по этому поводу весь кабинет министров.

Стены обтерлись, репродукции Нормана Рокуэлла – Кей сама покупала их и вставляла в рамки – покосились, а две вообще отсутствуют. Проходя по коридору, Скарпетта заглядывает в открытые двери кабинетов, замечает неряшливые горки бумаг, разбросанные папки, сложные микроскопы, похожие на больших утомленных серых птиц, взгромоздившихся на заваленные хламом столы. Все эти картины и звуки тянутся к ней, как руки нуждающихся и забытых, и в глубине ее рождается ощущение утраты, и от этого ей так больно, как не было уже давно.

– Представляешь, эта дура – истинная Эльза Кук – не смогла придумать ничего лучшего, чем приехать на отдых в Лорет де Мар, – поделился я с фантомом. – Очевидно, тому, кто писал вчерашнюю записку, об этом было хорошо известно.

Глядя, как Эссекс расхаживает взад и вперед по комнате, Мак-Грегор и сам заразился его нетерпением.

– Теперь припоминаю. К сожалению, ничего хорошего. Печально известный Питер Марано. Да уж, репутацию он себе заработал…

– Тебе нужно немедленно с ней повидаться, – встрепенулся Тролль.

– Марино, – поправляет она.

– Это все из-за нашего проклятого посольства, Мак-Грегор, – сказал Эссекс. – Оно живет слишком изолированной жизнью, слишком поглощено собой. Пойдемте-ка, пройдемтесь по Москве. Хочу испробовать на себе воздействие этой культуры. Прокатимся на их подземке, или метро, как они его называют. Это нас освежит.

– Поздно, ее уже отправили в лучший из миров: вчера вечером в павильоне ужасов.

Поворот направо, и доктор Маркус открывает тяжелую деревянную дверь в библиотеку. Кей встречают медицинские книги и справочники, забытые на столах и вкривь и вкось, как пьяные, притулившиеся на полках. Огромный, в форме подковы, стол завален журналами, клочками бумаги, грязными чашками и даже коробками из-под пончиков. Она оглядывается, и сердце тяжело бухает в груди. Скарпетта сама спроектировала это прекрасное помещение и гордилась тем, что нашла для него фонды, потому что учебники и сама библиотека обходятся безумно дорого, а власти скупятся на выделение средств для учреждения, чьи пациенты уже мертвы. Взгляд ее задерживается на собрании «Невропатологии» Гринфилда и подборке обзоров судебной практики, попавших сюда из ее личной коллекции. Тома стоят не по порядку. Один – вверх ногами. Злость выпускает шипы.

– Говорил же я, что она имеет непосредственное отношение ко всей этой истории, говорил!

Он, очевидно, рассчитывал на комплименты. Но я воздержался. Вместо того, чтобы рассыпаться в комплиментах, я взял большое полотенце и отправился к бассейну. На зеленом газоне стояли белые пластмассовые шезлонги. Все они до единого были заняты курортниками. Наверное каждый второй держал в руках газету. «ЭЛЬЗА КУК» – пестрело повсюду – «ЭЛЬЗА КУК».

Кей переводит взгляд на доктора Маркуса.

Они дошли до станции метро на площади Революции, спустились вниз на переполненном эскалаторе и протиснулись сквозь толпу, нырявшую в узкие блиндированные двери. На первый поезд они не попали, и Эссекс стал расхаживать взад и вперед по платформе, рассматривая бронзовые статуи на фоне красного гранита. Он сказал Мак-Грегору, что гранит действительно хорош, а скульптуры плохи. Иностранцы сразу привлекли внимание пассажиров, но Эссекс бесцеремонно расхаживал среди них, помахивая тростью черного дерева, которую он прихватил в вестибюле посольства. Они проехали весь арбатский радиус, потом вернулись и, пройдя длинным мраморным туннелем, пересели на поезд, идущий до станции Сокол. Одна из облицованных мрамором станций привлекла внимание Эссекса, они в последнюю минуту выскочили из вагона, осмотрели ее и поехали дальше следующим поездом. Все это заняло у них почти два часа, и, наконец, Эссекс решил, что с него довольно.

– Эльза, ку-ку, – проговорил я.

– Думаю, нам стоит договориться об общих правилах.

– Вот теперь мне лучше, – сказал он, когда они вышли на улицу. – Необычное зрелище – подземка из мрамора. Это причудливо, но в этом чувствуется размах, как вы находите, Мак-Грегор?

Да, не мешало бы еще немного попрактиковаться с Троллем в испанском. В рамках разделения – или, если хотите, расслоения – сознания именно в его арсенале обнаружились недюжинные способности к языкам. Делился ими со мной он следующим образом: читал вслух какой-нибудь текст, подчеркивая артикуляцию, и ту же переводил. Страницы при этом, разумеется, перелистывал я сам. И не успеешь оглянуться, а кое-какие знания уже у тебя в голове. Поэтому и по-испански я уже кое как мог общаться. Но читать газеты мне было еще не под силу.

– Боже, Кей, что вы такое говорите? Какие еще общие правила? – спрашивает тот, пытаясь изобразить недоумение и досаду.

Мак-Грегор промолчал.

Невероятно. Откуда такой покровительственный тон? Откуда эта снисходительность? Он напоминает адвоката, не очень хорошего, старающегося слукавить, обмануть, ввести в заблуждение суд, сделать вид, что за ее спиной нет семнадцати лет работы, и обращающегося к ней, стоящей на месте свидетеля, намеренно оскорбительно – «мэм», «миссис» или «мисс» или, что хуже всего, «Кей».

Из-за очередной газеты неожиданно вынырнуло лицо рыжеволосой девчонки. Той, что подходила ко мне два дня назад на террасе.

– А теперь пойдемте домой и посмотрим, нет ли там каких новостей, – сказал Эссекс. Ему хотелось почувствовать, что хотя бы Мак-Грегор понимает, как его беспокоит молчание Лондона, но Мак-Грегор был, как всегда, безучастен и замкнут и даже несколько молчаливее, чем обычно. Эссексу это было неприятно, но он разрядил свое недовольство тем, что на обратном пути в посольство обогнал Мак-Грегора. Дрейк встретил их сообщением, что Лондон наконец ответил.

– Я чувствую, что мое присутствие здесь нежелательно… – начинает она.

– Как насчет сегодняшнего вечера?

– Нежелательно? Боюсь, не понимаю, что…

Эссекс прочел телеграмму в кабинете Дрейка и хлопнул себя по ляжке. Это была почти carte blanche – больше, чем он ожидал. Ему разрешалось действовать по своему усмотрению – написать ноту, настаивать на выполнении поставленных в ней требований и предпринимать любые шаги, которые он сочтет нужными, впрочем, с одной оговоркой: вручить ноту должен был Дрейк.

– Думаю, понимаете.

– Ну что ж, Френсис, – сказал Эссекс, – нота готова, и чем скорее мы ее вручим, тем лучше. Когда они примут нас?

Интересно, что она во мне нашла? Тоже мне, красавец-сердцеед! И все же приятно.

– Давайте не будем исходить из предположений.

– Это зависит от очень многих обстоятельств.

– Возможно, – уклончиво отозвался я.

– Для меня ясно одно, – сказал Эссекс. – Нота заставит их зашевелиться. Теперь мы сможем взяться за них как следует. Эссекс повел Мак-Грегора с собой в кабинет, и они собрали все нужные Эссексу бумаги в его портфель из тисненой кожи. Это была изящная вещь с инкрустацией в виде золотого шлема с перьями, и Эссекс с удовольствием следил, как бережно обращается с ней Мак-Грегор. – Это сумка посольского гонца XVI века, ее делал Гиберти по заказу Козимо Медичи. Она приносит мне счастье, Мак-Грегор.

– Пожалуйста, доктор Маркус, не перебивайте меня. Я вовсе не обязана здесь находиться. – Кей смотрит на захламленные столы и неполюбившиеся книги и думает, так ли он относится к собственным вещам. – Что, скажите мне, случилось с библиотекой?

– Вы сейчас куда-нибудь собираетесь? Можно, я составлю вам компанию?

Ему требуется некоторое время, чтобы понять, о чем речь, а когда озарение приходит, доктор Маркус сухо отвечает:

Эссекс потрогал тиснение на одном из углов.

Вообще-то, собирался я к Гойе. Но мне вовсе не улыбалось, чтобы из-за рыжей Аська настрогала из меня денер-кебаб. Поэтому я сказал, что никуда не собираюсь, бросил полотенце на газон и бухнулся в бассейн.

– Студенты. Были здесь сегодня. По-видимому, их не научили убирать за собой.

– Гиберти обычно работал в бронзе, но это одно из первых его изделий из тисненой кожи. Красиво, правда? Мне преподнес ее итальянский король за то, что я отказывался вести переговоры с Муссолини до тех пор, пока он не признает монархии. Вы поедете с нами к Молотову, – добавил Эссекс.

– Уже слыхал? – спросил Гойя, стоило мне появиться.

– Сильно же они изменились за пять лет, – сдержанно замечает Кей.

– О чем? – притворился я.

Мак-Грегор заинтересовался. – Почему же вручать ноту будет сэр Френсис? – спросил он.

– Возможно, вы неверно интерпретировали мое сегодняшнее настроение, – отвечает доктор Маркус тем же льстивым тоном, каким разговаривал накануне по телефону. – Допускаю, у меня много забот, но я рад, что вы отозвались на приглашение и приехали.

– Вручение ноты послом будет тонким намеком русским, что эта проблема ставится в связь со всем комплексом наших взаимоотношений. Дрейк как раз подходящий человек, не тревожьтесь.

– Ее убили снова. Я имею в виду Эльзу Кук.

– Радости я не заметила. – Скарпетта смотрит доктору в глаза, он же старательно избегает встречаться с ней взглядом. – Давайте с этого и начнем. Не я вам звонила. Вы позвонили мне. Почему? – Спросить надо было вчера, думает она. Еще вчера.

Мак-Грегор и не тревожился.

– Мне казалось, Кей, я объяснил это достаточно ясно. Вы опытный и весьма уважаемый специалист, известный консультант. – Прозвучало фальшиво и неискренне. Так говорят о том, кого втайне терпеть не могут.

– В данной ситуации лучше, чтобы это сделал он, – продолжал Эссекс.

– М-м-м… На сей раз настоящую?

– Мы незнакомы. Мы ни разу не встречались. Трудно поверить, что вы позвонили мне только потому, что я уважаемый специалист или известный консультант. – Скарпетта складывает руки на груди и думает, что поступила правильно, надев деловой темный костюм. – Я не играю в игры, доктор Маркус.

Мак-Грегора вовсе не нужно было в этом убеждать, но, повидимому, Эссексу хотелось убедить самого себя, что Дрейк подходящий человек.

– У меня определенно нет времени на игры. – Маскировка под сердечность отброшена, мелочность проступает в чертах лица как лезвие бритвы.

– Ничего не настоящую, ту же самую!

– Не уничтожайте Дрейка вашим молчаливым неодобрением, Мак-Грегор, – сказал Эссекс. – Его надо узнать поближе, он интересный человек. Вы, может быть, даже не подозреваете, что не кто иной, как Дрейк, направлял политику Форейн оффис в испанском вопросе в течение всей гражданской войны в Испании.

– Вам кто-то меня предложил? Вам приказали позвонить мне? – Она уже не сомневается, что здесь попахивает политикой.

– Я не знал этого.

Он бросает взгляд на дверь, не очень вежливо напоминая, что перед ней деловой человек, что у него восемь «случаев» и рабочее совещание. Или беспокоится, что их могут подслушивать?

Очевидно, глаза у меня полезли на лоб. Гойя извлек из-под стойки газету и показал мне фотографию… Не советую смотреть на подобные вещи перед едой. Кровищи же было! И потом, это ведь не наша районная газета, в которой и маму родную не узнать. Качество полиграфии, размеры, четкость… Ко всему прочему – цвет. И действительно, девчонка – та же. Воскресла из мертвых, чтобы снова отдать Б-гу душу! Сколько же у нее душ, черт побери?!

– Да, – пустился Эссекс в воспоминания. – Это он помог Форейн оффис понять Испанию и Франко. Дело, конечно, не в том, что Франко ему очень нравился. Нет, тут были и более важные соображения. Френсис знает, что Франко означает возврат Бурбонов. Для Англии, по его убеждению, необходимо, чтобы в южной и юго-западной Европе существовало сильное единовластие, и поэтому он тяготеет к королям и церкви. Он сам, знаете ли, католик и отчасти поэтому чувствует себя не на месте. С католицизмом тут далеко не уедешь. Чтобы осуществить свои дипломатические планы создания дружественного Англии мощного католического блока, ему следовало бы работать в католических странах Европы.

– Все это контрпродуктивно. Думаю, нам лучше отложить разговор.

– Разумеется, это были близнецы, – проговорил Гойя. – Не повезло мамаше: потерять сразу двух таких девчонок.

Эссекс внезапно повернулся к Мак-Грегору и сказал: – Знаете, Мак-Грегор, вы недостаточно интересуетесь людьми. Иначе вы сами спросили бы меня про Френсиса Дрейка. Я никогда не откажусь рассказать вам о людях, если это может помочь вам разобраться в них. А чтобы раскусить Френсиса, надо понять его католицизм, вот и все. Это определяет в нем не только религиозные убеждения и дипломатическую позицию, но и эстетические вкусы. Мне кажется, что Френсис просто случайно не избрал карьеры священнослужителя и сам этого не может себе простить. В свое время он был одним из виднейших авторитетов Оксфорда по истории папства и раскопал несколько очень важных документов об английской церкви донормандского периода. И что весьма странно, Френсис женился не на католичке. Его жена – дочь Клода Пинтота, соседа по имению, – хрупкая и молчаливая женщина. У них есть дочь, Антония, примерно ваших лет, Мак-Грегор, – сущий дьявол. Все, чем боги обделили ее родителей, они даровали Антонии. Это особа совершенно бесшабашная, настоящая язычница и притом необузданного нрава; живет она, должно быть, в грехе и пороке и наслаждается жизнью. Если бы Френсис привез ее с собой в Москву, она превратила бы его жизнь в ад и ославила бы его на весь город своими похождениями. Ну, а без нее ему здесь живется тихо и спокойно, хотя особенного удовольствия от этого он не испытывает.

– Хорошо. – Скарпетта поднимает кейс. – Меньше всего я хотела бы быть пешкой в чьих-то сомнительных забавах. Или сидеть полдня в библиотеке за чашкой кофе. Мое первое правило, доктор Маркус, таково: учреждение, которому требуется моя помощь, должно быть полностью для меня открыто.

– Какие-нибудь подробности сообщают?

Эссекс на минуту призадумался. – Френсис охотно вручит эту ноту. Это один из немногих дипломатических шагов, которые приносят удовлетворение сами по себе. По крайней мере, он даст нам сколько-нибудь действенное оружие против русских. Пойдемте наверх к Френсису и проглядим с ним документы. Не чувствуете ли вы теперь, Мак-Грегор, несколько больше доверия и уважения к нему? – с мягкой иронией спросил Эссекс.

Мак-Грегор улыбнулся, не зная, что сказать.

– Ты уже бывал в «Шоу ужасов»? Местная достопримечательность. С Фреди Крюгером и прочими симпатичными ребятами?

– Пока нет. Честно говоря, я не большой любитель…

– Во всяком случае, – вздохнул Эссекс, – интересно будет поглядеть, как отнесется ко всему этому Молотов. Не думаю, чтобы это ему понравилось.

– Ну, вот, там есть тринадцать различных павильонов. Это случилось в павильоне № 4 под названием «Хеловин». Смотрел фильм с тем же названием?

Но их принял не Молотов. На этот раз они попали к Вышинскому и вручили ноту ему.

Я отрицательно покачал головой.

Они явились в министерство иностранных дел, и Вышинский приветствовал их с таким видом, словно предвкушал удовольствие от предстоящей схватки. Эссексу он показался голодным львом, который добродушно встречает свою добычу. Это был человек плотного сложения; глаза его поблескивали бледном лице. В его сверкающей остроумием речи разящий юмор сменялся безжалостной иронией. Эссекс решил предоставить слово Дрейку, а самому наблюдать и слушать, чтобы убедиться, так ли умен Вышинский, как это кажется.