Но всё хорошо, что хорошо кончается. А эта глава нашей жизни уже позади — впереди новая. Ангел? Ну, пусть будет Ангел. Опасения он, конечно, вызывает, но не более того. Противник и противник, которого надо победить. А раз надо, то победим.

…которая разбилась о панелевоз! – добавлял я про себя. Меня буквально преследовал образ этой наполненной литературными шедеврами головы, разбившейся о панелевоз.

Помолчав немного, я достал из кармана полароидный снимок. Протянув его через сиденье, я постучал им по плечу Патрика.

– А с тобой он не советовался? – не желал я сдаваться. – Ты ведь как-то рассказывала, что он прислушивался к твоему мнению даже когда ты была еще ребенком.

— Посмотри.

* * *

– Мое время наступало позже, когда первый вариант текста уже был готов. Он давал мне его почитать, а потом мы спорили. И чаще всего он учитывал мои замечания, когда переписывал вещь набело. А на стадии написания чернового варианта он советовался исключительно с мамой.

Он взял фото и положил его перед собой на руль, чтобы разглядеть получше.

Ей нравилась игра, в которой я был Виктором Середой, а она – его супругой.

Командующий НЕРВ-Франция оказался невысоким худым улыбчивым мужчиной, с тёмными волосами с проседью и подвижным карими глазами. В отличие от большинства виденных на базе местных нервовцев он носил не песочный камуфляж, а чёрную рубашку с коротким рукавом и золотой окантовкой, на которой были нанесены знаки различия Конторы. Ну, и непременный чёрно-жёлтый клетчатый платок, которые, как оказалось, были здесь отличительной чертой нервовцев.

— О Боже, что с вами случилось? — спросил он.

– Мне хотелось бы с тобой посоветоваться, дорогая… Я задумал новый роман: об известном писателе, который сбежал на Запад. Писатель этот – человек свободолюбивый, которому претило выслуживаться перед партийными бонзами, оттого он и решился на столь отчаянный поступок. Но вот что интересно: на Западе у него не все сложилось так, как он себе представлял. Он даже пережил какое-то глубокое потрясение, в корне изменившее его судьбу. Сейчас очень важно определить, что это могло быть за потрясение? Ты несколько лет провела в Америке, дорогая. Я очень рассчитываю на твои идеи?

— Сэр, — коротко кивнула Мисато, первой входя в кабинет командующего.

— Я споткнулся о порог дома и расквасил себе лицо. Сломал нос и зуб, чуть не раскроил череп. В «неотложке» мне сделали снимок на память.

Момина в задумчивости хмурила брови:

— На память? О чем?

— О, мадмуазель Кацураги! — поднялся с места генерал, делая приглашающий жест рукой. — Прошу, присаживайтесь. Передайте мою искреннюю благодарность Икари за то, что он столь быстро откликнулся на мою просьбу!

– Ну, во-первых, на Западе практически не существует демократии в том виде, в каком ее представляем себе мы. Да, демократия – это не тоталитаризм, в демократических странах человек все же может рассчитывать на некоторое снисхождение. Но до вполне определенных пределов. Даже в странах демократии богатым позволено куда больше, нежели всем остальным. Вспомним хотя бы дело Симпсона. Что позволено Цезарю, не позволено волу. Демократия – это когда бедным брошена кость, но не более того. Тогда как в странах тоталитаризма о кости никто и не помышляет. Во-вторых, на Западе – об этом уже много писали – девальвируются духовные ценности. Видимо, культура, лишенная купюр, не может быть эффективной. То, к чему доступ открыт, теряет притягательную силу. Требуется ограничение средств, чтобы душа трудилась. То же самое, кстати, сейчас происходит и у нас. К тому же самое важное для них – величина счета в банке. А он только тем и хорош, что позволяет своим владельцам жить слаще. На душу не оказывает благотворного воздействия, только на желудок. И, наконец, Запад не менее вероломен, нежели Восток. Все без устали твердят о принципах демократии, но это лишь красивые словечки. В политике властвует принцип национальных стратегических интересов. Хочешь пример?

— За минуту до падения я вышел из машины, на которой вез свою одиннадцатилетнюю дочь. В то время я ежедневно принимал по триста двадцать миллиграмм оксиконтина. Собственно, с этого начиналось мое утро, вернее, день, потому что вставал я к обеду.

— Это наша работа, сэр, — ввернула дежурную фразу майор, присаживая за длинный Т-образный стол.

– Конечно.

Я помолчал, чтобы он как следует усвоил информацию.

— О, а ты, Синдзи, верно? — обратился Дюбуа ко мне. — Я ведь могу тебя так называть?

– Несколько лет назад в Алжире проходили демократические выборы, на которых побеждали исламские фундаменталисты. Видя это, правящая партия прервала выборы, что повлекло за собой взрыв исламского терроризма. Ты когда-нибудь слышал о том, чтобы Запад осудил действия алжирских властей, грубо нарушивших принципы демократии?

— Ты говоришь, что сделал глупость, Патрик? А как назвать то, что я вез свою дочку, по уши нагрузившись героином? — Я покачал головой. — С прошлым ничего нельзя поделать, Патрик. Его надо просто помнить.

— Конечно, сэр, — вежливо кивнул я, присаживая рядом с командиром.

– Нет. – Честно говоря, об Алжире я знал только то, что в свое время его воздушные просторы бороздил самолет Антуана де Сент-Экзюпери.

Хенсон внимательно смотрел на меня в зеркало.

— Знаешь, а ты здорово похож на своего отца, — продолжал француз. — И…

– А в гневных осуждениях актов терроризма с участием алжирских фундаменталистов недостатка, по-моему, не было. Ты можешь назвать хотя бы одного западного политика, способного внушить доверие?

— Я собираюсь помочь тебе в суде, — продолжил я. — Но остальное зависит от тебя. Тебе будет очень нелегко. Впрочем, ты уже понял.

Где-то в коридоре послышался непонятный шум и сдавленные крики, а затем в кабинет невозмутимо вошла Габриэлла, встала около стены и поправила ремень висящей у неё за спиной винтовки. Спустя пару секунд в дверях появился молодой парень — адъютант генерала, что сидел в приёмной. В настоящий момент он слегка пошатывался, а на его левой скуле отчётливо наливался синяк.

– Мадлен Олбрайт! – тут же выпалил я.

Он кивнул.

— Мой генерал… — выдавил адъютант. — Я пытался её остановить, но…

– Мадлен Олбрайт? – Момина удивленно пожала плечами.

— Так или иначе, я вижу в твоем деле луч надежды. Нечто такое, чего не видел Джерри Винсент.

— Это унтер-офицер Ферраро — она сопровождает нас и охраняет, — поспешила вмешаться Мисато, глядя как при виде вошедшей в кабинет вооружённой девушки, рука Дюбуа моментально метнулась к пистолету на поясе.

– А говорила, что совершенно не ориентируешься в нынешней обстановке.

— И что же?

— Если так, то… — командующий слегка расслабился, но лишь немного. Руки от пистолета он так и не отнял. — Ваша прелестная сотрудница, конечно же, может остаться, но вы правда считаете, что ей необходимо иметь при себе столько оружия?

– Так ведь это все тоже из книг, тоже из книг. Современная американская литература. Гор Видал, к примеру.

— Ожерелье жертвы было куплено ее мужем. Его зовут Роджер Воглер, он поддерживает избирательные кампании многих важных людей в нашем округе.

Столько — это сколько? У Габри всего-то \"клерон\" за спиной и \"микро-узи\" с \"зиг-зауэром\" на поясе…

К сожалению, я не видел, как можно воспользоваться этими сведениями. Поскольку, если послушать ее, то выходило, что Ловчев вознамерился усовершенствовать мир демократии, наводнив его ЛСД, героином и кокаином.

— Ну да, он крутой политикан. Мандолина мне рассказывала. Устраивает благотворительные акции и все такое.

— Считаю, сэр, — ответила Кацураги.

— Если бриллианты в ожерелье — подделка, то Воглер не захочет доводить дело до суда. Особенно если его жена не в курсе.

Напоследок я попытался выклянчить у нее что-нибудь из ее переводов. Я жаждал первым прочесть по-русски какой-нибудь шедевр, вкусив его из рук любовницы. Человеку – этой редкой сволочи – всегда мало. Момина обслужила меня по первому классу, а теперь я желал, чтобы она обслужила меня по высшему. Для этого требовались не только сэндвичи и апельсиновый сок (о сексе я уже не говорю), но и эксклюзивные переводы. Однако она проявила непреклонность: и Набоков, и Башевис Зингер обладают мощной аурой, и это может расстроить во мне нужные регистры. Потом, после окончания романа – сколько угодно.

— Вы не доверяете нашей охране? — слегка приподнял бровь француз.

— Но как он это сделает?

Словом, она ведь тоже была человеком, а стало быть – такой же редкой сволочью, как и я. В этом смысле все друг друга стоят.

— Не доверяю, сэр, — ровным голосом произнесла девушка.

— Воглер — спонсор. На его деньги избраны по меньшей мере четыре члена окружного совета. Окружной совет контролирует бюджет окружной прокуратуры. А прокуратура занимается твоим делом. Как видишь, все взаимосвязано. Если Воглер решит вмешаться, то можно не сомневаться, что у него все получится.

– Ты хочешь сыграть на мне „Предвкушение Америки\" словно на аккордеоне! – проговорил я сквозь зубы.

— Правильно, — неожиданно кивнул генерал. — Я тоже им не слишком доверяю в свете последних… Жан, дружище, закрой дверь и возвращайся на пост. Хотя нет, лучше попроси, чтобы Анри тебя сменил, а сам забеги в лазарет.

Хенсон кивнул. Он тоже увидел луч надежды.

Окрыленный этим открытием, я и отправился домой.



— Держи, — Габриэлла вытащила из-за спины вороненую \"берету-92\" и протянула её адъютанту. — Больше на меня её не наставляй. Тех двоих тоже можешь с собой в больничку захватить.

На скамеечке рядом с нашим подъездом восседал алкоголик Стеценко. На сей раз он был в мятом но относительно чистом костюме и даже вроде побритый. Я присел рядом.

— Я так понимаю, что парни из моей охраны сейчас в отключке, — усмехнулся француз. — Хотя они из сенегальских стрелков, что само по себе… Мадмуазель, переходите ко мне — я дам вам офицерский патент и удвою жалованье.

– Завязали, Эдуард Евгеньевич?

— Меня это не интересует, сэр, — равнодушно бросила итальянка.

– Черта с два! – с вызовом проговорил он. – Ну, чего в мире творится?

— Что ж, стоило хотя бы попытаться… Кстати, примите моё восхищение, госпожа майор — ваша команда сработала не хуже спецназа во вчерашнем боестолкновении.

Как-то в детстве мне попался фантастический рассказ про капитана Мар Дона, называвшийся „Путь „Таиры\" долог\". Его космический корабль „Таира\" сбился с курса и прокладывал себе путь вслепую сквозь ледяные просторы Вселенной. Оставалась единственная надежда: когда-нибудь случайно оказаться вблизи обитаемых миров. Наличие разумной жизни на какой-либо из планет смогли бы зафиксировать роботы. И капитан Мар Дон заморозил себя в специальной капсуле до лучших времен. Но капсула была запрограммирована таким образом, что раз в тысячу лет капитан на одни сутки просыпался. Принимал у роботов отчет о прошедшем тысячелетии, выяснял, что разумная жизнь еще не повстречалась, копался в небольшом огороде своего ностальгического отсека, и снова впадал в анабиоз на последующее тысячелетие.

— Спасибо, сэр, — кивнула Мисато. — Есть какая-нибудь информация о нападении?

Стеценко чем-то напоминал мне этого капитана, поэтому мысленно я окрестил его Маз Доном. Маз Дон тоже отключался на длительное время, правда использовал для этого не капсулу а алкоголь. А затем выныривал на какое-то мгновение и интересовался, что слышно. Не достиг ли наш безумный корабль царства Разума? Не достиг, – и капитан Маз Дон снова впадал в алкогольное небытие.

— Немного, — слегка поморщился француз. — В основном это были местные туареги, но среди них имелось немало иностранных инструкторов и командиров. Даже европейцы. В отличии от основной массы напавших, были очень хорошо подготовлены и оснащены. Я бы даже сказал, что оснащены и подготовлены куда лучше наших солдат. Навели помехи по всем диапазонам и обрубили связь с вашей колонной, применив неизвестную нам аппаратуру. Выбили головное и фланговое охранение, сбили вертушки, а сами в основном отступили, оставив вас на растерзание туарегов. Но вообще в этом деле слишком много странностей. Говорю, как человек, который четверть века охотится на таких повстанцев и сам иногда влезающий в их шкуру. Кроме нападения на вашу колонну ещё несколько групп атаковали нашу базу и несколько опорных пунктов вдоль плато… Один из них был полностью уничтожен.

В прошлой своей жизни – до перестройки – Эдуард Евгеньевич был кандидатом технических наук, деканом факультета в инженерно-экономическом институте. Потом выяснилось, что институт этот на хрен никому не нужен, и его расформировали. Стеценко взяли рядовым преподавателем в университет, но это было равносильно тому, что он пристроил свою трудовую книжку, поскольку денег на зарплату в университете все равно не было. И у кандидата наук Стеценко не оставалось другого выхода как выйти из бизнеса.

— Просто акции устрашения? — скептически нахмурилась Кацураги. — Что-то многовато народа для такого пригнали. Плюс, нормально обученных бойцов в виде смертников никто использовать не будет…

Я как-то поинтересовался, где ему удается находить деньги на спиртное. Он ответил, что главное – наскрести на первую бутылку. А далее он уже и не помнит ничего. И, глядишь, – пары месяцев как ни бывало. Я вывел его в своем незаконченном романе „Эвтаназия\". Не в образе того персонажа, из памяти которого гипнотизер стирает все личностные данные, тем самым практически убивая его – помните? – а в образе его отца. Потом они случайно встречаются вот так вот на скамеечке и не узнают друг друга.

— Вы всё верно говорите, мадмуазель, но тем не менее… К сожалению, наши доблестные лётчики слишком уж постарались и когда прибыли, то от души прошлись по отступавшим повстанцам. Пленных удалось взять немного, а из командования- так и вообще никого. Впрочем, это уже дело армии и жандармерии, а не наше.

Стеценко попросил закурить, и я угостил его папиросой.

— Да, перейдём лучше к Ангелу. Надеюсь, по нему у вас есть какая-нибудь новая информация?

Пока мне нечем порадовать его: к разумной жизни мы не приблизились ни на пядь.

— Кое-что есть, да… — с улыбкой прищурился Дюбуа. — За прошедшее время мы провели кое-какую разведку… Ангел не покидает каверну и не преследует тех, кто покидает её пределы. Между тем сейчас он атакует любой подозрительный предмет, появляющийся в поле его зрения.



— И каковы же критерии подозрительности? — поинтересовалась майор.

В коридоре меня дожидалась Виточка Сердюк. Видимо, увидела из окна, что я беседую со Стеценко.

– Хотите, что-то покажу? – спросила она.

— Ангел крайне болезненно реагирует на любого рода направленное излучение, будь то тепловое или рентгеновское. Также он открывает огонь при попытке выйти в радиоэфир или при обнаружении людей. Мы пробовали обстрелять этого мерзавца, но тоже без толку. Противотанковые ракеты его силовую броню не пробили, \"экзосеты\" просто не увидели цели, а экспериментальный телетанк сделал лишь три выстрела, после чего был сожжён.

– Да не стоит – настороженно отозвался я.

— В каком из диапазонов его можно заметить? — подключился я.

Небось, подцепила себе на пуп какую-нибудь очередную гирю. А это – зрелище не для слабонервных.

— Похоже, что только в оптическом, — ответил Дюбуа. — Но и это затруднительно, потому что сукин сын покрыт бронёй чёрного цвета.

– Вот, – она протянула мне компакт-диск, на котором гордо светилось слово „Терминатор\".

— Что с вооружением для Евы?

– Ты мне уже впустила одного терминатора, хватит, – сказал я. – С трудом удалось его детерминировать. Достаточно!

— Увы, но у нас в запасе только тестовые образцы, предоставленные институтом ФАУСТ для испытаний. Есть две винтовки, нечто вроде автоматического пистолета, ракетный лаунчер и некоторое количество холодного оружия…

– Но это фирменный диск, – запротестовала она. – Здесь вирусов быть не может.

— Пистолет и меч могут пригодиться, — немного подумав, решил я. — Что-нибудь из навесного?

Я заколебался.

— Сожалею, но нет… — развёл руками генерал.

– Все равно, мне сейчас не до этого.

— Работы по активации Евы идут в штатном режиме? — поинтересовалась Кацураги.

Ну его к аллаху! Момина не переживет, если ей придется реанимировать компьютер еще раз.

— Да, мы обеспечили мсье Шигеру всем, что он запросил.

Внезапно отворилась дверь комнаты-музея летчика Волкогонова, из которой посыпались старички, увешанные орденами и медалями. Поздоровавшись, они в сопровождении экскурсовода проследовали к Кузьмичу. Пока они входили, я успел разглядеть накрытый стол. Слава Богу, Кузьмичу есть чем попотчевать гостей. Я кинулся к себе в комнату и припер бутылку „Камю\". В этот момент как раз появились Сердюки с сыном – вернулись с очередного марш-броска к своему недостроенному жилищу. Я всучил коньяк Антону с просьбой занести ее Кузьмичу.

— Отлично. Тогда, если не будет никаких форс-мажоров, то к девяти часам вечера мы начнём операцию.

Антон был в своей курсантской форме, и мне показалось более уместным, если среди ветеранов появится именно он. Откуда им знать, с какой целью родители запихнули его в военное училище. Дело в том, что в списке их родственников значился один весьма влиятельный генерал-майор. И Сердюки рассчитывали, что он пристроит Антона в тепленькое местечко, и тому не придется воевать в Чечне, Таджикистане или какой-нибудь еще горячей точке. То есть, офицерство должно было удержать его в стороне от грядущих военных кампаний.

— Разумно ли это? — спросил Дюбуа. — Вы только вчера вышли из боя, ваши люди устали, так не лучше ли выждать день или два, чтобы собраться с силами? Ангел ведёт себя достаточно спокойно, так что спешка может быть нежелательно…

Я заперся у себя.

— Увы, но у нас цейтнот, — ответила Мисато. — У вас нет необходимого оборудования, чтобы держать Евангелион активированным длительное время. Да и, несмотря на расчеты наших аналитиков, атака очередного ангела на Токио-3 может произойти в любой момент, так что нам нельзя задерживаться.

Ну что, брат Ловчев, приступим? Займемся тобой вплотную? Что же там, брат, стряслось-то с тобой, в этой благословенной Америке? „Амэуыка, Амэуыка…\", как поется в известной песне. Ты, брат Ловчев, – дитя войны. Если бы не война, тебя бы и на свете-то никогда не было. Стоп! В начале второй части упоминается о том, что на некий остров Брунео высаживается американский морской десант. И все – чики-тики, несмотря на яростное сопротивление кубинцев. Что из этого следует? Кубинцы – морские пехотинцы… Куба выводит свои войска в инКУБАторе… Не мог же Середа включить этот эпизод без какого-то заднего умысла. Если в итоге выяснится, что в основе романа лежит политика, то я – пас, пусть даже меня Момина четвертует. Но на Середу что-то не похоже, не того он поля ягода, чтобы распространяться на политические темы. Он ведь даже до перестройки умудрялся держаться вдали от политики и идеологии. За что я его и уважаю. И не только я.

— Что ж, в таком случае пожелаю нам всем удачи и благоприятнейшего разрешения этого кризиса. Если что — мы готовы оказать вам любую посильную помощь.

— Благодарю, генерал, — майор поднялась с места. Примеру командира последовал и я. — Мы будем держать вас в курсе событий.

Тогда при чем тут десант? Возможно, на острове процветало производство наркотиков, и американцы решили прихлопнуть осиное гнездо? Стоп! А вдруг кто-то из родственников Ловчева – его братьев и сестер – в действительности выжил? Только родители его вернулись на родину, а они – нет. И Ловчев неожиданно столкнулся с ними в Америке. А далее возможны два варианта: родителям было известно об этом, но они скрывали. Или им ничего не было известно, и они искренне считали всех погибшими. А далее – снова два варианта: между Ловчевым и родственниками устанавливаются близкие отношения. Но те связаны с наркомафией и втягивают в этот бизнес писателя, соблазняя его собственным островом, самолетами, пароходами и прочими атрибутами пещеры экстра-класса. Или отношения категорически не складываются…

— …Не особо понял смысла, зачем этот француз нас к себе вызывал, — произнёс я, когда мы вышли из главного административного корпуса и направились к полевому ангару с Ноль-первым.

Белиберда какая-то! Бред! Срочно требуется свежая идея.

— Да как обычно, — хмыкнула Кацураги. — Из вежливости и в дипломатических целях. Дескать, как они нам тут рады и готовы помочь всем необходимым… И в случае удачи присвоить все лавры себе, а в случае провала — всё свалить на нас. Потому как хоть формально мы и должны подчиняться этому Дюбуа, но на деле это независимая операция НЕРВ-Япония.

Я включил компьютер и попробовал накропать что-нибудь в стиле Виктора Середы. В надежде, что хотя бы тут больших проблем не возникнет. Куда там! Меня поджидало глубокое разочарование. Нужно было научиться придавать тексту оттенок багрянца, как у Середы, а оттенок этот не появлялся. Я ведь уже упоминал, что багрянец – вроде фирменного его знака. Без него, при всей схожести языка и стиля об успехе нечего было и помышлять. Видимо, существовал какой-то особый способ плавки, при котором текст приобретал именно этот оттенок.

— Да уж… По предстоящему сражению мысли есть?

Я промучился с сюжетом и стилем два дня. Все впустую. Вероятно я бы мучился так и дальше, если бы в ход событий снова не вмешалась Момина.

— Вряд ли я теперь в данном вопросе более компетентна, чем ты, — рассмеялась девушка. — В конце-концов опыт реального боя в Еве больше всё-таки у тебя.

Она без стука ворвалась в комнату и уставилась на меня.

— Габриэлла, ну хоть ты меня не бросай! — взмолился я, обращаясь к идущей левее и чуть позади меня итальянки.

Я замер, словно кролик под взглядом удава. Что-то в ней было не то. Волосы! Она обрезала косу. Теперь она выглядела не такой уж юной, но новая прическа тоже была ей к лицу.

— Думаю, это будет что-то вроде крысиной войны, — немного подумав, ответила Ферраро. — Темно, тесно и бой один на один. Так что не бери с собой особо крупногабаритного оружия. Нож, пистолет, встроенное — то, что нужно.

На носу моем были нахлобучены битловки – я как раз упражнялся в стилистике.

— Там, где сидит Ангел, простора хватает, — возразила Мисато. — Главное — вылезти из этой крысиной норы быстрее, чем эта тварь очухается и откроет огонь.

– В чем дело? – поинтересовался я.

— Нужна качественная дымовая завеса, — добавил я. — Не знаю, на что реагирует Тикаил, но забить оптический, инфракрасный и ультрафиолетовый диапазон будет нелишне. Надымить, быстро выскочить, сократить дистанцию и сойтись с гадом врукопашную.

– Пишешь?

– Пытаюсь.

— Не забывай, у него копьё с функцией бластера.

– Ну и как успехи? Что-то я не получила пока ни одной твоей дискеты.

— Не забываю. Поэтому и нелишне будет взять с собой второй меч, а то с Израфиилом мой клинок сломался в середине боя, не выдержав нагрузок.

– Так файлов нет – ничего не выходит. Не на ту лошадку ты, видимо, поставила. А что случилось?

— Доктор Акаги просила тебе напомнить, чтобы ты постарался предоставить более-менее целую тушку Тикаила, — с лёгким весельем в голосе произнесла Габриэлла.

Она прошлась по комнате, машинально взяв в руки одну из книг с моей самодельной полки.

— Я извиняюсь, но на день рождения я подарю доктору Акаги губозакаточную машинку, — буркнул я, вызвав взрыв хохота со стороны Кацураги. — Её требования становятся всё более и более наглыми. Скоро, наверное, она даст мне вагон скотча и заставит взять следующего Ангела в плен для опытов!

– Даже от тебя я этого не ожидала, – сказала Момина. – Наградить меня венерическим заболеванием… Это уже слишком.

— Ты только ей про скотч не говори, а то ещё действительно что-нибудь придумает, — со смехом произнесла Мисато.

– Не может быть! – От неожиданности я подпрыгнул на стуле.

— Хмм… — задумался я. — А ведь интересная идея… Создать быстрозастывающий состав на основе супербакелита или сверхпрочную ловчую сеть, чтобы обездвиживать Ангелов… И, например, снарядить боеголовку крылатой ракеты ёмкостью с бакелитом, а вместо детонатора вкрутить капсулу с каким-нибудь ингибитором… А сеть сплести из сверхпрочных моноволокон, из которых делают оплётку контактного кабеля…

– Я уже прошла обследование. – Она закрыла рот рукой и рассмеялась. – Можешь себе вообразить такую комбинацию: я и трихомониаз?

— Начинааается… В такие моменты кажется, будто тебя в полнолуние укусил какой-то безумный учёный.

Ева! – мелькнуло у меня в голове. Сука! А я и не подозревал, что она наделила меня трихомониазом.

— Акаги, что ли? — насмешливо поинтересовался я. — Тогда ещё неплохо бы предположить, что меня укусил какой-то безумный военный… Ну, типа тебя, командир. А нет, у меня же нет привычки разводить беспорядок на вверенной мне территории.

– Тоже мне, венерическое заболевание, – рявкнул я, глядя, впрочем, в компьютер. – Трихомониаз – не сифилис.

— Молчать, маленькое недоразумение!

– Во-первых, не кричи. Гордиться тут особенно нечем. А во-вторых… Так ты знал?! – В ее глазах блеснули дальние еще пока сполохи.

— Когда я вырасту и стану большим и бородатым, как отец, то буду называть так тебя, командир.

– Ни хрена я не знал. – Теперь я орал почти шепотом. Со стороны, наверное, это напоминало испорченный динамик. – Просто я констатирую факт: трихомониаз – не сифилис, и даже не гонорея.

— Ух ты, какие мы злопамятные-то, оказывается!

– Так может тебе еще спасибо сказать?

— Я не злопамятный, — скромно ответил я. — Просто я злой и память у меня хорошая… Шучу, шучу!..

Я вызвал на экране нужное окошко и набрал в нем слово „трихомониаз\". „Кирилл и Мефодий\" тут же бросились мне на выручку: „ТРИХОМОНОЗ (трихомониаз), инфекционное заболевание человека и животных, преимущественно крупного рогатого скота; вызывается трихомонадами. Заражение человека – преимущественно половым путем. Проявляется воспалением слизистых оболочек мочеполовых путей (жжение, зуд, пенистые или гнойные выделения), у животных, кроме того, абортами.\"

— Кстати, Мисато, — подала голос Габриэлла. — Что нам следует написать в рапорте о вчерашнем происшествии?

– Нет, ты просто прелесть, – сказала Момина. – В тебе столько детской непосредственности. Впрочем, стоило чего-то подобного ожидать, ведь ты родился в год „Лолиты\".

— А что ты имеешь в виду? — слегка прищурилась майор, бросая взгляд на итальянку.

– Когда-когда я родился? – переспросил я. – В год „Лолиты\"? Ну, извини.

— Генриха Орё, — спокойно ответила Ферраро. — Это ведь действительно был он.

– „Лолита\" была написана как раз в 1955 году.

— А ты сама как думаешь?

– Угораздило же меня.

— Лично я думаю, что лучше это не афишировать… — слегка задумчиво произнёс я. — Всё-таки знакомство главы оперативного отдела НЕРВ и международного террориста номер один…

Она бросила книгу на кровать, прошлась к двери и обратно и по пути цапнула еще одну книгу с полки. Эдак она мне все книги перекидает на кровать, подумал я. Моим вниманием сейчас целиком завладело именно это обстоятельство.

— Мы не знакомы! — моментально вскинулась Кацураги.

– Впервые переспать с мужчиной в возрасте двадцати восьми лет и тут же напороться на венерическое заболевание. Чем не плата за целомудрие! „Не мудрствуй цело\", как написано у тебя в „Еще раз „фак\"!\" „Мудрствуй частично.\" Пошлость, конечно, беспросветная, но какая поразительная правда жизни! Адка путается с мужиками с пятнадцати лет – и ничего.

— Нда? А вот мне показалось, что в таком тоне можно обращаться лишь к старой и хорошей знакомой…

Вот тебе на – меня уже цитируют. Правда, повод не самый подходящий, но все равно – делаю карьеру.

— Синдзи, — серьёзно произнесла Мисато. — Я много всякой фигни в своей жизни делала, но с такими ублюдками никогда не водилась. Жизнью клянусь. Ты мне веришь?

– Прости, – сказал я, вытянувшись во фрунт, – этого больше не повторится.

— Да я-то тебе верю… Но ведь там не только мы тогда всё это слышали — как бы это боком не вышло…

– Конечно, не повторится. Это уж я тебе обещаю. А теперь собирайся, милый, я за тобой. Нас с нетерпением дожидаются в вендиспансере.

— О\'Брайан и Шигеру — люди надёжные, — произнесла итальянка. — Думаю, с ними проблем не будет. Французский контингент… Вряд ли среди них много знатоков японского.



— Чёрт, а ведь верно! — воскликнула Кацураги. — А я ведь только сейчас сообразила, что он с нами тогда на японском разговаривал! Ну, Генрих!.. Кто бы ты ни был на самом деле…

Помещение вендиспансера здорово смахивало на нашу квартиру. Тот же коридор с тусклой лампочкой, такие же обшарпанные стены и массивные двери. Разве что комнаты-музея летчика Волкогонова здесь не было. Ну и в свою очередь ко мне тут тоже отнеслись как к родному. А вот на Момину уставились словно на привидение.

— Странно всё это… — задумчиво произнесла Ферраро. — Учитывая репутацию этого господина, я не удивлюсь, если все эти нападения были всего лишь прикрытием для того, чтобы Генрих смог что-то провернуть…

В регистратуре я предъявил паспорт.

— А ведь у него тогда был грузовик, — вспомнил я. — И двигался он откуда-то со стороны юга, со стороны…

– Привели, голубчика? – улыбнулась тетенька, которая была почему-то в зеленом халате. Она с бешенной скоростью принялась что-то строчить на потрепанном листке бумаги. – Его тоже к Руслану Ивановичу в кабинет номер три, болезного.

— Плато Тадемаит, — кивнула Мисато. — Согласна, что-то тут явно нечисто.

Мы сели на скрипучие откидные стулья и погрузились в ожидание.

— Что там у нас Н.О.Д. декларирует?.. Очищение планеты от неверных путём проведения Третьего Удара и уничтожения всех, кто препятствует его осуществлению…

– Стыдобища какая, – проговорила Момина, улыбаясь.

— Нет, наплодилось, конечно, за последние годы всяких сектантов, но чтобы такое…

– Прости, – заладил я.

— Простые сектанты до такого уровня никогда не дотянутся, — уронила Габриэлла. — За ними явно кто-то стоит. Кто-то очень влиятельный и богатый — страна или транснациональная корпорация…

– Бог простит.

— Согласно правилам составления теорий мировых заговоров, — менторским тоном произнёс я. — На роль кукловодов традиционно назначаются либо масоны, либо США, либо евреи…

Публика здесь собралась самая разнообразная: в смысле возраста – от среднего школьного до весьма преклонного. Одного дедушку в джинсах можно было только поздравить с тем, что он еще в состоянии иметь подобные заболевания. В смысле одежды опять же – от откровенных лохмотьев до „Келвина Кляйна\" („Кляйна по Келвину\", как было написано в недавно упомянутом романе „Еще раз „фак\"!\") И лица – пестрые, различных национальностей. Тем не менее что-то неуловимое их все же объединяло: какая-то особенная замутненность взгляда, что ли.

— Вот же людям делать нечего — такой дурью маются!..

– Как ты только решилась прийти сюда одна? – сказал я Моминой. – Ты – мужественная женщина.

— Ходатайство, которое я сейчас составляю, позволит нам пригласить независимого эксперта и провести оценку вещественных доказательств — точнее, ожерелья. Слово «оценка» иногда способно творить чудеса. Все, что нам останется, это сидеть и ждать последствий.

– Не совсем так, – возразила она. – Скорее я – стоик.

— Компромиссный вариант — жидомассоны из США.

– Прости.

— Ну, их к чёрту всех, — поморщилась Кацураги. — Не люблю я все эти дебри…

— Мы поедем в суд и подадим ходатайство?

– Я даже не пытаюсь выяснить, от какой стервозы это благоприобретение, поскольку уверена, что ты и сам об этом понятия не имеешь.

— Мисато, а можно задать вам вопрос?

— Нет, я напишу его на компьютере и отправлю по электронной почте.

Наконец, подошла наша очередь, и мы гуськом – я вслед за Моминой – ступили в кабинет. Руслан Иванович внешне напоминал французского киноактера Пьера Ришара. Такие же лохмы и очки. Он провел меня за ширму и взял анализ крови, потом в соседней комнате заставил сдать анализ мочи. Он тоже щеголял в халате зеленого цвета. Видимо, вендиспансеру недавно перепала гуманитарная помощь от какого-нибудь американского или западноевропейского госпиталя.

— Конечно, Габриэлла. Что за вопрос?

— Круто!

– Безусловно, вам бы хотелось побыстрее от всего этого избавиться? – обратился он к Моминой.

— В прошедшем бою… Ты продемонстрировала отличную боевую подготовку. На уровне, как минимум, не ниже большинства армейских спецподразделений. Если не секрет, то где именно ты служила?

— Преимущества Интернета.

– О чем речь, – ответила та.

— Спасибо, мистер Холлер.

— Кстати, да, — оживился. — Тоже давно хотел задать этот вопрос, но что-то всё не решался…

— Не за что, Патрик. А теперь верни мне фото.

Меня он не спрашивал. Вероятно, я производил впечатление человека, которому нравится растягивать удовольствие. По-моему, Руслан Иванович был шокирован. Видимо в его представлении Моминой соответствовал самец несколько иной наружности. А она приволокла какого-то непонятного урода. Небось для себя Руслан Иванович шашни с подобными девицами относил к области наиболее изощренных сексуальных фантазий.

Он протянул мне снимок через плечо, и я взглянул на фото. Нос у меня торчал куда-то набок, губа неестественно раздулась. На лбу чернела кровавая ссадина. Но хуже всего были глаза — пустые, мутные, тупо вытаращенные в камеру. Ниже этого я никогда не падал.

– Тогда придется проколоть вас одним немецким препаратиком. Но, разумеется, не бесплатно, – сказал он.

— Да были места…

Я аккуратно убрал фотографию в карман.

– Я заплачу, – сказал я.

— Только не говори, что в штабе писарем служила — ни за что не поверю!

Следующие пятнадцать минут мы провели в молчании; я написал ходатайство, подключился к Интернету и отправил его в суд. Это был сильный удар по обвинению, и я чувствовал заслуженное удовлетворение. «Лимузинный адвокат» вышел на тропу войны. Одинокий Рейнджер снова в седле.

– За обоих? – с сомнением посмотрел он на меня.

— Хорошо, — улыбнулась девушка. — Такого говорить не буду. Где служила?.. Сначала в учебке чёрт меня дёрнул не пойти, как другие девчонки в операторы ЗРК, РЛС или связистки, а записаться в механики-водители. Нас там на весь взвод три таких психопатки было. На Типе 87 гоняла — шустрая боевая машина разведки, тогда я водить и полюбила… Потом… Потом кое-какой скандал случился, и мне пришлось переводиться. Хорошо отец Габриэллы тогда посодействовал, и попала я под эксперимент с набором женщин-офицеров. Получила патент, взвод вчерашних клерков, пожелание сделать из них солдат и отеческий пинок под задницу, заставивший меня попрыгать по двум континентам. Так до десятого года и месила грязь в мотопехоте… А тут как раз очередное расширение штатов началось — новую дивизию начали формировать, ну я и подала документы на всякий случай. Все подавали, и я подала. Так что последний год в рядах Японской армии я пробегала командиром отделения в отдельной роте рейнджеров…

Когда мы въехали в туннель, выходивший на Тихоокеанскую магистраль, я поднял голову от компьютера и опустил стекло. Мне всегда нравился тот момент, когда вылетаешь из туннеля на свет и полной грудью вдыхаешь свежесть моря.

– Куда деваться, – ответил я.

— Ого! — присвистнул я. — Так ты у нас спецназовец, оказывается…

Магистраль вела на север в Малибу. Ослепительная синева за окном «офиса» мешала мне сосредоточиться. В конце концов я сдался и выключил компьютер.

Момина хмыкнула.

— Раздолбаище я, — вздохнула Мисато. — Если бы в НЕРВ не перешла — так до сих пор в лейтенантах и ходила бы…

Проезжая мимо Топанга-каньон, я увидел на волнах серфингистов. Патрик тоже посматривал в их сторону.

На этой оптимистической ноте визит бы и завершился, если бы его не угораздило заранее назвать цену Она была нагло завышена. Ну, не могло быть такой цены у препарата – даже немецкого. Очевидно этот клоун рассчитывал, что в присутствии Моминой я не стану торговаться. Но не на того напал. Я дрался за каждый рубль.

— Но ведь не ходишь же? И не жалеешь?

— В досье сказано, что ты лечился в центре «Кроссроудс» на Антигуа, — заметил я.

Впрочем, он почти сразу же пошел на попятный. Скорее всего решил, что все же я какой-то законспирированный крутой. Вроде герцога Бульонского, проживающего инкогнито в этих чудных трущобах. Ведь и баба такая, и торгуюсь как миллионер. А что еще мне оставалось делать?

— Неа, ни чуточки. Если раньше я пила, курила и ругалась матом без всякого повода, то с началом службы в нашем любимом дурдоме у меня появились веские причины для всего этого!

— Да. Его основал Эрик Клэптон.

Мы вышли на улицу. Погода была пасмурная, к тому же близился вечер, но после вендиспансера здесь казалось весело и светло.

* * *

— Хорошее место?

– Зачем ты срезала косу? – поинтересовался я. – Трихомониаз – штука не бог весть какая приятная, но это ведь все-таки не тиф.

Местное подобие малого тактического зала на время оккупировали мы.

— Пожалуй, хотя они все примерно одинаковы.

Мы — это ненадолго отвлёкшийся от руководства техниками Аоба, Мисато, Габриэлла и я. Французов, крутившихся вокруг, вежливо послали… в Париж. В конце-концов — кто тут у нас главный эксперт по уничтожению Ангелов, а?!

– Должна же была я как-то отметить потерю невинности.

— Как там насчет волн?

Оборудование здесь, кстати, было вполне на уровне — мощные компьютеры, интерактивные доски и планшеты, подключение к местному подобию МАГИ, проекторы, системы трёхмерного моделированию… Которой мы сейчас и пользовались.

— Ничего особенного. В любом случае доски у меня не было. А вы где лечились?

— Это обстановка предполагаемого поля боя, сделанная французами на основе имеющейся информации, — произнёс Шигеру, что-то выстукивая на клавиатуре управления системой моделирования. — Смотрим, запоминаем и делаем выводы.

– Ах, вот оно что! – сказал я.

— Лорел-каньон.

В центре комнаты, где свет был заблаговременно потушен, а окна закрыты тяжёлыми жалюзи, повисла трёхмерная картинка.

— Местечко для звезд?

– Я же тогда еще не знала, что одновременно с потерей невинности я кое что и приобретаю.

— И недалеко от дома.

Правильная сфера алжирского геофронта, увитая многочисленными тоннелями и проходами. Центральная магистраль, по которой осуществлялась первая разведка боем и по которой предстоит идти мне. Всё это мне уже было более-менее знакомо, а вот воспроизведённый внутренний рельеф каверны — нет.



— Ну, я поступил как раз наоборот. Уехал подальше от дома, от друзей. Сработало.

Как и его японский аналог данный геофронт был сильно засыпан изнутри землёй. Хотя размер его был всё-таки поменьше нашего — японский был примерно километров шесть в диаметре, а этот — всего около трёх. Но потолок высотой в три сотни метров тем не менее наличествовал.

— Собираешься вернуться в серфинг?

Потянулись дни лечения. По заведенному обычаю мы встречались у памятника Гоголю и вместе шли в вендиспансер, где Руслан Иванович с лохмами Пьера Ришара делал нам импортные уколы. Сидя в очереди, мы, естественно, вели эти идиотские разговоры о литературе. О чем еще можно было говорить с Моминой? В частности о „Предвкушении Америки\" Виктора Середы. Дело не двигалось с мертвой точки, и я постепенно начинал звереть. Ведь без успешного завершения книги мне никогда не обрести крыльев.

Три четверти внутреннего объёма составляла равнина, а оставшуюся часть занимал достаточно крутой склон, расположенный с северной стороны. Магистраль Е95 шла под уклоном градусов в тридцать и заканчивалась примерно на глубине полукилометра. И если мои мозги ещё окончательно не засохли, то в прямоугольном треугольнике напротив угла в эти самые тридцать градусов лежит катет, равный половине гипотенузы. То есть пройти мне нужно будет всего-то километр с небольшим — фигня вопрос.

Он снова бросил взгляд в окно. По берегу бродили десятки мокрых серфингистов и готовили свои доски к новому заплыву.

Далее — сто метров по прямой, в глубине склона, а затем пара массивных ворот из (как показали исследования) высокопрочной легированной стали, створки которых раздвигались в стороны. Сейчас они, правда, были самым варварским способом снесены направленными взрывами, потому как за долгое-предолгое время их впаяло в направляющие рельсы. Ну, и ещё французы элементарно не смогли понять, как привести сей артефакт в действие.

— Вряд ли. По крайней мере не в профессионалы. Плечо болит.

Момина придерживалась следующей версии: Ловчева доконала совестливость. Ведь, сбежав на Запад, он на произвол судьбы бросил родителей, для которых оставался последней опорой в этой жизни. Не выдержав подобного удара, они вскорости умерли. (Мне вспомнились мои собственные бабушка с дедушкой, которые умерли в течение одного месяца.) А потом он убедился, что общественное устройство на Западе столь же несовершенно, как и на Востоке. И принялся мстить обществу, которое своей мишурой спровоцировало его на столь тяжкую и в результате бессмысленную жертву.

Далее — равнина. В центре — две пирамиды-близнецы высотой метров по сто. Два комплекса низких коробчатых каменных зданий на юго-востоке и юго-западе, впрочем, это уже не так важно.

Я хотел спросить, при чем тут плечо, но Патрик объяснил сам:

– А достаточно ли он любил их для того, чтобы на этой почве свихнуться? – засомневался я. – Ведь мстить обществу подобным образом – сумасшествие. Отрывок романа, посвященный его взаимоотношению с родителями, написан полностью. И нет никаких оснований… Вот детей своих он действительно боготворил. И страдал в годы вынужденной разлуки. Но ведь потом тут все складывалось благополучно.

В двух сотнях метрах перед выходом — место, где Ангел раздолбал в пух и прах военно-научную колонну. Ещё примерно через полкилометра — рекомый Тикаил…

— На доске надо грести, но самое важное — вставать. Из-за плеча я потерял ловкость. К тому же я следую правилу «маленьких шагов». Вас этому учили?

– А может он ощутил, как много значат для него родители, лишь только узнав об их смерти? Так бывает, если хочешь знать. Ведь он охладел к родителям потому, что не мог простить им вынужденной жизни в Советском Союзе. А потом понял, что не такая уж это было и трагедия.

Откуда у меня такие точные цифры? Нет, я не гений и на глазок по схеме такое определить не могу, но предусмотрительные французы снабдили все схемы подобными пояснениями. Очень удобно — надо будет и у нас что-то подобное завести…

— Да. Но серфинг — это как раз маленький шаг, или, скорее, маленькая волна, разве нет?

Я пожал плечами.

Я начал вглядываться в очертания местности, разделяющей вход на равнину и Ангела, беззвучно шевеля губами. Группа похожих на коробки зданий высотой около полусотни метров — справа. Неплохое укрытие, но до него слишком долго бежать по открытому участку. Местами обрушившаяся каменно-земляная стена — слева. Высота — метров двадцать, так просто не укроешься, но в качестве импровизированного бруствера может и проканать… Разбитая колонна, чей авангард уткнулся в сухое русло древней реки с крутоватыми склонами. По меркам Евы — канава, по меркам бронемашин — кошмарный противотанковый ров…

Хенсон кивнул, и я заметил, что он смотрит на меня.