Аркадий порылся в одежде, висящей в шкафу, — одни американские вещи. Он заглянул за мебель и под нее. Наконец он вернулся к вскрытому чемодану. Если уж американец без ума от русских изделий, то пускай купит себе новый, что-нибудь этакое из картона, и любуется им. Аркадий снял резинку с путеводителей и бегло их пролистал. Потом поднял цветной фотоальбом Шультесса, довольно громоздкий том для путешествующего налегке туриста. В середине, в двухстраничном развороте с изображением конных состязаний в Алма-Ате, был вложен листок миллиметровки с обозначением масштаба: пять футов в одном дюйме. На ней были точно обозначены деревья, аллеи, берег реки, поляна и три могилы посреди поляны. За исключением разницы между метрами и футами, план был практически копией сделанного милицией в парке первого наброска поляны. Между двумя следующими страницами книги он обнаружил план всего парка в масштабе двадцать футов к одному дюйму. Кроме того, он нашел перенесенный на кальку рентгеновский снимок правой ноги; тенью обозначен сложный перелом голени, точно такой, как у третьего трупа из парка. Зубная формула и калька с рентгеновского снимка челюсти с запломбированным каналом правого верхнего резца. Изображение стального коренного зуба отсутствовало.
Теперь Аркадий смотрел на содержимое чемодана другими глазами. Любопытно, к чему здесь металлическая трубка с резцом? Какие фигурки бизнесмен собирается вырезать в Москве? Он отвернул колпачок и стержнем вытолкнул из трубки резец. Похоже, резцом ни разу не пользовались. Из трубки слабо пахло порохом. Заглянув в отверстие, он увидел, что внутренний конец стержня был заострен. Трубочка-то оказалась стволом.
Ввезти огнестрельное оружие в Москву — весьма трудное дело, поэтому придумывались самые невероятные его разновидности. Одна банда делала ружья из выхлопных труб. Теперь, когда следователь знал, что ищет, он был в своей стихии; он сердился на себя, что не догадался сразу. Судя по оснащению, Кервилл — заядлый фотограф, а не сделал ни одного снимка. Аркадий отделил аппарат от деревянной рукоятки. Вдоль верхней ее части был проделан желобок, в который идеально ложилась трубка. Спереди ствол выдавался всего на дюйм, стержень оказывался сзади. С левой стороны рукоятки отверстие для болта. Аркадий на минуту задумался. Затем раскрыл пластиковый пакет, вытряхнул ключи и штопор и взял в руки странную металлическую пластинку, на которую обратил внимание раньше. Основная часть была длиной десять сантиметров, прямой утолок на одном конце — три сантиметра, а «собачья ножка» на другом — около четырех сантиметров. Большим пальцем он ввернул болт в отверстие в рукоятке. Теперь «собачья ножка» стала спусковым крючком, а уголок на другом конце плотно прилегал к стержню, выступающему из ствола, не давая ему продвигаться вперед. Он нажал на спусковой крючок — угол приподнялся и освободил стержень. Он поставил его на место и тугой резинкой, сложив ее вдвое, соединил переднюю часть рукоятки и задний конец стержня. Где же боеприпасы? В американских аэропортах багаж пропускают через рентгеновские установки. Как можно спрятать пули? Аркадий открыл коробочку с ручкой и карандашом. Набор был из золота высокой пробы, непроницаемого для рентгеновских лучей. Он снял колпачки — две пули 22-го калибра в колпачке карандаша и одна в колпачке ручки. С помощью длинной ручки резца он загнал патрон в ствол, пока тот плотно не сел как раз там, где его должно достать острие стержня, когда он скользнет вперед. Будет слишком громко, а ведь когда в него стреляли под мостом, он почти не слышал звука выстрела. Где-то должен быть глушитель. В кассете с пленкой? Коротковата. Он раскрыл пачки американской туалетной бумаги. Внутри третьего рулона вместо картонного стержня была черная пластмассовая трубка с просверленными ро окружности отверстиями для выхода газа и резьбой на конце.
Одним словом, получилось неуклюжее огнестрельное оружие, годное на один прицельный выстрел с расстояния не более пяти метров. Аркадий навинчивал глушитель на ствол, когда открылась дверь. Он направил ствол в сторону Уильяма Кервилла.
Кервилл спиной осторожно закрыл дверь. Обвел взглядом вскрытый чемодан, заваленный подушками телефон, пистолет. Его выдавали живые голубые глаза — иначе бы он был похож на простого громилу: красное, в прожилках лицо с мелкими правильными чертами, плотное, крепкое для мужчины под пятьдесят, телосложение, массивные руки и ноги. На первый взгляд солдат, приглядишься повнимательнее — офицер. Теперь Аркадий знал, чьи кулаки прошлись по нему в Парке Горького. Кервилл устало, но настороженно оглянулся. Под распахнутым плащом розовая рубашка спортивного покроя.
— Вернулся раньше времени, — сказал по-английски Кервилл, — опять пошел дождь, да будет вам известно.
Он снял шляпу с узкими полями, чтобы стряхнуть воду.
— Нет, — по-русски приказал Аркадий. — Бросьте-ка шляпу сюда.
Кервилл пожал плечами. Шляпа упала к ногам Аркадия. Одной рукой Аркадий пошарил под внутренней лентой.
— Снимите плащ и бросьте на пол, — сказал Аркадий. — Выверните все карманы.
Кервилл, как приказали, опустил плащ на пол, опорожнил боковые и задние карманы брюк, бросая на плащ ключ от комнаты, мелочь и кошелек.
— Подвиньте все ко мне ногой, — сказал Аркадий. — Спокойно, не швыряйте.
— Так вы, оказывается, один, — заметил Кервилл, подталкивая по полу плащ. На этот раз он говорил по-русски, довольно свободно. Дальность огня пистолета пять метров, а Кервиллу, прикинул Аркадий, для нападения нужен метр. Он сделал жест, чтобы Кервилл отошел назад, и сам пододвинул к себе плащ. Манжеты на рубашке Кервилла были отвернуты, обнажая мощные запястья, покрытые веснушками и рыжими седеющими волосами.
— Не двигаться, — приказал Аркадий.
— В своей же комнате, и нельзя.
Паспорт и виза Кервилла были в плаще. В бумажнике Аркадий нашел три пластиковые кредитные карточки, нью-йоркские водительские права и паспорт автомашины, листок бумаги с номерами телефонов американского посольства и двух американских информационных агентств. Кроме того, восемьсот рублей наличными, порядочная сумма.
— А где визитные карточки? — спросил Аркадий.
— Я же путешествую для удовольствия. Потрясающая поездка.
— Лицом к стене. Руки вверх, расставить ноги, — скомандовал Аркадий.
Кервилл очень медленно повиновался. Аркадий отодвинул его, чтобы он встал под углом к стене, потом обшарил рубашку и брюки. Кервилл был похож на медведя.
Аркадий шагнул назад.
— Повернитесь и снимите туфли.
Кервилл, не сводя взгляда с Аркадия и пистолета, снял туфли.
— Вручить их лично или прислать по почте? — спросил Кервилл.
Поразительно, подумал Аркадий. Этот человек и здесь, в номере «Метрополя», снова был готов напасть на советского следователя.
— Сесть, — Аркадий указал на стул рядом со шкафом.
Он чувствовал, что Кервилл прикидывает, как лучше броситься на него. Следователям выдавалось оружие, и считалось, что они упражняются в стрельбе. Аркадий никогда не носил его с собой и последний раз стрелял, когда был в армии. Куда стрелять: в голову или в сердце?
Наконец Кервилл уселся на стул. Аркадий встал на колени и промял туфли, не найдя в них ничего. Кервилл изменил позу, его плечи тяжеловеса подались вперед.
— Простое любопытство, — заметил он, когда ствол пистолета дернулся в его сторону. — Я же турист, а туристам положено быть любопытными.
Аркадий бросил туфли Кервиллу.
— Наденьте и свяжите шнурки вместе.
Когда Кервилл исполнил и это приказание, Аркадий подошел и пнул стул ногой, так что он вместе с Кервиллом под углом прислонился к стене. Впервые с того момента, как Кервилл вошел в номер, Аркадий почувствовал себя в относительной безопасности.
— А что теперь? — спросил Кервилл. — Навалите на меня кучу мебели, чтобы я не дергался?
— Будет нужно, навалю.
— Кто знает, может, и понадобится, — Кервилл принял насмешливо-непринужденную позу. Аркадий и раньше наблюдал эдакую безрассудную самоуверенность очень сильных людей, любование своим могуществом. Правда, Аркадий никак не мог понять, почему его голубые глаза горели такой ненавистью.
— Господин Кервилл, вы виновны в нарушении статьи 15 — незаконный провоз оружия в Советский Союз и статьи 218 — изготовление оружия.
— Изготовили его вы, а не я.
— Вы ходили по Москве, переодевшись русским. Разговаривали с неким Голодкиным. С какой целью?
— А как вы думаете?
— Потому что Джеймса Кервилла нет в живых, — решил ошеломить его Аркадий.
— Вам лучше знать, Ренко, — ответил Кервилл. — Ведь вы убили его.
— Я?!
— Разве вы не тот парень, которого я несколько дней назад отделал в парке? Вы из прокуратуры, так? Разве не вы посылали своего человека следить за мной и Голодкиным, когда я в другой раз был в парке? Маленького парнишку в очках? Я проследил его от парка до КГБ. Впрочем, прокуратура, КГБ — не все ли равно?
— Откуда вы знаете, как меня зовут? — спросил Аркадий.
— Я разговаривал в посольстве. Говорил с корреспондентами. Просмотрел все старые номера «Правды». Следил за вашим моргом. Следил у прокуратуры. Когда я узнал, как вас зовут, следил за вашей квартирой. Вас, правда, не видал, зато видел, как ваша жена с дружком очищали квартиру. Я стоял у прокуратуры, когда вы отпустили Голодкина.
Аркадий не верил собственным ушам. Подумать только, этот безумец следил за ним, топал за Фетом в учреждение Приблуды, видел Зою. Когда они с Пашей стояли в очереди у пивного ларька, он, может быть, стоял позади них.
— Почему вы решили приехать в Москву именно в это время?
— Когда-то же надо было приехать. Весна — хорошее время. Трупы обычно всплывают со дна реки на поверхность.
— Так вы считаете, что Джеймса Кервилла убил я?
— Может быть не вы лично, но убийцы — вы и ваши дружки. Какая разница, кто нажал на спусковой крючок?
— Откуда вы знаете, что его застрелили?
— По поляне в парке. Там все перерыли. Искали гильзы, верно? Да и троих сразу не зарежешь. Знал бы я тогда в парке, что это вы, Ренко, я бы вас убил.
В голосе сожаление с примесью легкой иронии. Говорил он по-русски без акцента, но с типично американскими интонациями. Он небрежно сложил руки на груди. От человека таких огромных размеров, если к тому же он умен, исходит какое-то притяжение, он буквально подавляет собой, особенно в небольшом помещении… Аркадий уселся на тумбочку у противоположной стены. Как он мог не заметить такого человека, как Кервилл?
— Вы приехали в Москву расспросить об убийстве у постоянно проживающих здесь иностранцев, — сказал Аркадий. — Привезли с собой рисунки с рентгеновских снимков и зубные формулы. Должно быть, вы собирались помочь следствию.
— Если бы вы были настоящим следователем.
— Имеются документы о выезде Джеймса Кервилла из Советского Союза в прошлом году, но отсутствуют документы о его возвращении. Почему вы считаете, что он был здесь, и почему вы считаете, что его нет в живых?
— Вы же не настоящий следователь. Ваши сотрудники работают на КГБ не меньше, чем на вас.
Не объяснять же американцу, кто такой Фет.
— В каком родстве вы состоите с Джеймсом Кервиллом?
— Сами знаете.
— Господин Кервилл, я подчиняюсь московскому городскому прокурору, и никому больше. Я расследую убийство трех лиц в Парке имени Горького. Вы привезли из Нью-Йорка информацию, которая может оказаться полезной. Передайте ее мне.
— Нет.
— Вам же нельзя отказываться. Вас видели переодетым в русского. Вы контрабандой провезли огнестрельное оружие и стреляли из него в меня. И вы утаиваете имеющуюся у вас информацию, а это тоже преступление.
— Слушайте, Ренко, вы нашли здесь русскую одежду? И вообще, разве это преступление — одеваться по-вашему? Что касается оружия, если его можно так назвать, которым вы целитесь в меня, то я его впервые вижу. Вы забрались в мой чемодан, и я не знаю, что вы туда подсунули. И о какой информации вы говорите?
Аркадий на минуту растерялся от такого нахальства.
— Ваши высказывания о Джеймсе Кервилле… — начал было он.
— Какие еще высказывания? Микрофон же в телефоне, а вы позаботились его укутать. Надо было прийти с друзьями, Ренко. Как следователь, вы не слишком сильны.
— Вы привезли с собой план места убийства в Парке Горького, рентгеновские снимки и зубную формулу, а это устанавливает вашу связь с Джеймсом Кервиллом, если он один из убитых.
— Рисунки и план сделаны русским карандашом на русской миллиметровке, — ответил Кервилл. — Рентгеновских снимков нет, есть только кальки. Теперь вам следует подумать, Ренко, о том, что скажет американское посольство по поводу того, почему русский легавый нападает на ни в чем не повинных американских туристов, когда его застают с поличным, — Кервилл покосился на открытый чемодан, — во время кражи со взломом. Вы, конечно, не собирались ничего взять?
— Господин Кервилл, если вы сообщите что-нибудь вашему посольству, вас первым же самолетом отправят домой. Ведь вы же не за тем приехали, чтобы тут же вернуться домой? Думаю, вы также не захотите провести пятнадцать лет в советском исправительном учреждении.
— Это я улажу.
— Господин Кервилл, почему вы так хорошо говорите по-русски? Где я мог еще раньше слышать ваше имя? Теперь оно мне о чем-то напоминает.
— Прощайте, Ренко. Ступайте к своим друзьям в секретной службе.
— Расскажите мне о Джеймсе Кервилле.
— Убирайтесь!
Аркадий сдался. Он стал выкладывать на тумбочку паспорт, бумажник и кредитные карточки Кервилла.
— Не беспокойтесь, — съязвил Кервилл, — я за вами уберу.
Бумажник был увесистый и не гнулся даже без кредитных карточек. Один его край был зашит вручную. Кервилл качнулся вперед. Аркадий взмахнул оружием. «Неужели, шпион? — подумал он. — Какая-нибудь нелепость вроде тайного послания, зашитого в бумажник, а потом героическая облава на изменников и иностранных агентов, и он, старший следователь, в центре всей суматохи?» Не спуская глаз с Кервилла, он распорол шов и вынул из бумажника позолоченный полицейский знак с выпуклыми голубыми фигурками индейца и колониста. Поверху надпись: «Город Нью-Йорк» и снизу «Лейтенант».
— Вы полицейский?
— Детектив, — поправил Кервилл.
— Тогда вы должны мне помочь, — как само собой разумеющееся, сказал Аркадий, потому что сам в этом не сомневался. — Вы видели, что Голодкин выходил от меня с нашим сотрудником, моим другом Пашей Павловичем. (Это имя ничего ему не говорит, подумал Аркадий.) Во всяком случае, он был очень хорошим парнем, мы часто работали вместе. Час спустя их убили в квартире Голодкина. Бог с ним, с Голодкиным. Но чего бы это мне ни стоило, я разыщу негодяя, который убил Пашу. Вы сами детектив и понимаете, что значит потерять такого друга…
— Ренко, идите вы… знаете куда?
Аркадий машинально поднял самодельный пистолет. Он увидел, что целится между глаз Кервилла, и почувствовал, что нажимает на спуск, так что сложенная вдвое резиновая лента и стержень начали плавно двигаться. В последний момент он отвел ствол. Шкаф подпрыгнул, и в его дверце за ухом Кервилла появилась дыра размером два сантиметра. Аркадий застыл от неожиданности. За всю свою жизнь он не был так близок к тому, чтобы убить человека, а если еще учесть «точность» оружия, он вполне мог и не промахнуться. На побледневшем лице Кервилла было написано крайнее изумление.
— Убирайтесь, пока еще можете, — промолвил он.
Аркадий бросил пистолет. Не спеша взял из чемодана рисунки рентгеновских снимков и зубные формулы. Оставив у себя значок, бросил бумажник.
— Значок мне нужен, — поднялся со стула Кервилл.
— Не здесь, — Аркадий направился к двери. «Это мой город», — сказал он про себя.
* * *
Вечером в лаборатории никто не дежурил. Аркадий сам сравнил рисунки на кальке и зубную формулу с материалами, что были у Левина. Он был уверен, что Уильям Кервилл, скорее всего, бродит по городу, избавляясь от своего оружия — здесь бросит ручку, там — ствол. К тому времени, когда он добрался до Новокузнецкой и написал докладную Ямскому, по его представлениям выходило, что Кервилл, вероятно, уже просит убежища в американском посольстве. Прекрасно — тем больше доказательств для прокурора, потому что теперь было вполне ясно, что третьим убитым в Парке Горького был Джеймс Кервилл. Аркадий оставил докладную на столе у заместителя Ямского — до завтрашнего утра.
* * *
Яркий луч прожектора столбом стоял в центре Москвы. Нет, двигался. Послышался звук, будто перекатывали камни. Аркадий остановил машину и стал смотреть с набережной, как бороздил реку ледокол, раздвигая вставшую дыбом груду льда, толкая льдины, которые то всплывали, то исчезали под напором течения. Вода, вырвавшись на свободу, извивалась черными струями.
Аркадий ехал вдоль реки, пока у него не кончились сигареты. Он был потрясен неожиданной встречей в «Метрополе». Правда, он не убил Уильяма Кервилла, но хотел убить и был на волосок от этого. Он был потрясен, потому что особенно не думал, чем все могло кончиться. Он предполагал, что то же самое относилось и к Кервиллу.
* * *
Проезжая мимо Парка Горького, он увидел свет в студии Андреева на верхнем этаже Института этнологии. Несмотря на полночь, антрополог приветливо встретил Аркадия.
— Я делаю вашу работу во внеурочное время, так что будет вполне справедливо, если вы составите мне компанию. Налегайте, ужина хватит на двоих, — Андреев подвел Аркадия к столу, где головы кроманьонцев уступили место тарелкам. — Вот свекла, лук, колбаса, хлеб. Извините, водки нет. По собственному опыту знаю, что карлики быстро пьянеют, а лично я не могу представить себе ничего более нелепого, чем пьяный карлик.
Андреев был в таком хорошем настроении, что Аркадий не решался сказать, что расследование, по существу, ни к чему не привело.
— Понимаю, вы хотите увидеть ее, — истолковал Андреев нерешительность Аркадия. — Поэтому вы и проезжали мимо.
— Неужели закончили?
— Пока нет. Хотя можно взглянуть. — Он снял тряпку с гончарного круга и показал, как продвигается работа.
Все мышцы шеи были на месте, образуя грациозную розовую колонку, которую оставалось покрыть кожей. Из носовой впадины вокруг линии десен и зубов развертывался узелок розовых мышц. Плоские мышцы веером расходились по скуловым и височным костям, сглаживая углы подбородка. Переплетение розовых пластилиновых полос и узелков смягчало жесткие очертания черепа и одновременно придавало ему вид ужасной смертной маски. Голова пристально смотрела двумя карими стеклянными глазами.
— Как видите, я уже закончил большие жевательные мышцы челюсти и шейные мышцы. Положение шейных позвонков подсказывает мне, как она держала голову, а это своего рода ключ к ее психике. Она высоко держала голову. По более крупным связкам мышц с правой стороны позвоночника я сразу определил, что она работала правой рукой. Многое очень просто. Женские мышцы меньше мужских. У женщины череп легче, глазные впадины глубже, костный рельеф мельче. Но каждую мышцу нужно восстанавливать отдельно. Взгляните на ее рот. Видите, как одинаково выступают зубы, занимая промежуточное положение, что характерно для гомо сапиенс, за исключением некоторых первобытных людей, аборигенов и краснокожих индейцев. Главное, что при таком прикусе обычно доминирует верхняя губа. Вообще, рот легче всего поддается реконструкции. Потерпите, и вы увидите прелестный ротик. Нос восстановить труднее из-за расположения под углом к горизонтальному профилю лица, сложных очертаний носового канала и глазных впадин.
Истерично выпячивались закрепленные пластилином стеклянные глаза.
— Как вы узнаете размер глаз? — спросил Аркадий.
— Глаза у всех примерно одной величины. Вы, я вижу, разочарованы. «Зеркало души» и все такое прочее? Какая романтика без глаз? На самом же деле, когда мы говорим о женских глазах, мы, по существу, описываем форму ее век: «…в глазах ее вспыхивал радостный блеск, и улыбка счастья изгибала ее румяные губы. Она как будто делала усилие над собой, чтобы не выказывать этих признаков радости, но они сами собой выступали на ее лице».
— «Анна Каренина».
— Да вы еще и любитель литературы! Я подозревал с самого начала. Так что веки, одни веки, да мышечные связки.
Андреев взобрался на стул и отрезал себе кусок хлеба.
— Следователь, вам нравится цирк?
— Не особенно.
— Всем нравится цирк. Почему же вам не нравится?
— Некоторые номера нравятся. Скажем, наездники и клоуны.
— Конечно, терпеть не можете смотреть медведей?
— Есть такое. Последний раз показывали дрессированных павианов. Там была девица в костюме с блестками, то ли она была слишком толста, то ли костюм был слишком мал. Она по одному вызывала павианов, и те кувыркались или делали сальто. Павианы все время оглядывались на одного негодяя, здорового парня в матросском костюме. Он подбадривал их сзади хлыстом. Можно было сойти с ума. Этот негодяй, небритый, в нелепом детском матросском костюмчике, хлестал обезьян всякий раз, когда они не выполняли команду. А девица после каждого трюка выходила вперед, делала реверанс, и все хлопали.
— Преувеличиваете.
— Ничуть, — ответил Аркадий. — Это было не представление, а жестокое издевательство над бедными животными.
— По идее вы не должны были замечать человека с хлыстом, для того его и одели в матросский костюм, — усмехнулся Андреев. — А вообще-то, мой дорогой Ренко, что ваши огорчения в цирке в сравнении с моими. Не успеваю я занять свое место, как ребятишки по головам родителей лезут ко мне. Для них карлик, должно быть, часть представления. Должен признаться, что даже в самых идеальных условиях я не в восторге от детей.
— В таком случае вы должны ненавидеть цирк.
— Я от него без ума. Карлики, великаны, толстяки, люди с голубыми волосами и красными носами или с зелеными волосами и лиловыми носами. Вы не знаете, какое это наслаждение — освободиться от обыденности. Вот сейчас бы я выпил. Хочу рассказать вам один случай, следователь. Последний директор нашего института был хороший человек, толстый, веселый и очень обыкновенный, Как и у всех средних художников, его реконструкции были чем-то похожи на него самого. Это проявлялось не сразу, а постепенно. Каждое лицо, которое он делал, было чуть круглее, даже чуть веселее. Здесь был кабинет пещерных людей и жертв убийств, так вы никогда не видели более упитанных и счастливых созданий. Знаете ли, нормальный человек всегда видит в других себя. Всегда. А я вижу более отчетливо, — подмигнул Андреев. — Так что доверяйте глазам уродца.
Его разбудил телефонный звонок. Звонил Якутский, начавший с вопроса, который час в Москве.
— Уже поздно, — пробормотал Аркадий. Казалось, все разговоры между Москвой и Сибирью неизменно начинались ритуалом определения разницы во времени.
— Я сегодня в утренней смене, — сказал Якутский. — У меня свежая информация о Валерии Давидовой.
— Могли бы ее придержать. Думаю, что через пару дней делом займется кто-нибудь другой.
— У меня для вас наводящие сведения, — помолчав, Якутский добавил: — Мы в Усть-Куте очень интересуемся этим делом.
— Хорошо, — ответил Аркадий, чтобы не разочаровывать ребят в Усть-Куте. — Что у вас?
— У Давидовой есть очень близкая подруга. Она переехала из Иркутска в Москву. Учится в университете. Зовут Ирина Асанова. Если Валерия Давидова объявилась в Москве, то она направилась к Асановой.
— Спасибо.
— Позвоню, как только появится что-нибудь еще, — пообещал Якутский.
— Звоните в любое время, — сказал Аркадий и положил трубку.
Ему было жалко Ирину Асанову. Он вспомнил, как Приблуда разрывал замерзшую одежду на трупе в Парке Горького. Асанова так красива. Правда, это не его забота. Он закрыл глаза.
Снова зазвонил телефон. Нащупывая его в темноте, он думал, что это опять Якутский с ненужной информацией. Он поднял трубку, откинулся на подушку и недовольно проворчал:
— Слушаю.
— Я усвоил русскую привычку звонить по ночам, — раздался голос Джона Осборна.
Сна как не бывало. Как всякий, кого неожиданно разбудили, он отчетливо увидел окружавшие его темные предметы: коробки с пленкой, зловеще перекрещенные ножки стульев, отчетливо вырисовывающийся плакат авиакомпании на стене.
— Надеюсь, я вас не разбудил? — спросил Осборн.
— Нет.
— У нас с вами в бане завязался интересный разговор, и я боюсь, что вряд ли нам доведется случайно столкнуться друг с другом до моего отъезда из Москвы. Подходит ли для вас десять утра завтра, следователь? На набережной у Торгового совета.
Аркадий не мог представить себе, зачем Осборну понадобилось являться завтра на набережную. Он не видел и для себя какой-либо причины быть там.
11
Впервые в этом году набережная Шевченко покрылась обильной росой. Аркадий ожидал, стоя по другую сторону улицы от Американо-советского торгово-экономического совета. Сквозь большие окна здания ему были видны офисы, населенные русскими секретаршами и американскими бизнесменами. В комнате для членов Совета виднелся автомат пепси-колы. Бросив сигарету, он откашлялся.
Дело все еще числилось за Аркадием. Утром Ямской первым делом позвонил ему и сказал, что совпадение некоторых примет у американца, который когда-то учился в Москве, и у трупа, найденного в Парке Горького, представляет интерес и что следователь должен и дальше искать любые доказательства их идентичности, но в то же время ему не следует обращаться к иностранным подданным, и с этого момента он перестает получать из КГБ пленки и стенограммы.
Нельзя, значит, нельзя, подумал Аркадий, но в данном случае не он обратился к Осборну, а Осборн к нему. «Другу Советского Союза», должно быть, не понравилось, что о нем шла речь во время визита следователя в Министерство внешней торговли. Аркадий не знал, как повернуть разговор с Осборном на его конкретные коммерческие дела и связанные с ними поездки. Он даже сомневался, явится ли Осборн вообще.
Через полчаса после назначенного времени к Торговому совету легко подкатила «Чайка». Из здания вышел Джон Осборн и, сказав несколько слов водителю, зашагал через дорогу к следователю. На нем было замшевое пальто. На отливающих серебром волосах — шапка из черного соболя, которая, наверно, стоила больше, чем Аркадий зарабатывал за год. На манжетах не пуговицы, а золотые запонки. На Осборне такие необычные вещи смотрелись как само собой разумеющееся, так же естественно, как собственная кожа, как неотъемлемый атрибут его чудовищной самоуверенности, так свойственной иностранцам. Он обладал даром выглядеть естественно в любой обстановке, но зато все его окружение выглядело неуместным и ничтожным. Бизнесмен взял следователя под руку и быстрым шагом направился по набережной в сторону Кремля. Машина следовала за ними.
Осборн не дал Аркадию открыть рта.
— Надеюсь, вы не в обиде за такую гонку, но я даю прием в Министерстве торговли и уверен, вы не захотите, чтобы я заставил ждать себя. Вы знакомы с министром внешней торговли? Сдается, что вы всех знаете, да и появляетесь в самых неожиданных местах. Вы имеете представление о том, что такое деньги по своей сути?
— Абсолютно никакого.
— Давайте расскажу. Пушнина и золото — древнейшие русские единицы стоимости. С незапамятных времен на Руси они служили валютой, ими платили дань ханам и властелинам. Разумеется, Россия давно никому не платит дани. Теперь во Дворце пушнины в Ленинграде ежегодно проходят два пушных аукциона, в январе и июле. Съезжается до сотни покупателей, из них человек десять из Соединенных Штатов. Одни из них руководители фирм, другие брокеры. Руководители фирм закупают меха для себя, а брокеры для других. Я — и брокер, и глава фирмы, потому что, хотя покупаю для других, у меня есть и свои салоны в Соединенных Штатах и в Европе. Основные меха на аукционах — это норка, куница, лиса, хорек, каракуль и соболь. Как правило, американские брокеры не участвуют в торгах норки, потому что русская норка в Соединенных Штатах к ввозу запрещена — достойный сожаления пережиток «холодной войны». Поскольку у меня есть торговые точки в Европе, я участвую во всех торгах, но большинство американских покупателей по-настоящему интересуются только соболем. Мы приезжаем за десять дней до аукциона, чтобы осмотреть шкурки. К примеру, когда я покупаю норку, то тщательно осматриваю пятьдесят шкурок из конкретного колхоза. По этим пятидесяти шкуркам я получаю представление о ценности партии в тысячу шкурок из этого колхоза. Поскольку в Советском Союзе добывается восемь миллионов норковых шкурок в год, система продажи партиями становится необходимостью. Другое дело — соболя. В год добывают меньше ста тысяч пригодных для экспорта соболей. Партиями их не продают. Каждого соболя в отдельности приходится проверять на цвет и пушистость. Добудешь соболя неделей раньше — мех не той плотности; неделей позже — пропадает лоск. Торги ради удобства идут в долларах. Я на каждом аукционе покупаю соболя примерно на полмиллиона долларов.
Аркадий не знал, что сказать. Это был не разговор, а какой-то бессвязный монолог. Ему словно читали лекцию, не обращая на него ни малейшего внимания.
— Как старый друг и деловой партнер СССР, я имел честь, помимо Дворца пушнины, побывать на различных советских предприятиях этой отрасли. В прошлом году я летал в Иркутск и посетил там Дом пушнины. Сейчас я в Москве с деловым визитом. Каждую весну Министерство торговли приглашает нескольких покупателей, чтобы договориться о распродаже остатков пушнины. Мне всегда доставляет удовольствие бывать в Москве, потому что здесь я общаюсь со множеством русских людей. Не только с близкими друзьями в министерствах, но и с артистами балета и кино. Теперь вот со старшим следователем по делам об убийствах. Жаль, что не смогу остаться до Первого мая — как раз накануне вечером улетаю в Нью-Йорк.
Осборн открыл золотой портсигар, достал сигарету и закурил, не замедляя шага. Аркадий понял, что монолог не был таким уж бессвязным. Он бил прямо в цель. Каждая деталь, касающаяся деятельности Осборна, о которой он так охотно рассказывал, подавалась им в таком свете, что Аркадий представал в роли ничтожного государственного чиновника. И Осборн делал это не просто ради того, чтобы показать себя. За несколько минут он продемонстрировал свое полное превосходство. В голове следователя не осталось ни одного вопроса, разве что те, которые нельзя было задавать.
— Как их убивают? — спросил Аркадий.
— Кого? — остановился Осборн. На лице его было не больше интереса, как если бы Аркадий вскользь упомянул о погоде.
— Соболей.
— Инъекциями. Это безболезненно, — Осборн снова зашагал вперед, на этот раз не так быстро. На собольей шапке сверкали капельки росы. — У вас ко всему профессиональный интерес, уважаемый следователь?
— Но соболя — это так увлекательно! А как на них охотятся?
— Их можно выкуривать из нор. Или обученными для этого лайками загоняют на дерево, потом валят окружающие деревья и растягивают сети.
— Соболи охотятся так же, как норки?
— Соболи охотятся на норок. Нет никого быстрее их на снегу. Сибирь для них сущий рай.
Аркадий остановился и, обломав три спички, закурил свою «Приму». Его улыбка говорила Осборну, что он, Аркадий, настроен не больше, чем на легкую болтовню.
— Ленинград, — вздохнул Аркадий, — что за прекрасный город. Его еще называют Северной Венецией.
— Да, я слышал.
— Знаете, меня всегда удивляло, почему Ленинград дал всех больших поэтов. Не Евтушенко или Вознесенского, а таких великих, как Ахматова и Мандельштам. Вы знакомы с поэзией Мандельштама?
— Насколько я знаю, партия его не жалует.
— Да, но его нет в живых, а это удивительным образом меняет его политическое положение, — заметил Аркадий. — Гляньте, к примеру, на нашу Москву-реку. Кажется, что она вся растрескавшаяся, как покрытая бетоном улица. А у Мандельштама: «Как медуза, невская волна». Так много можно сказать одной фразой!
— Вы, возможно, не догадываетесь, — Осборн взглянул на часы, — что на Западе практически никто не читает Мандельштама. Он слишком русский, а потому непереводим.
— Что я и говорю! Слишком русский. Это может стать недостатком.
— Вы действительно так думаете?
— Взять хотя бы убийство в Парке Горького, о котором меня расспрашивали. С тремя жертвами блестяще расправились с помощью автоматического оружия западного образца. Согласитесь, на русский это никак не переводится. Бывает, что во время демонстрации ветер слегка колышет полотно портрета, а изображенное на нем лицо, не меняя выражения, вздрагивает. Такую дрожь, еле заметное волнение, и уловил в глазах Осборна Аркадий.
— Господин Осборн, вы, должно быть, почувствовали известную разницу между таким человеком, как вы, и человеком вроде меня. Мой образ мыслей настолько скучный, плебейский, что пообщаться с кем-либо умудренным опытом, для меня большая честь. Можете представить, как мне трудно постичь причину, по которой иностранцу пришлось брать на себя труд убивать троих русских. О шпионаже речи здесь нет. Признаюсь, в данном случае я безоружен. Обычно, когда я обнаруживаю труп, на месте преступления все вверх дном — всюду кровь, отпечатки пальцев, возможно, тут же и орудие убийства. Мальчишка с крепкими нервами справится с этим делом не хуже меня. Мотивы? Супружеская измена, пьяная драка, копеечный долг, случается, одна женщина убивает другую из-за пропавшей курицы. Приходится признать, что настоящий рассадник страстей — общие кухни. Откровенно говоря, если бы у меня хватило ума стать идеологом, или управлять министерством, или отличить одну шкурку от другой, то я этим бы и занимался. А так вам только остается сочувствовать труженику-следователю, который столкнулся с преступлением, мастерски задуманным, дерзко исполненным и, если не ошибаюсь, остроумным.
— Остроумным? — с интересом переспросил Осборн.
— Вот именно. Помните, что сказал Ленин: «Рабочий классе не отделен китайской стеной от старого буржуазного общества. И когда наступает революция, дело не происходит так, как со смертью отдельного лица, когда умерший выносится вон. Когда гибнет старое общество, труп его нельзя заколотить в гроб и положить в могилу. Он разлагается в нашей среде, этот труп гниет и заражает нас самих». Теперь представьте себе буржуазного бизнесмена, способного расправиться с двумя советскими рабочими и бросить их в самом центре Москвы. Станете ли вы после этого утверждать, что ему не хватает остроумия?
— Вы говорите, с двумя? Мне казалось, что в парке обнаружили троих.
— С тремя. Господин Осборн, вы хорошо знаете Москву? Вам нравится здесь бывать?
Они пошли дальше, оставляя на камнях темные следы. Был на поздний час, водители включили фары. Видневшийся впереди мост облегала мрачная желтая мгла.
— Так вам нравится в Москве? — повторил Аркадий.
— Знаете, следователь, во время поездки в Сибирь мэр одного городка показал мне самое современное сооружение в городе. Там было шестнадцать унитазов, два писсуара и единственный умывальник. Это был общественный нужник. Там собираются руководители и, спустив штаны, обсуждают важные дела, — Осборн помолчал. — Конечно, Москва намного больше.
— Простите, господин Осборн, — Аркадий резко остановился. — Разве я чем-то вас задел?
— Нет, я на вас не в обиде. Просто мне подумалось, что я отвлекаю вас от вашего расследования.
— Ну что вы, — Аркадий тронул Осборна за замшевый рукав, и они пошли дальше. — Скорее, наоборот. Если я хотя бы на минуту смог мыслить не как русский, а как гений делового мира, все мои беды были бы позади.
— Не понимаю…
— Только гений мог найти что-то такое, ради чего стоило убивать русских. Нет, это не лесть, а дань восхищения. Пушнина? Но ее можно купить и у вас. Золото? А как его вывезешь? И сколько стоило хлопот, чтобы избавиться от сумки…
— Какой сумки?
Аркадий громкими хлопками изобразил выстрелы.
— Дело сделано. Оба мужчины и девушка мертвы. Убийца сгребает остатки закуски, бутылки, пистолет в кожаную сумку, продырявленную выстрелами, и катится на коньках по парку. Идет снег, темнеет. Остается выйти из парка, убрать коньки в сумку и, надеясь, что никто не видит, избавиться от нее. Разумеется, ее нельзя бросить в парке или сунуть в урну, иначе сумку найдут и, по крайней мере по Москве, сообщат куда надо. Значит, в реку?
— Река всю зиму подо льдом.
— Совершенно верно. Но даже если сумка как по волшебству исчезла, сам он должен вернуться на эту сторону реки.
— Через Крымский мост, — Осборн жестом показал в направлении моста.
— И не привлечь внимания какой-нибудь дотошной бабушки или милиционера. Люди так любопытны…
— Взять такси?
— Нет, иностранцам очень рискованно. Возможно, приятель, ожидающий в машине на набережной? Это даже мне достаточно очевидно.
— Тогда, может быть, просто сообщник.
— Сообщник? — рассмеялся Аркадий. — Ни за что. Мы же говорим, что их чем-то соблазнили, чем-то заманили. А сообщник бы помешал мухам слететься на сладкое, — Аркадий оборвал шутку. — Если серьезно, тот первый, убийца, очень и очень тщательно все предусмотрел.
— Кто-нибудь видел его с сумкой?
Река поворачивала. На поверхности появились мелкие капли дождя. Итак, Осборн опасается, нет ли свидетелей. К этому можно еще вернуться.
— По этой части ничего существенного. Главное, что мне очень хотелось бы знать, так это причина. Почему? Я имею в виду не объект, скажем, икону. Я хочу разобраться, почему идет на убийство умный и преуспевающий человек, возможно, богаче любого жителя Советского Союза, что еще ему надо? Если бы я сумел понять этого человека, я понял бы преступление. Скажите, смогу ли я его понять?
К Осборну было не подобраться. Аркадию казалось, что он скребет по гладкой и скользкой поверхности. Замша, соболь, холеное лицо, взгляд, все сводилось к одному, все воплощало одно — деньги. Никогда еще следователь не думал о них в таком контексте. В абстрактном смысле, в своих представлениях о расхитителях, да. Но никогда он так вплотную, ощутимо не сталкивался с деньгами. Осборн был их воплощением. Вот и пойми такого человека.
— Думаю, вам его не понять, — ответил Осборн.
— Может быть, секс? — спросил Аркадий. — Одинокий чужеземец встречает красивую девушку и приглашает к себе в номер. Дежурные по этажу, когда надо, таких вещей не видят. Они начинают регулярно встречаться. Неожиданно она требует деньги и предъявляет грозного мужа. Оказывается, она обыкновенная вымогательница.
— Не годится.
— В чем слабина?
— В отсутствии трезвой оценки. В глазах человека с Запада русские в массе своей уродливы.
— Неужели?
— Вообще говоря, ваши женщины не привлекательнее коров. Русские писатели так много распинаются о глазах своих героинь, загадочных и обольстительных взглядах, потому что им нечего сказать о других физических достоинствах, — распространялся Осборн. — Все дело в долгих зимах. Что может быть теплее толстенной бабищи с волосатыми ногами? Мужчины стройнее, но еще безобразнее. А раз красивая внешность отсутствует, сексуально привлекательными становятся крепкая шея и тупой взгляд, как у быков.
Аркадию показалось, что он слышит описание пещерного человека.
— Правда, судя по вашей фамилии, сами вы украинец, — добавил Осборн.
— Ладно, оставим секс…
— Разумно.
— …и в этом случае мы остаемся с немотивированным преступлением, — неодобрительно заметил Аркадий.
Повернувшись медленно и величественно, Осборн принялся его разглядывать.
— Удивительно. У вас сюрприз за сюрпризом. Вы это серьезно?
— Разумеется.
— Тройное убийство — и никаких мотивов?
— Да.
— Невероятно. Я хочу сказать, — оживился Осборн, — невероятно, чтобы такое могло прийти в голову опытному следователю вроде вас. Другое дело, если бы это стал утверждать другой человек, только не вы, — Осборн глубоко вздохнул. — Допустим, что произошло именно то, что вы утверждаете, — абсолютно немотивированное убийство без свидетелей. Каковы в этом случае ваши шансы найти убийцу?
— Никаких.
— Но вы считаете, что так оно и было?
— Нет. Но я только хочу сказать, что я не сумел найти мотивов. Однако это не значит, что их не существует. Дело, как вы говорили, в трезвой оценке. Представьте себе человека, который время от времени бывает на острове, населенном дикарями, людьми из каменного века. Он говорит на их языке, горазд по части лести, водит дружбу с местными вождями. В то же время он сознает свое превосходство, не принимает туземцев всерьез, считает их ничтожными существами, — Аркадий говорил медленно, вспоминая при этом довольно туманную историю о немецких солдатах, убитых Осборном и Менделем. — Когда-то, вначале, он оказался замешан в убийстве туземца. Это случилось в ходе межплеменной войны, так что его не наказали, а даже поощрили. И со временем он начинает лелеять воспоминания о содеянном, подобно тому как порой мужчина смакует все подробности своей первой близости с женщиной. Не правда ли, общество дикарей таит в себе какую-то притягательную силу?
— Чего же здесь притягательного?
— Этот человек обнаруживает в себе скрытые желания и знает место, где им можно дать волю. Место за пределами цивилизации.
— А что, если он прав?
— С его точки зрения, он, возможно, и прав. Туземцы — примитивные существа, в этом нет сомнения. Но мне сдается, что при всей его внешней цивилизованности он питает такое же отвращение и ненависть по отношению ко всем людям. Разница в том, что только на этом острове дикарей он может открыто дать волю своим желаниям.
— И все же, если он убивает из прихоти, вам его не поймать.
— Но все происходит иначе. Во-первых, ему приходится ждать много лет, прежде чем позволить себе снова дать волю своему дикому инстинкту. К тому же он не профессионал, а раздираемый желанием дилетант. Любопытно, что дилетант, если ему удалось одно преступление, почти всегда старается копировать самого себя, будто он обладает секретом нераскрываемого преступления. Так что существует определенный шаблон. Кроме того, убийство тщательно подготовлено. Человек, который ставит себя выше других, уже в силу одного этого считает, что он владеет обстановкой. Даже принимает во внимание оглашающий парк гром пушек в увертюре Чайковского. Он стреляет сквозь сумку, убивает здорового верзилу, потом второго парня и девушку, срезает лица, фаланги пальцев и исчезает. Но заранее планировать можно только до этого момента. Как бы то ни было, всегда имеется элемент случайности: лоточница, закатившая свою тележку в кусты, чтобы передохнуть; мальчишки, играющие в прятки на деревьях; влюбленные, готовые уединиться где угодно. Подумайте сами, куда деваться влюбленным зимой.
— Значит, был свидетель?
— Что толку от свидетелей? Они ничего не помнят точно уже на следующий день. А спустя три месяца они, откровенно говоря, опознают любого, кого я захочу. Теперь только убийца может мне помочь.
— А он поможет?
— Допускаю, что, если даже я затаюсь, как лягушка на дне реки, он захочет меня разыскать.
— Зачем?
— Потому что убийством все не кончается. Когда проходит первое возбуждение, даже самый последний тупица начинает это понимать. Не кажется ли вам, что эта исключительная личность захочет ради простого удовольствия лично убедиться в полной беспомощности следователя вроде меня, может быть, полюбоваться своей неуязвимостью?
— А не будет ли это ненужным риском?
— В общем и целом, — Аркадий раздавил окурок, — риск не так уж велик.
Они дошли до Новоарбатского моста. По обе стороны реки как маяки светили друг другу красные звезды на гостинице «Украина» и здании Министерства иностранных дел. Подъехал автомобиль Осборна.
— Вы откровенный человек, следователь Ренко, — произнес Осборн задушевным тоном, словно после этой утомительной прогулки между ними возникла приевшаяся, но ставшая привычной непринужденность. Он изобразил улыбку, которой в конце спектакля одаривает публику характерный актер. — Теперь желаю вам удачи, потому что у меня остается только неделя, и боюсь, мы с вами больше не увидимся. Но мне хотелось бы оставить вам кое-что на память.
Осборн снял с головы соболью шапку и надел ее на Аркадия.
— Это мой подарок, — сказал он. — Когда в бане вы говорили, что всегда мечтали о такой шапке, я уже тогда подумал, что должен подарить ее вам. Пришлось угадывать размер, но у меня глаз наметанный. — Он оглядел Аркадия со всех сторон. — Самый раз.
Аркадий снял шапку, черную как тушь, гладкую как атлас.
— Великолепная шапка. Но, — он с сожалением вернул ее собеседнику, — я не могу ее принять. В отношении подарков у нас существуют определенные правила.
— Вы меня очень обидите, если откажетесь.
— Хорошо, дайте несколько дней подумать. К тому же у нас будет повод еще раз поговорить.
— Буду рад, — Осборн крепко пожал Аркадию руку, сел в машину и направился через мост.
Аркадий сел в свою машину у гостиницы «Украина» и поехал в Октябрьский райотдел милиции, чтобы узнать, не были ли замечены какие-либо иностранцы, ожидавшие в машине возле парка примерно во время убийства.
Когда он уезжал, показалось большое оранжевое солнце. Оно плавно скользило между канатами Крымского моста. Отблески его монетками сверкали в окнах министерства. Оно уже заливало набережную, где совсем недавно они прогуливались с Осборном.
* * *
У старшего следователя Ильи Никитина редкие влажные волосы были зачесаны назад. По-восточному прищурясь, он глядел сквозь дым зажатой в зубах сигареты. Он жил в одиночестве в районе Арбата, в тесном домишке. Со стен свисали клочья облупившейся краски, а с потолков падала штукатурка, исчезая в стеллажах, заваленных пыльными книгами с закладками из пожелтевшей бумаги. Стеллажи были высотой два-три метра и глубиной в пяток томов. Аркадию вспомнились окна с тройными рамами с видом на реку и Ленинские горы, но этот вид теперь остался только в памяти. Стеллажи были повсюду — загораживали окна, стояли на кухне, занимали лестницу и спальни на втором этаже.
— Кервилл, Кервилл… — Никитин аккуратно отодвинул подшивки «Отдельных дополнений к Уставу Всесоюзного издательско-полиграфического комбината» и достал почти пустую бутылку румынского портвейна. Он подмигнул, выпил и стал карабкаться по лестнице. — Значит, когда нужна помощь, все-таки идешь к Илье.
Когда Аркадий пришел на работу в городскую прокуратуру и познакомился с Никитиным, то со слов его самого он стал считать, что имеет дело с восторженным сторонником прогресса или же, наоборот, твердым приверженцем жесткой линии. Автором правовых реформ или сталинистом. Собутыльником негритянского певца Робсона или наперсником реакционного писателя Шолохова. На худой конец, просто гением, которому ведомо все. Своими недомолвками, подкрепленными упоминанием известных имен, он выставлял себя то ангелом, то исчадием ада.
Никитин, несомненно, был блестящим старшим следователем по делам об убийствах. Хотя Аркадий умел хорошо обосновать обвинение, неизменно получалось так, что только когда в комнате для допросов появлялся Никитин с двумя бутылками и хитрым выражением лица, спустя несколько часов он выходил вместе с сознавшимся, пристыженным убийцей.
— Все дело в признании, — объяснял Никитин. — Если ты не можешь утешить людей религией или воздействовать на их психику, дай им по крайней мере сознаться в преступлении. Пруст говорил, что можно соблазнить любую женщину, если иметь терпение до четырех утра сидеть и слушать ее жалобы. Любой убийца жаждет излить свою душу.
Когда Аркадий спросил, почему его перевели с дел об убийствах на связь с правительством, он коротко объяснил: «За взятки, мой мальчик».
— Кервилл. Красные. Диего Ривера. Побоище на Юнион-сквер, — повернувшись, Никитин спросил: — Знаешь, где Нью-Йорк? — Он поскользнулся на ступеньке, столкнув книгу, которая вместе с двумя другими покатилась по ступеням, потом еще одну. Наконец непрочное равновесие было восстановлено.
— Расскажите мне о Кервилле, — попросил Аркадий.
Никитин укоризненно покачал головой.
— Поправляю: о Кервиллах. И о «Красной звезде».
Он собрался с силами и вскарабкался на площадку второго этажа, сплошь уставленную книжными полками.
— Кто такие Кервиллы? — снова спросил Аркадий.
Никитин уронил пустую бутылку, споткнулся о нее коленом и беспомощно завалился на спину между стеллажами.
— Аркаша, ты спер у меня из кабинета бутылку. Ты вор. Убирайся к черту.
На уровне глаз Аркадий увидел засохшую корку сыра и початую бутылку сливовой наливки. Под ними была книга «Политический гнет в Соединенных Штатах в 1940-1941 гг.». Держа бутылку под мышкой, он щелкнул пальцем по оглавлению.
— Можно взять?
— Окажи любезность, — ответил Никитин.
Аркадий бросил Никитину бутылку.
— Нет, — бутылка выскользнула из рук. — Оставь себе книгу. И больше не приходи.
* * *
Кабинет Белова напоминал военный музей. На газетных фотографиях плохо различимые фигурки марширующих солдат. В рамках на тонкой газетной бумаге заголовки: «Героическая оборона на Волге», «Сломлено ожесточенное сопротивление противника», «Герои, славят Отечество». Белов спал, широко раскрыв рот, на нижней губе и на груди виднелись хлебные крошки. В руке была бутылка пива.
Аркадий взял другой стул и открыл взятую у Никитина книгу:
«Состоявшийся в 1930 году митинг на Юнион-сквер был самым массовым из всех, которые когда-либо проводила КП США. Число безработных, собравшихся на площади, превзошло все ожидания организаторов митинга. Несмотря на приказ комиссара нью-йоркской полиции Гровенора А.Уайлена, запрещавший остановку поездов метро на станциях вблизи площади, в митинге приняло участие свыше 50 тысяч человек. Полиция и ее агенты приняли и другие меры, чтобы сломить, подорвать или заглушить энтузиазм его участников. Во время пения „Интернационала“ па площадь просочились тайные агенты так называемого отдела по борьбе с радикальными элементами. Провокаторы безуспешно пытались спровоцировать нападение демонстрантов на полицейских. По приказанию комиссара Уайлена этот грандиозный митинг было запрещено снимать на пленку. Позднее комиссар, изрыгая проклятия, заявил: „Я не видел причин увековечивать изменнические высказывания“. Его заявление служит типичным примером противоречивой роли полиции в капиталистическом обществе: ее роль блюстителя порядка уходит на задний план по сравнению с ее главной ролью свирепого сторожевого пса класса эксплуататоров».
Аркадий пропустил послание солидарности от Сталина, которое было зачитано перед возбужденными массами людей.
«Выступивший затем Уильям З.Фостер предложил пойти мирной демонстрацией к зданию муниципалитета. Однако, как только толпа двинулась, путь ей преградил полицейский броневик. Это был сигнал Уайлена полицейским отрядам, сосредоточенным в прилегающих переулках. Пешие и конные, на манер казаков, обрушились па безоружных мужчин, женщин и детей. Главными жертвами нападения были негры. Одну негритянскую девушку офицер удерживал на ногах, а другие били ее по груди и животу. Редакторы левокатолического журнала „Красная звезда“ Джеймс и Эдна Кервиллы были сбиты дубинками с ног и лежали в луже собственной крови. Конная полиция топтала и членов партии с плакатами, и случайных прохожих. Руководителей партии хватала и отправляли под арест. В соответствии с заявлением комиссара Уайлена: „Этих врагов общества нужно изгнать из Нью-Йорка, не считаясь с их конституционными правами“, им отказали в услугах адвокатов или освобождении под залог».