Прощаясь с ним, я говорил: «Я убегаю».

Леди Гвенвифар.

Вероятно, он не придавал значения этой игре, но я был ею смущен. Я чувствовал, что проникаю в сокровенную сущность полиции. Видимо, я и в самом деле глубоко в нее угодил, раз один из полицейских в разговоре со мной подшучивал над своим ремеслом. Однако, как мне кажется, эта игра говорила нам о том, что наши роли бессмысленны, и мы отрешались от них, чтобы встретиться с улыбкой в нашей дружбе. В наших отношениях не было места брани. Я был его другом, стремясь стать самым близким другом, и раз сознавал, что мы не любим друг друга в наших основных ипостасях — полицейского и вора (именно это нас связывало), то мы оба понимали, что это чем-то похоже на противоположные электрические заряды, столкновение которых вызывает несравненную вспышку. Безусловно, я мог бы влюбиться в мужчину, столь же обаятельного, как Бернар, но, раз уж мне предоставили выбор, я предпочел бы жулику полицейского. Находясь с ним, я был покорен главным образом его великолепной статью, игрой мускулов, которые угадывались под одеждой, наконец, его незаурядными качествами, но когда я оставался один и раздумывал о нашей любви, то попадал под влияние ночной власти полиции («ночная» и «сумеречная» — вот эпитеты, которые напрашиваются применительно к ней. Как и все, полицейские одеваются в различные цвета, но когда я думаю о них, то их лица и одежда оказываются как бы в тени).

Почему я открыла свой салон в Эвилоне? Потому что это «город всех рас», общаясь с представителями которых я могла 1) черпать идеи для своего вдохновения и творчества, и 2) собирать всевозможные сплетни со всего мира. Ну и 3) — поскольку население этого города в основном представляла молодежь, склонная к причудам, мои реализованные идеи рано или поздно находили своего покупателя. В итоге я приобрела известность самого одиозного и шокирующего модельера. А как могло быть иначе, если природа наградила меня такой же нестандартной внешностью? В юности я пыталась изменить свою внешность, но все ухищрения магов не могли исправить заложенное Творцом. Наложение иллюзии давало лишь временный эффект, поскольку ее невозможно поддерживать постоянно. Побывав несколько раз в унизительной ситуации, когда прельстившись симпатичной иллюзией, мои кавалеры спешно покидали меня, увидев настоящий облик, я прекратила попытки наладить свою личную жизнь, переключившись на своих подружек. Те не стеснялись доверять мне свои секреты, не опасаясь с моей стороны конкуренции, а я давала им советы по части одежды и поведения. Особенно по части одежды: вынужденная с ранней юности вечно заботиться о том, как бы получше замаскировать недостатки своей фигуры и при этом одеться как можно более к лицу, я стала настоящим Магистром в этой области. И хотя мне самой это мало чем помогло, тем не менее, я нашла свое место в этой жизни. И была вполне довольна. В то время, как мои вчерашние товарки вели скучную однообразную семейную жизнь, ограниченную заботой о муже и детях, я окунулась в волнующую сферу бизнеса, конкуренции и денег. Уж в этих вопросах я могла поспорить с любым представителем противоположного пола! Не удивлюсь, если когда-нибудь выясниться, что именем леди Гвенвифар пугают начинающих в нашем модном бизнесе. Наверное, надо сказать, что на самом деле я более известна под именем Толстой леди. Это и в самом деле уникальное явление среди светлых эльфов. А моя полнота выходит далеко за рамки общепринятых канонов красоты. Ну очень далеко за самые широкие рамки… Так что среди моих соотечественников с нашим обостренным эстетическим вкусом мне пару не найти… И я в полной мере обладаю родовой спесивостью, чтобы не искать себе мужа среди других рас. Даже в таком толерантном городе, как Эвилон.

Как-то раз он попросил меня «сдать» ему приятелей. Согласившись, я понимал, что теперь мое чувство к нему станет сильнее, но вам не доведется ничего узнать об этом.

Но таких высокопоставленных гостей у меня еще ни разу не было. Когда перед моим салоном остановилась карета со знаками посольства дроу, я выслала навстречу всех помощниц, сама же ожидала высокого лорда и его спутницу в дверях, склонившись в реверансе (что для меня было довольно затруднительно). Темный лорд, если и был удивлен, то не подал ни малейшего вида. Зато его спутница (человек!!!) уставилась на меня во все глаза. Ну, к этому я привыкла, а со временем даже начала получать удовольствие, шокируя незнакомую публику.

— Что желает Высокий лорд? — учтиво спросила я.

О судье обычно говорят, что он парит. В символическом искусстве Византийской империи, копирующем небесную иерархию, евнухи якобы воплощают ангелов. Мантия придает судье двойственность православной символики. Я уже упоминал о тягостном чувстве, которое внушают мне образы небожителей. То же самое и с судьями. Их одежда нелепа. Их нравы комичны. Размышляя о них, я выношу им приговор; меня беспокоит их ум. Как-то раз, представ перед судом за кражу, я сказал председателю по имени Рей:

Дроу оглядел выставленные модели и небрежно ткнул пальцем:

— Это, это, и это. Для начала.

Мнением своей спутницы лорд не интересовался. С чего бы ему интересоваться мнением игрушки? Я-то видела, что выбранные вещи девушке не подойдут, но решила пока не вмешиваться. Повинуясь моему молчаливому распоряжению, помощницы изобразили бурную деятельность. Две из них увлекли человечку в примерочную, одна подвинула лорду кресло для комфортного ожидания, еще одна принесла поднос с вином и закусками.

— Если бы Высокий лорд предупредил о своем визите, я могла бы подготовить индивидуальную коллекцию… — начала я.

— Не изволите ли вы уточнить (речь шла о том, чтобы установить факт подстрекательства со стороны платных полицейских осведомителей), о чем запрещается говорить в суде, и прежде всего не разрешите ли задать вам некоторые вопросы?

— Я не располагаю таким количеством времени, так что обойдемся готовыми изделиями, — прервал меня лорд.

— Что? Ни в коем случае. Уголовный кодекс…

Ого, а это действительно очень важная особа. Начать с того, что никто в Эвилоне, кто знает меня хотя бы понаслышке, не рискнет мне возражать. Карета из резиденции…но лорда Готорна, управляющего, я знаю…значит это кто-то из его гостей…возможно, из самого Хайкастла… Собственно, это меня интересовало только с точки зрения платежеспособности. Похоже, если я смогу угодить этому дроу, моя прибыль (и моя репутация в мире моды) взлетят до небес!

Между тем человечка вышла из примерочной, вынося на суд своего покровителя выбранный им наряд. Лорд нахмурился. Я-то ничего другого не ожидала — лорд выбрал вещи, предназначенные для эльфов, забыв, что его спутница — человек. После второго наряда сцена повторилась. Я рискнула задать вопрос:

— Может быть, лорд хотя бы в общих чертах скажет, что он хотел бы видеть?

— Эта леди — небрежный кивок в сторону спутницы, — приглашена в резиденцию на официальный обед, и должна прилично выглядеть.

Он почуял опасность слишком гуманного отношения к преступнику. Это нанесло бы урон его неподкупности. Я расхохотался, глядя, как ускользает судья: он спешил укрыться под своей мантией. Над судьями не грех посмеяться, но не над сыщиками, руки которых приспособлены для того, чтобы брать преступников в тиски, а ноги — чтобы седлать и укрощать могучие мотоциклы. Я уважал полицию. Она способна убить. Не издалека и не по приказу, а по своей воле. Даже если она убивает по приказу, эти убийства тем не менее исходят от личной частной воли, предполагающей и принятие решения, и ответственность убийцы. Полицейских учат убивать. Я люблю эти зловещие, хотя и улыбчивые машины, предназначенные для труднейшей задачи — убийства. Точно так же тренировали Жава в Waffen СС. Для того чтобы он стал надежным телохранителем — Жава был затем телохранителем немецкого генерала, — его научили, как он рассказывал, искусству мгновенно пускать в ход кинжал, некоторым приемам дзюдо, умению обращаться с лассо и рукопашному бою. Свежеиспеченные полицейские выходят из таких школ, словно юные герои Диккенса, окончившие уличные школы карманников. Не раз имев дело с отрядами по борьбе с наркотиками и с отрядами дорожной полиции, я знаю о тупости инспекторов, и она меня не смущает. Так же как и плачевное уродство большинства из них. Эти уроды — не полицейские, еще нет, а лишь неловкое подражание идеальному насекомому. Вероятно, эти жалкие тщедушные особы — лишь бесчисленные вариации на пути к более совершенному виду, до которого возвышаются лишь отдельные редкие экземпляры. Однако я обожал полицейских не за их героические деяния — головокружительные преследования преступников, самопожертвование и некоторые поступки, которые приносят им популярность, — а за то, что они сидят в своих кабинетах, изучая карточки и досье. Следственные сводки на стенах, фотографии и приметы беглых преступников, содержимое картотеки правонарушителей, предметы в запечатанных пакетах создают атмосферу затаенной злобы и гнусной подлости, которой, и мне нравится это сознавать, дышат развращенные ею детины с разъеденным ею разумом. Именно перед этой полицией — заметьте, что мне все еще требуются ее отборные экземпляры, — я преклоняюсь. Широкие мясистые руки, продолжение их гибких и сильных тел, приученных к дракам, перебирали — с трогательно-грубой неловкостью — личные дела, отягощенные хитроумными вопросами. Из преступлений, в них описанных, я хотел бы узнать не самые блестящие, а самые темные, те, о которых говорят, что они гнусны, а их герои — бесцветны. В силу вызываемых ими нравственных сдвигов преступления порождают феерии: один из близнецов — убийца, когда его гильотинируют, умирает и второй; новорожденные, задушенные горячим хлебом; какая-нибудь изумительная находка в зловещем спектакле, затрудняющая раскрытие убийства; изумление преступника, который сбился с пути и возвращается назад, на место преступления, где его и задерживают; великодушие падающего снега, скрывающего побег вора; ветер, который заметает следы; грандиозные улики, найденные волей случая и жаждущие человеческой крови; вещи, которые ожесточаются против вас, и ваша находчивость в борьбе с их происками; тюрьмы хранят в себе столько же тайн, но здесь они были вырваны из душ, медленно, по кусочкам извлечены угрозами и страхом. Я завидовал инспектору Бернардини. Он мог достать из шкафчика какое-нибудь изнасилование или убийство, насытиться его кровью, раздуться, а затем пойти домой. Я не говорю, что он может развлекаться подобным образом, как при чтении детектива. Не развлекаться, а наоборот. Это значит — навлекать на себя самые неожиданные злополучные ситуации, взваливать на свои плечи наиболее унизительные признания, богаче которых нет. Но никогда не надо насмехаться над ними — они как ничто другое способны творить чудеса гордыни. Кажется, что трезвый симпатичный свидетель стольких тяжких признаний должен быть наделен огромным умом. Может быть, мои невероятные галантные похождения объясняются именно этими поисками. Чего только не было в недрах марсельской полиции! Однако я никогда не осмеливался попросить Бернара разрешить мне углубиться в них вместе с ним, а также позволить мне прочесть его донесения.

Этого мне было достаточно. Теперь надо торопиться, пока лорд окончательно не потерял терпение и не ушел в другой салон, сочтя, что у меня нет ничего подходящего. Я тихонько шепнула помощнице несколько слов. Та понятливо кивнула и упорхнула в мастерскую.

Я знал, что он встречается с некоторыми гангстерами из квартала возле оперного театра, а также с гангстерами, околачивающимися в барах на улице Сен-Санса. Сомневаясь во мне, он не познакомил меня ни с кем из них. Я ни разу не задавался вопросом, плохо ли любить полицейского.

Предложенный мной наряд понравился дроу больше, я видела это по его реакции. Но все-таки на мой искушенный взгляд что-то было не так.

В комнате одного приятеля, глядя на его кровать и буржуазную обстановку:

— Если лорд позволит, я осмелюсь предложить еще одну вещицу. — вкрадчиво начала я. Получив в ответ кивок, я поспешила в примерочную.

«Здесь-то я уж точно не смог бы заниматься любовью». Такое место парализует меня. Чтобы остановить на нем свой выбор, мне пришлось бы использовать такие свойства моей души, заняться столь далекими от любви делами, что моя жизнь лишилась бы всякого очарования. Любить мужчину — значит не только приходить в смятение от некоторых деталей, которые я называю ночными, ибо они образуют во мне темноту, под покровом которой я содрогаюсь (волосы, улыбка, глаза, большой палец, бедро, шерсть на груди), но и заставлять эти мелочи окутывать тенью все, что можно, распространять тень тени, то бишь сгущать этот мрак, расширять его владения и населять его чернотой. Меня волнует не только тело с его прикрасами, не одни лишь любовные игры, а продолжение каждого из этих проявлений эротики. Впрочем, эти качества слагаются лишь из того, что приносят им приключения, пережитые тем, кто ими отмечен, кто заключает в себе эти детали, в которых, как мне кажется, я нахожу ростки авантюр. Так, у каждой полосы темноты, из каждого парня я извлекал наиболее будоражащий образ, чтобы мое волнение нарастало, а из всех областей темноты — ночную вселенную, в которой тонул мой любовник. Разумеется, тот, в ком больше этих деталей, притягивает меня сильнее других. Извлекая из них все, что они способны дать, я продолжаю их с помощью головокружительных приключений, подтверждающих их любовную силу. Каждый из моих любовников создает роман ужасов. Эти ночные и рискованные приключения, куда я позволю себя увлечь моим сумрачным персонажам, вырабатывают эротический церемониал порой чрезвычайно долгого спаривания.

— В чем дело? — я обвела грозным взглядом помощниц, сгрудившихся вокруг человечки и закрывавших ее от меня.

У Бернардини было множество таких роскошных деталей, чем, по-видимому, объяснялась его удивительная карьера в полиции, которая придавала им смысл, а также оправдывала их. Через несколько недель я покинул Марсель, где мои многочисленные жертвы угрожали мне и выражали недовольство. Надо мной нависла угроза.

— Леди Гвенвифар, — испуганно заговорила одна из них, — мы сделали все, что могли, но эта леди…

— Если бы тебе приказали меня задержать, ты пошел бы на это? — спросил я у Бернара.

Помощницы расступились…

Он колебался не более шести секунд. Прищурив один глаз, он ответил:

Демоны меня побери! Это что — нижнее белье?! Крошечные лоскутки материи прикрывали только самые интимные части тела человечки, все остальное было полностью обнажено.

— Я постарался бы уклониться. И попросил бы об этом товарища.

— Леди категорически отказалась надеть корсет… — прошептала мне одна из моих девушек.

Подобная подлость не возмущает меня, а лишь усиливает мое чувство к нему. Тем не менее я покинул его и поехал в Париж. Я успокоился. Эта короткая связь с полицейским, любовь, которую я к нему питал, и переплетение наших таких разных судеб меня очистило. Передохнув, избавившись на время от шлаков желания, я чувствовал себя свободным и чистым, готовым к легкому прыжку. Впоследствии, лет через пятнадцать-шестнадцать, когда я влюблюсь в сына полицейского, я попытаюсь сделать его преступником.

— Даже не надейтесь! — зашипела человечка, правильно истолковав мой взгляд, — Хватит и того, что меня принудили демонстрировать нелепую коллекцию для этого типа!

(Мальчику двадцать лет. Его зовут Пьер Фьевр. Он написал мне, чтобы я купил ему мотоцикл. Немного ниже я поведаю, в чем заключалась его роль.)

Да что ты понимаешь в одежде, пигалица малолетняя! Я решила не реагировать на высказывания какой-то человечки. Однако, у девушки и без корсета прекрасная осанка, благодаря гармонично развитым мышцам. А это «белье» открывает такой простор для творчества! Ах, как жаль, что лорд не позволит сделать коллекцию…



— Грайне, скорее неси то платье, терракотовое, из «Степной фантазии». Буддика, принеси синее, из весенней коллекции…И бегом, девочки, бегом! Нельзя заставлять лорда ждать!

Теперь Арман отдавал мне половину нашей добычи. Он требовал, чтобы я обрел некоторую независимость, и хотел, чтобы у меня была отдельная комната. Видимо, из осторожности, ибо, хотя он и оберегал меня, тучи надо мной все сгущались, он выбрал комнату в другой гостинице, на другой улице. Около полудня я приходил к нему, и мы разрабатывали план вечернего ограбления. Затем мы вместе обедали. Он продолжал заниматься торговлей опиумом (Стилитано тоже вносил в это свою лепту).

Работа закипела. На разъяренное шипение человечки я не обращала внимания. Под конец она вроде даже смирилась и стоически переносила бесконечные одевания-раздевания. Лорд оценил мои старания и даже попросил подобрать для человечки бальное платье в определенных цветах. Ну что ж, второго случая может не быть. Платье было настолько эпатажное, попирающее все правила приличия, что до сих пор его никто не рискнул примерить. Бессловесная человечка — как раз то, что нужно. Я рискнула, и не прогадала. Реакция лорда даже для меня стала неожиданной: при виде человечки он поставил свой бокал, встал с кресла и даже шагнул к подиуму, словно впервые видел свою спутницу. Потом, будто опомнившись, повернулся ко мне:

Я был бы рад, если бы моя любовь к Арману не приняла такой размах; я задаюсь вопросом, мог ли он ее не заметить? Его близость сводила меня с ума. Когда он уходил, я умирал от тревоги. Ограбив очередную жертву, мы просиживали с ним часок в каком-нибудь баре, но что было потом? Я не знал, как он проводит ночи, и ревновал его ко всем молодым портовым бродягам.

— Благодарю вас, леди Гвенвифар, мы возьмем его.

Наконец как-то раз, в довершение всего, Робер грубо заявил Арману со смехом:

— Высокий лорд, осмелюсь напомнить, что вы хотели приобрести наряд для официального обеда. А это бальное платье будет несколько…несвоевременно. Может быть, что-то из этих больше соответствует официальному мероприятию?

— Ты что, думаешь, мне нечего о тебе рассказать?

По моему знаку помощницы принесли платья, которые девушка примеряла вначале. Лорд улыбнулся:

— Что же ты можешь такого сказать?

— Эти мы возьмем тоже. Все.

— Как что, ведь у меня есть на тебя кое-какие права.

Когда покупки были загружены в карету и дроу отбыл, одна из моих ближайших помощниц осмелилась меня спросить:

— У тебя, шлюшка?

— Леди Гвен, вы ни разу не поинтересовались у этой девушки ее мнением. Мне показалось, она была недовольна…

Робер расхохотался:

— Ах, Грайне, ты ничего не поняла, — я потрепала девушку по плечу, — Выбирает не тот, кто носит одежду, а тот, кто платит. Высокий лорд хотел красивую игрушку, чтобы не стыдно было похвалиться другим. Он ее получил, и заплатит, не торгуясь. Ничего личного, только бизнес. Кстати, у меня появилась масса идей для новой коллекции!

— Вот именно. Потому что я — шлюшка. Я — твоя жена, вот так.

Дэйр.

Он произнес эти слова без смущения и бахвальства, лукаво подмигнув мне. Я ждал, что Арман ударит его или так осадит, что Робер заткнется, но он только улыбнулся. Казалось, ему не претили ни фамильярность, ни пассивность парнишки. Я уверен, что, если бы я вел себя таким образом, он бы рассвирепел. Так я узнал об их связи. Возможно, Арман ценил меня как друга, но я предпочел бы стать его единственной любовницей.

Балор приступил к работе как раз накануне прибытия посольства. Пока мы занимались обычными делами, я рассказал ему о вчерашнем разговоре с человечкой.

Однажды вечером Арман поджидал меня, прислонившись к двери в позе охраняющего сады янычара. Я задержался на час, уверенный, что он накричит на меня, возможно, даже ударит, и мне было страшно. Я увидал его снизу, с последней или предпоследней ступеньки лестницы — он стоял надо мной, голый по пояс; его широкие голубые полотняные брюки, закрывающие ступни, казалось, служили подставкой не для туловища, а для скрещенных рук. Возможно, над ними возвышалась голова, но я видел только руки Армана — крепкие, мускулистые, с литым узором бурой плоти; на одной из них красовалась тонкая татуировка, изображающая мечеть с минаретом, башню и покосившуюся от самума пальму. На руки с затылка ниспадал волнами длинный кисейный бежевый шарф, каким прикрывают головы от песка легионеры или солдаты колониальных войск. Его бицепсы, прижатые к грудным мышцам, которых не было за ними видно, резко очерчены. Эти руки жили собственной жизнью, похоже, они были гербовым щитом, защищавшим Армана, его скульптурным оружием.

— Тебе надо поменьше заниматься, и побольше развлекаться, — ответил Балор.

— Это ты на что намекаешь?

Головокружительная или неторопливая медитация о планетах, светилах, туманностях и галактиках никогда не позволит мне вместить в себя весь мир и никогда не заставит меня с этим смириться: я теряюсь перед Вселенной, но меня утешает обыкновенный признак доблестной мужественности. Тревожные мысли и переживания уходят прочь. Моя нежность — ее самое дивное воплощение в мраморе и золоте не стоит телесной модели — увешивает эту силу браслетами из овсюга. Страх опоздания, заставлявший меня содрогаться, безусловно, усиливал мое волнение и позволял мне проникнуть в его суть. Странное переплетение рук не защищало обнаженного воина, а несло в себе напоминание об африканских походах. Наконец, меня приводила в трепет татуировка — башня и минарет, напоминавшие о разлуке со Стилитано, когда я созерцал отражавшийся в море Кадис. Я прошел мимо. Арман не шелохнулся.

— У тебя от учебы уже мозги не работают. Поверил человечке на слово, якобы она состоит при эльфийской особе! Знаю я этих светлых эльфиек — все спесивые до лысых демонов! Даже нас, дроу, не считают себе ровней. Что уж говорить о людях. Наверняка эта Бести тебе приврала, чтобы не выглядеть совсем уж деревенщиной.

— Про пегаса ты тоже сначала не поверил, — напомнил я.

— Я опоздал.

— Ну ты сравнил! — не согласился Балор.

Наш разговор был прерван Идрисом. На этот раз он выглядел встревоженным.

Я не решался смотреть на его руки. Они были настолько сильны, что я засомневался, не ошибся ли я, обращаясь лишь к его глазам и устам. Эти руки или то, что они выражали, были реальны, пока они сплетались в витой узор перед торсом борца. Вместе с этим узором исчезнет и самая глубинная, самая подлинная реальность Армана.

— Лорд Киан приказал подготовить для него экипаж. Немедленно. И ребята, не хочу вас пугать, но он просто в ярости! — сказал Идрис.

Сегодня я понимаю, что мне было стыдно разглядывать эти бугры мышц, ибо в них раскрывалась сущность Армана. Если королевское знамя появляется в руках скачущего всадника, мы приходим в волнение и спешим обнажить голову, если же король несет его сам, мы испытываем гнетущее чувство. Кратчайший путь, который предлагает символ, появляясь в руках того, кого он должен обозначать, создает и разрушает преграду между смыслом слова и понятием, которое оно выражало. (И все осложнялось тем, что туловище было покрыто витым узором!)

Мы с Балором переглянулись. Кому-то из нас придется рискнуть попасть под руку разгневанного принца, а кому-то остаться здесь, ожидая посольство, которое должно вот-вот прибыть, и в одиночку заниматься животными… Не знаю, что хуже.

— Я старался успеть изо всех сил, но я опоздал не по своей вине.

— Я поеду, — решился Балор, — Может, успею вернуться до приезда послов.

Арман молчал. По-прежнему стоя у двери, он повернулся всем корпусом вокруг своей оси. Подобно воротам храма.

Я оценил его поступок. Для меня потерять работу из-за каприза его высочества гораздо хуже, чем для Балора.

Конечно, вернуться он не успел… Шесть пегасов! На мое счастье, перемещение порталами выматывает животных не меньше, чем дроу. Так что с размещением пегасов я вполне справился. Несмотря на их усталый вид, на этих животных стоило посмотреть! Чистокровные, с великолепной длинной шерстью, ухоженные… Я вспомнил, как Флай едва не бросился на меня, тоже только-только выйдя из портала. Странно… может, все дело в запечатлении? Надо будет спросить у Балора, что он об этом думает, когда тот вернется.

(Цель этого повествования — приукрасить мои былые приключения, то есть извлечь из них красоту, выявить в них то, что послужит сегодня источником вдохновения — единственным свидетельством этой красоты.)

Но вернувшемуся Балору было явно не до того. Я даже забеспокоился.

— Как съездили? Все нормально?

— Если ты про меня, то да — все нормально, — ответил Балор, выпрягая лошадей. Я помог. Только вот вид у моего приятеля был немного ошарашенный, даже напуганный.

Его руки по-прежнему оставались скрещенными. Арман застыл как изваяние, как символ Равнодушия. Предвестник грозного оружия, которое не спешило заявить о себе, таясь за голубой тканью брюк, его руки воскрешали в памяти ночь — их янтарный цвет, масть, эротическая масса (однажды вечером, когда он лежал в постели, я исследовал его сложенные на груди руки своим членом, подобно тому, как слепой распознает на ощупь лицо, и он не посмел рассердиться), но главным образом голубая татуировка зажигали на небе первые звезды. У подножия этой мечети, прислонившись к покосившейся пальме, какой-то легионер нередко поджидал меня на закате в той же безучастной и властной позе. Казалось, он стережет невидимый клад, и сегодня я думаю, что он оберегал от нашей любви свою безупречную девственность. Он был старше меня. Он всегда первым являлся на свидание в сады Мекнеса. С блуждающим взглядом — или взирая на ясную мечту? — он покуривал сигарету. Не позволяя ему сделать и шага (он здоровался со мной сквозь зубы и никогда не подавал мне руки), я доставлял ему удовольствие, которого он ждал, поправлял штаны и уходил. Мне хотелось, чтобы он сжал меня в своих объятиях.

— Довольно долго вас не было.

— Слушай, Дэйр, я знаю, как серьезно ты относишься ко всем этим правилам и все такое, — начал Балор, — Так что не думай, что я сплетничаю, как этот ваш Идрис. Короче, мне сказали отвезти его высочество в самый лучший магазин в городе. Я повез их к Толстой леди… И ждал их там демонову тучу времени…

— Их?

Созерцание рук Армана, как мне кажется, было в тот вечер единственным откликом на все мои метафизические волнения. Они заслоняли, уничтожали Армана, который тем не менее становился более реальным и деятельным, поскольку был главной фигурой герба.

— Лорд Киан ездил вместе с этой…Бести.

— И с леди Брианой, ты хочешь сказать? — я невольно замер, не выпуская из рук поводья.

Вообще-то у меня остались довольно неясные воспоминания, разве что о том, как Арман влепил мне две-три пощечины; было бы нечестно это от вас скрывать. Он не допускал, чтобы я заставлял его ждать хотя бы миг. Быть может, он боялся, что я исчезну навсегда. В течение нескольких дней я притворялся, что смотрю на его ссоры с Робером сквозь пальцы, втайне страдая от любви, досады и ярости. Сегодня я, возможно, избавился бы от подобной тоски, способствуя совокуплению двух любимых мною мужчин: одного я любил за силу, второго — за грацию. Такое милосердие, ныне привычное моему сердцу, позволило бы мне помочь счастью не двух людей, а более совершенных существ, воплощающих силу и красоту. Если два эти качества не могут соединиться во мне, пусть моя доброта, выйдя за рамки моего тела, завяжет безукоризненный узел любви.

— Нет, леди Бриана оставалась в резиденции. Так что я оказался прав!

— В чем? — я все еще не понимал

У меня были кое-какие сбережения. Не сказав никому ни слова — ни Стилитано, ни Арману, ни Сильвии и Роберу, — я сел в поезд и вернулся во Францию.

— Эта Бести не компаньонка эльфийки! Бери выше — скорее экзотическая игрушка нашего принца. Вот ты влип, приятель.

Бриан.

Если я что-нибудь не сделаю, то моя вольная жизнь закончиться в ближайшие дни. Киан просто приставит ко мне охрану из числа сопровождающих посольства и будет возить за собой, словно зверя в клетке. Пока не передаст на руки нашему отцу.

В лесах Мобежа я осознал, что страна, которую я с таким трудом покидал, обольстительный край, по которому я неожиданно, пересекая последнюю границу, испытал ностальгию, тождественна сияющей доброте Армана, слагавшейся из тех элементов, которые, будучи вывернутыми наизнанку, составляли его жестокость.

Бести явно не собирается продолжать путь с нами. А после утреннего скандала, я не удивлюсь, если она сбежит от Киана по пути.



Не хочется расставаться с такой хорошей защитой, но если я буду рядом с Бести, Киан отловит нас обоих, пикнуть не успеем. Остается лорд Видерель… Почему бы мне не воспользоваться высказанной сгоряча идеей и на самом деле не остаться в Лайфорсе? Не в самой столице, но где-нибудь в обжитой местности. Осталось уговорить светлого. А это можно сделать и на балу, когда «милый» расслабится.

Занятый своими мыслями, я машинально отметил прибытие посольства. Посол, секретарь и трое сопровождающих охраны. О, да это же лорд Оллеро ДроШанетти! Хоть в чем-то повезло сегодня. Надеюсь, Киан обрадуется своему другу, и у них найдется много тем для разговоров.

Если не произойдет событие такого значения, что по сравнению с ним мое литературное творчество покажется нелепым и мне потребуется новый язык, чтобы обуздать новую напасть, эта книга станет последней. Я жду, что небо свалится мне на голову. Святость заключается в том, чтобы извлечь выгоду из страдания. В том, чтобы заставить дьявола быть Богом. В том, чтобы снискать признательность зла. Пять лет я писал книги: я могу сказать, что это доставляло мне удовольствие, но я покончил с этим занятием. Благодаря творчеству я получил то, к чему стремился. То, что стало для меня уроком и будет служить ориентиром, заключается не в том, что я пережил, а в манере изложения данных событий. Не в анекдотах, а в произведении искусства. Не в моей жизни, а в ее толковании. Язык предоставляет мне возможность оживить, выразить ее, рассказать о ней. Воплотить в жизнь мой миф. Я знаю, чего хочу. Я знаю, куда иду. Дальнейшие главы (значительное количество которых утеряно) последуют бессистемно.

Потом во двор въехал экипаж из резиденции. Кучер услужливо распахнул дверцу перед Кианом, тот вышел, не торопясь, картинно подал руку Бести. Ну, слава всем богам и Демиургам, оба вернулись! Киан выглядел довольным, а вот Бести…Бести в бешенстве! Ой, как бы не попасть под раздачу! Я бросил торопливый взгляд в зеркало — маскировка пока на месте — и поспешил в комнату к человечке.

— Бести, все в порядке?

(Под мифом я подразумеваю не более или менее обманчивое представление, которое получит обо мне читатель, усвоивший мое имя, а соответствие моей предстоящей жизни определенному мнению, которое я сам и другие могут о ней составить по окончании повествования. Останется выяснить, заключается ли воплощение моего мифа в как можно более бесшабашной жизни в преступной среде.)

— Нет! — прорычала девушка. Она нервно расхаживала по комнате, словно дикий зверь в клетке, — Брайан, объясни мне, пожалуйста, какого черта мне нужно присутствовать на этом обеде? Я прекрасно могу обеспечить твое прикрытие и из своей комнаты. Не настолько у вас громадная резиденция. Зачем устраивать это шоу и унижать меня?

— Унижать?! — ничего не понимаю. Судя по всему, братец вытащил Бести в магазин и прикупил-таки одежду по своему вкусу. Так на это еще ни одна из его женщин не обижалась. — Э, Бести, я думаю, ты нравишься Киану…



— Брайан, оставь эти приколы для Видереля, может он на них и купится, но не я! Мне сейчас не до шуток! Если ты немедленно не дашь логическое объяснение, то советую тебе на сегодняшний обед надеть бронежилет, потому что мое присутствие всем выйдет боком!!

На улице я до того боюсь, что меня узнает какой-нибудь полицейский, что сознательно прячусь в самом себе. Стоит наиболее важной части моего «я» затаиться в самом сокровенном укрытии (в каком-нибудь укромном уголке в недрах моего тела, где я всегда начеку, откуда наблюдаю, мерцая свечой), как мне уже ничего не страшно. Я опрометчиво полагаю, что мое тело начисто лишено примет, кажется пустым, и его нельзя опознать; из моего образа ушло все: глаза, пальцы, из которых улетучились нервные тики, так что полицейские видят, как по тротуару бок о бок с ними бредет пустая ракушка, лишенная своего содержимого — человека. Однако когда я иду по тихой улице, пламя внутри меня разгорается, проникает в мои конечности, поднимается до лица и опаляет его сходством со мной.

Демоны, даже не сомневаюсь, Бести устроит такое светопреставление… опять маскировочная сеть слетит…

— А…Э… — я лихорадочно старался придумать ответ, способный отвлечь иномирянку…Иномирянку! — Бести, ты просто не знаешь наших обычаев. Это действительно обидно и в некотором роде унизительно…но не так, как ты думаешь!

— Продолжай, — Бести остановилась, глядя на меня сузившимися глазами.

Я совершаю неосторожные поступки: разъезжаю в угнанных автомобилях, прохожу мимо лавок, которые грабил, предъявляю фальшивые документы. Я чувствую, что очень скоро все будет кончено. Мои глупости слишком серьезны, и я знаю, что из малейшей ошибки вылетит моя гибель на сияющих крыльях.[27] Но хотя я жду несчастья как милости, я недаром изощряюсь в играх, привычных этому миру. Я хочу воплотить себя в редчайшей из судеб. Я смутно вижу, какой она будет, но она предстает передо мной не в виде изящной кривой, изогнутой в сторону вечера; в моих мечтах она наделена невиданной красотой из-за опасности, которая терзает, сотрясает и разрушает ее. О, сделайте так, чтобы я состоял из сплошной красоты! Я пойду вперед стремительно или неторопливо, но я решусь на то, на что нужно решиться. Я сорву все покровы, чехлы падут и сгорят в огне, и однажды вечером я появлюсь на ладони вашей руки, невозмутимый, прозрачный, как стеклянная статуэтка. Тогда вы узрите меня. И окружающий мир померкнет.

— Да просто за столом обязательно должно быть четное количество народа, — в отчаянии выдумал я, — Конечно, обидно, когда тебя приглашают в последний момент для ровного счета, но может, ты это сможешь пережить?

Бести задумалась.



— Ладно, уговорил. Только вот настроение у меня совсем не подходящее для светских бесед… Можешь устроить мне место в самом конце стола, желательно с глухонемым соседом?

В этот момент открылась дверь, и в комнату робко протиснулся слуга с грудой пакетов.

По весомости средств, по великолепию материалов, пущенных в ход для того, чтобы поэт приблизился к людям, я сужу, до чего же он отдалился от них. Предельная степень падения подвигла его на этот каторжный труд. Мое отчаяние было вызвано моим падением. И в том же отчаянии таились сила и средство, чтобы его уничтожить. Но если прекраснейшее творение нуждается в величайшем отчаянии, поэт обязан любить людей, чтобы совершить такой рывок. И для того чтобы он оказался удачным. Люди резонно чураются серьезного произведения, если оно — крик души человека, чудовищно погрязшего в собственном «я».

— Леди, куда прикажете это положить?

— Сюда, — махнула рукой Бести.

— К вам Мастер гном с заказом пришел. Проводить? — спросил слуга, укладывая пакеты в указанный Бести угол.

По весомости средств, которые мне нужны, чтобы отбросить вас от себя, посудите, какую нежность я к вам питаю. Оцените, до чего же я вас люблю, по баррикадам, которые я сооружаю в своей жизни и в творчестве (поскольку произведению искусства надлежит быть лишь свидетельством святости, святость должна быть реальной, не только чтобы оплодотворить мой труд, но и для того, чтобы я смог опереться на творение, укрепленное святостью, для более значительного прыжка в неизвестность), чтобы ваше дыхание (я крайне подвержен порче) не смогло меня осквернить. Моя нежность сделана из хрупкого вещества. А людское дыхание замутняет методы поиска нового рая. Я заставлю признать зло в невинном обличье, даже если эта попытка будет стоить мне гордости, чести и жизни.

— Ну хоть какая-то хорошая весть за день! Конечно!

В комнату вошел почтенный гном, у которого Бести заказывала для себя обувь.



— Смотри, Бриана, — Бести вынула из коробки туфли, — правда, прелесть?

Творчество — отнюдь не легкомысленная игра. Творец ввязался в ужасную авантюру, решив пойти до конца дорогой опасностей, выпавших на долю его созданий. Нельзя представить себе творения, в основе которого не была бы заложена любовь. Можно ли ставить лицом к лицу с собой равную себе силу, то, что следует презирать либо ненавидеть? Но в таком случае творец возьмет на себя тяжесть грехов своих героев. Иисус стал человеком. Его ждет искупление. Затем, как и Бог, сотворив людей, он избавляет их от грехов: его бичуют, плюют ему в лицо, над ним насмехаются, его распинают. Вот в чем смысл изречения: «Он страдает в плоти своей». Оставим в покое теологов. «Взять на себя тяжесть людского греха» в точности означает: изведать силу и следствие всех грехов, согласиться со злом. Всякий творец должен взвалить на свои плечи — это слишком слабо сказано, — сродниться с ним до такой степени, чтобы созданное им зло, которое его герои выбирают по собственному желанию, стало кровью, пульсирующей в его сосудах. Мы стремимся усмотреть в этом одно из многочисленных проявлений благородного мифа о Сотворении и Искуплении. Даруя своим персонажам свободу воли, свободу распоряжаться собой, всякий творец надеется в глубине души, что они предпочтут Добро. Так же, как всякий любовник тешит себя надеждой, что он любим без корысти.

— Что это? — я не удержался от возгласа, — Бести, в этом же невозможно ходить!

Если это была обувь, то, несомненно, предназначалась она для пыток. Невозможно узкий мысок сдавливал пальцы ноги, подошва была изогнута, деформируя стопу, при этом пятка поднималась на немыслимую высоту, опираясь на тонкую подпорку. И еще эта «прелесть» была какого-то тусклого темно-серого цвета.



— Ничего вы не понимаете в изящной обуви! — весело заявила Бести, и надела странные туфли, — Смотри, в таких туфлях подъем смотрится выше и нога в целом стройнее.

Я поспешно отвернулся, чтобы не видеть оголенных почти до колен ног. Бести насмешливо фыркнула.

Я хочу на миг сосредоточить внимание на высшем счастье, заключенном в отчаянии, когда человек неожиданно остается один на один с собственной непредвиденной гибелью, когда он присутствует при неумолимом уничтожении своего творения и самого себя. Я отдал бы все сокровища мира — они и вправду стоят того, — чтобы очутиться в безнадежном, неведомом положении и чтобы никто не знал, что я его испытал. Одинокий Гитлер в бункере своего дворца, без сомнения, пережил в последние минуты разгрома Германии подобный миг чистейшего озарения: хрупкую и надежную ясность — сознание собственного краха.

— И что, все три пары такие? — спросил я.

— Какие три пары? Я заказала одну, — ответила Бести.



— Но они же по цвету ни к чему не подходят!

Гном загадочно улыбнулся, обменявшись взглядом с Бести.

Моя гордость зарделась румянцем моего стыда.

— Бриана, не будь ханжой и посмотри внимательно, — насмешливо сказала Бести. Я повернулся. Бести встала, поправив платье. Теперь из-под длинной юбки выглядывали только узкие мыски…и они были точь-в-точь такого же цвета, как и платье!



— Эх вы! «Магия, магия»… А сами не можете ее ни для чего дельного применить! — съехидничала Бести, — Я заказала туфли, которые меняют цвет в тон платью.

— Леди, ваша идея просто гениальна! — улыбнулся мастер-гном, — Стоит сделать еще несколько пар, так сказать, для привлечения внимания клиентов.

Хотя моя цель — святость, я не могу сказать, в чем она состоит. Исходной точкой служит для меня само слово, обозначающее состояние, наиболее близкое к духовному совершенству. О нем мне тоже ничего не известно, разве только то, что без него моя жизнь была бы напрасной. Не в силах дать удачное определение святости — так же, как и красоты, — я стремлюсь создавать ее каждый миг, то есть стараюсь, чтобы все мои действия направляли меня к сей неведомой цели. Пусть же каждый мой шаг будет отмечен стремлением к святости, до тех пор, пока я не засияю так, что люди скажут: «Это святой» или, скорее всего: «Это был святой». Я бреду на ощупь, как слепой. Методы достижения святости еще не созданы. Наугад, руководствуясь лишь уверенностью в том, что это благое дело, я совершаю движения, которые ведут меня к ней. Может быть, она достижима с помощью математики, но я опасаюсь, что таким образом обретают лишь доступную, выхолощенную святость с уже апробированными формами, одним словом, академическую святость. Это значит обрести подобие святости. Руководствуясь простейшими нравственными и религиозными принципами, святой добивается своей цели, лишь когда отказывается от них. Подобно красоте, а также поэзии, с которыми я ее сравниваю, святость необычна. Ее выражение самобытно. Однако я считаю, что она покоится исключительно на отрешенности. Следовательно, я сравниваю ее также и со свободой. Но я хочу стать святым главным образом потому, что это слово означает высочайшее положение человека, и я сделаю все, чтобы его достичь. Я воспользуюсь своей гордостью и пожертвую ею ради святости.

— Во-первых, идея эта не моя, у меня дома она давным-давно реализована. А во-вторых, должна вас огорчить, уважаемый мастер, вряд ли такая обувь получит широкое распространение. Нам, женщинам, не нужна утилитарность, нам нужно много разных туфель, чтобы шкафы ломились, — улыбнулась Бести, — Так что вам лучше поэкспериментировать с дизайном, поиграть с высотой и формой каблука…

Трагедия — это радостный миг. Чувство радости может выразиться в улыбке, в ликовании лица и тела. Герою не ведома значимость трагической темы. Он не должен ее лицезреть, даже если смутно ее предвидел. Равнодушие присуще ему от рождения. На балах в рабочих предместьях встречаются серьезные молодые люди, безразличные к музыке; они скорее дирижируют ею, а не воспринимают ее. Другие весело роняют в девушек сифилис, подобранный в одной из них же; невозмутимо, с улыбкой на лицах, они движутся к распаду собственных тел, о котором возвещают восковые фигуры лачуг. Если герой идет на смерть — к неизбежной развязке, — он идет с открытым сердцем, как навстречу если не счастью, то наиболее совершенному, то есть счастливому самовыражению. Герой не станет корчить гримас при героической смерти. Лишь она, эта смерть, делает из него героя, будучи состоянием, к которому отчаянно стремятся посредственности; она — это слава и, наконец (сама смерть и нагнетение видимых неудач, которые к ней ведут), — венец предрасположенной к ней судьбы, но в первую очередь — это взгляд нашего отражения в идеальном зеркале, которое являет нас в вечном сиянии (до тех пор пока не померкнет сей свет, названный нашим именем).

— Но ты же говорила, что в твоем мире магии нет, — напомнил я, когда гном ушел.

— Конечно, нет. Мы используем для этого технологию. На Земле тоже есть животные, которые меняют окраску своего тела, как оборотни, сливаясь с окружающей средой. Тут же фишка в том, чтобы туфли сливались не с полом, а с платьем. Вот и все.



— Ну и как ты в них ходить будешь? — проворчал я.

— Легко! И не только ходить, но и танцевать! — в доказательство своих слов Бести сделала быстрый пируэт по комнате, потом притопнула, выбив замысловатую дробь по полу. — Вот прямо в них на ваш официальный обед и пойду! И на бал!

Висок кровоточил. Двое солдат только что подрались из-за чего-то, о чем они давно позабыли; тот, что помоложе, упал с виском, рассеченным чугунным кулаком, а другой смотрел, как стекавшая кровь превращается в букетики примул. Это цветение быстро распространилось, перекинулось на лицо, которое моментально покрылось множеством таких же мелких цветков, нежных и фиолетовых, как вино, которым блюют солдаты. В конце концов все тело юноши, валявшееся в пыли, стало пригорком, усыпанным настолько большими примулами, что они вполне могли сойти за маргаритки, в которых гуляет ветер. Лишь одна рука пока была видна и дергалась, но ветер не оставлял в покое растения. Вскоре победителю осталась видна только кисть, неловко махавшая ему в знак прощения и безнадежно утраченной дружбы. Эта кисть в свою очередь исчезла в цветущем гумусе. Ветер медленно и нехотя стих. Небо помрачнело, высветив глаз жестокого солдата-убийцы. Он не плакал. Он уселся на кургане, в который превратился его друг. Ветер налетел снова, но уже не столь яростно. Солдат отбросил волосы, упавшие на глаза, и улегся. Он заснул.

Улыбка трагедии также вызвана своего рода юмором по отношению к богам. Герой трагедии тактично подшучивает над своей судьбой. Он проделывает это столь нежно, что мишенью его шуток на сей раз становятся не люди, а боги.

Глава 5



Спокойствие — это уверенность в том, что все, что ни делается — к лучшему.
Уже судимый за воровство, я могу получить новый срок без всяких улик, по одному лишь обвинению или подозрению. Закон считает меня способным на преступление. Опасность подстерегает меня не только во время кражи, но и в каждый миг бытия, потому что я воровал. Смутная тревога окутывает мою жизнь туманом, отягчает и в то же время облегчает ее. Чтобы сохранить ясность и остроту моих глаз, мое сознание должно контролировать каждый мой шаг, чтобы я смог моментально изменить его смысл, скорректировать его направление. Эта тревога не дает мне уснуть. Она держит меня в позе белки, изумленно застывшей на лужайке. Но тревога и подхватывает меня как вихрь, кружит мне голову, заставляя ее гудеть, и толкает меня во мрак, где я прижимаюсь к земле, услышав под листьями, как земля отзывается на чьи-то шаги.

Оллеро ДроШанети



В последнее время события в Свартхолде разворачиваются так быстро, что только успевай поворачиваться. Тут и заговор рода ОррТен, и претензии со стороны светлых эльфов в краже Рин-веды, и побег младшего принца Бриана из дворца… В результате Правитель Норрен решил предпринять карательные действия в отношении ОррТен и направить официальное посольство в Лайфорс. Боевые действия возглавит Сирин РоШер, один из лучших бойцов дроу. А дипломатией отрядили заниматься меня, так как наследный принц Киан отправился разыскивать своего непутевого братишку. Никому не было дела до того, что предыдущее посольство к эльфам отправляли во времена последней нашей с ними войны, несколько тысячелетий назад.

К моему счастью, Сирин РоШер смог отыскать его наследное высочество в Кастенгарде, так что в Эвилоне лорд Киан присоединится к посольству, хвала Демиургу.

В древности Меркурий якобы был богом воров, поэтому они знали, к кому им обращаться. У нас же нет никого. Возможно, было бы логично молиться дьяволу, но ни один из воров по-настоящему не отважится на это. Вступить с ним в сделку — значит зайти чересчур далеко, ведь он восстал против Бога, который, как всем известно, в итоге стал победителем. Даже убийца не решится молиться дьяволу.

До Эвилона мы отправились порталами, следуя обычным меткам перемещения через Мидденленд. Это заняло почти пять дней. Да, пришлось передвигаться нарочито медленно, чтобы дать время Сирину разобраться с Блодуэд.

Лорд Киан сумел прибыть в Эвилон раньше нас, о чем мне по прибытии посольства доложил управляющий резиденцией. Сразу же встретиться со старшим принцем мне не удалось, лорд Киан отсутствовал. Ну что ж, выразить свое почтение принцу и передать информацию я смогу и позже, первым делом следовало отдохнуть после дороги.

Чтобы порвать с Люсьеном, я утоплю этот взрыв в лавине несчастий и буду думать, что именно она унесла малыша. Он будет кружиться соломинкой в воронке торнадо. Узнав, кто наслал на него беду, он возненавидит меня, но эта ненависть оставит меня равнодушным. Угрызениям совести и упрекам его прекрасных глаз будет не под силу меня взволновать, ибо я окажусь во власти отчаянной скорби. Я лишусь вещей куда более дорогих моему сердцу, чем Люсьен, но не настолько дорогих, как мои угрызения совести. Поэтому я охотно убил бы Люсьена, чтобы похоронить мой стыд под роскошным саваном преступления. Увы, религиозный страх и удерживает меня от убийства, и приближает меня к нему. Этот страх рискует сделать из меня священника, превратить в жертву Бога. Чтобы разрушить притягательную силу убийства, мне, быть может, достаточно довести ее до предела, практически обосновав злодеяние. Я сумел бы убить человека за несколько миллионов. Вес золота может оказаться тяжелее веса убийства.

Киан нашел меня сам, как только вернулся в резиденцию.

— Оллеро, друг! Давненько не виделись!

— Лорд Киан, не представляешь, как я рад тебя видеть!

Догадывался ли об этом бывший боксер Лёду? Убив сообщника из мести, он устраивает в его комнате беспорядок, чтобы создать видимость ограбления, берет со стола пятифранковую купюру и объясняет своей удивленной подруге:

— Хм, догадываюсь! — обычно сосредоточенный на делах принц сейчас выглядел немного растерянным. У него возникли какие-то сложности? Надо будет позже расспросить. — Введи меня в курс последних событий в Хайкастле, особенно всего, что касается этой поездки к светлым эльфам.

— Я сохраню эти деньги как талисман. Никто не скажет, что я убил не ради наживы.

— Перед моим отъездом Хайкастл готовился к силовому захвату замка ОррТен. С воинами отправился лорд Сирин РоШер, практически в одно время с нашим отъездом. У Блодуэд оказалось гораздо больше обученных бойцов, чем мы думали, если судить по тому количеству отрядов, которое она отрядила на поиски Бриана. Плюс необычное усиление магического поля вокруг замка. Мне не известно, чем все закончилось. Нам запретили пользоваться ментальной связью, как только вступим на чужую землю. К тебе запрет не относится, так что можешь сам узнать, связавшись с отцом.

— Если бы это было важно, нашли бы способ мне сообщить, — отмахнулся Киан, — С чем едем в Лайфорс? Почему отец вообще решил как-то ответить на совершенно необоснованные обвинения?

— Правителю Норрену не нужен вооруженный конфликт с эльфами именно сейчас, когда своих поданных надо призвать к порядку.

Довольно быстро я обрету присутствие духа. Размышляя об этом, не следует позволять своим векам и ноздрям принимать трагический вид, а надо обдумывать план преступления непринужденно, широко распахнув глаза и наморщив лоб как бы от наивысшего изумления и восторга. Тогда ни угрызения совести, ни преждевременное страдание не смогут поселиться в уголках ваших глаз или выбить почву у вас из-под ног. Насмешливая улыбка, нежный мотив, насвистываемый сквозь зубы, чуть-чуть иронии в пальцах, вынимающих сигарету, сумеют восстановить связь с унынием в моем дьявольском одиночестве (если только я не полюблю какого-нибудь убийцу, которому присущи и этот жест, и эта улыбка, и этот нежный мотив). Похитив кольцо Б.Р., я задался вопросом: а вдруг он об этом узнает? Я продал кольцо кому-то из его знакомых!

— Значит, едем с одними заверениям и гарантиями… Что отец предлагает Светлому князю?

Я представляю (ибо Люсьен любит меня) его горе и мой стыд.

— Грамоту о мире и дружбе против всех остальных народов. Кстати, у меня есть для тебя инструкции от самого Правителя, — я протянул Киану письмо. Тот распечатал послание, бегло пробежал по строчкам взглядом и смял письмо.

— Ты знаешь содержание? — умеет же Киан заморозить одним взглядом.

Итак, я предусматриваю худший из вариантов: смерть. Его смерть.

— Нет. — а если бы и знал, тут же забыл. Пожить еще хочется. Услышав отрицательный ответ, принц расслабился, продолжив наш разговор:



— Что-то нечисто с этой кражей из сокровищницы эльфов… — задумчиво протянул принц, — В Кастенгарде я встретился с лордом Видерелем Деркстоном из старшего Дома Аерил. За время нашего общения светлый лорд ни словом не обмолвился о пропавшем артефакте. Глава резиденции доложил, что в Эвилон зачастил сам племянник светлого Князя, лорд Магнирэль. Не понятно ради каких целей — он никогда не учился в местных учебных заведениях, и не планирует.

— Ищут потерю самостоятельно? — предположил я.

Я видел на бульваре Османна, как задержали грабителей. Удирая из магазина, один из них попытался выбраться через витрину. Засыпав свой арест грудой осколков, рассчитывал ли он таким образом придать ему значимость, в которой будет отказано предшествовавшему деянию — ограблению?

— Возможно. Или создают видимость. — принц помолчал, а потом сверкнул в мою сторону хитрым взглядом, — Оллеро, вы наверняка устали, так что отложим дела на завтра. Кстати на территории резиденции вы можете встретиться с двумя девицами — эльфийкой и человечкой. Девушки прибыли со мной. Они будут присутствовать на обеде, там я вас и представлю.

— Была необходимость поселить их здесь? — как-то не замечал раньше у старшего принца симпатии к инородцам.

Он торопился окружить себя кровавым, поражающим, наводящим трепет триумфом, даже в центре которого он остался бы жалким. Преступник прославляет свой подвиг. Он хочет исчезнуть под этим великолепием, раствориться в грандиозном спектакле, поставленном судьбой. В то время как он разлагает свое преступление на тугие мгновения, оно расчленяет его.

— Расскажу все подробно после обеда. Наверняка ведь не утерпишь и будешь расспрашивать местных служащих. Но я хочу, чтобы ты внимательно присмотрелся и потом сказал мне свое мнение.

В глазах Киана при этом заплясали смешинки.

«Что мне людские обиды, когда моя кровь…»

— Конечно, — улыбнулся я, — Киан, а ты нашел брата?

— Нашел. Он надежно спрятан от охотников ОррТен, можно об этом не беспокоиться, — Киан потрепал меня по плечу.



— Я привел Сорша. — обрадовал я принца. Пегас Сорш был любимцем Киана, если только это слово применимо к животному.

— А вот за это спасибо. Кто еще в составе посольства?

Разве мог бы я, не краснея, восхищаться прекрасными преступниками, если бы не знал их сущности? Раз они, к своему несчастью, украсили столько стихотворений, я хочу им помочь. Художник, использующий преступление в своих целях, совершает кощунство. Кто-то рискует жизнью и честью для того, чтобы стать канвой в сочинении какого-то дилетанта. Будь то воображаемый герой, его образ был подсказан живым человеком. Я отказываюсь упиваться его страданиями, если не разделил их с ним. Прежде всего, я навлеку на себя презрение и осуждение окружающих. Я отношусь с недоверием к святости Венсана де Поля. Он должен был согласиться совершить преступление вместо каторжника, кандалы которого он надел на себя.

— Лорд Мидах в качестве моего помощника, ты его знаешь, и трое молодых ребят, только что из академии, в качестве охраны. Не думаю, что они связаны с ОррТен.

Киан кивнул. Мы всегда понимали друг друга с полуслова.



Едва все прибывшие в составе посольства расселись за обеденным столом, принц Киан представил нам двух леди, занимавших места слева от него. Леди Бриана, на мой взгляд выделяющаяся красотой даже среди эльфиек, была слишком молода. Она блистала красотой и роскошью наряда, очаровательно смущалась под восхищенными взглядами и в то же время кидала лукавые взгляды из-под ресниц. У принца изменились вкусы по части женщин? Могу его понять, наши опытные во всех отношениях придворные дамы кого угодно утомят своим вниманием. Дом, к которому принадлежала эльфийка, лорд Киан не назвал. Ее положение при своей особе обозначил следующим образом: леди Бриана направляется вместе с нами в Лайфорс. И сопровождает ее леди Бести Альен, человечка. Вторая названная леди ничего интересного, на первый взгляд, не представляла. Даже по человеческим меркам девушка не была красавицей. Но было в ней что-то запоминающееся. Возможно, нарочитая неправильность черт лица, сейчас такое редкость. Но больше внешности привлекали внимание ее манеры поведения. Мы были готовы к настойчивому проявлению обожания, или плохо скрываемому страху, — как правило, других эмоций при встрече с дроу у людей не наблюдалось. Однако, холодностью взгляда и видимым безразличием к окружающему Бести могла бы соперничать даже со мной.

Тон этой книги рискует шокировать лучшие, а не худшие умы. Я не ищу скандала. Я составляю свои заметки для небольшой группы молодых людей. Мне бы хотелось, чтобы они рассматривали их как руководство по наиболее тернистой аскезе. Это болезненный опыт, и я еще не исчерпал его до конца. Не беда, что его исходной точкой была романтическая мечта, ибо я подхожу к нему с той же неукоснительной точностью, как и к математической задаче; ибо я извлекаю из него материалы, необходимые для создания произведения искусства либо для достижения нравственного совершенства (может быть, для истребления этих материалов, для их искоренения), родственного той святости, которая все еще прекраснейшее для меня слово человеческого языка.

Хотя Киан просил присмотреться к девушкам, но своим нежеланием обозначить их настоящий статус заинтересовал меня сам. Попутно я наблюдал и за ним, точнее — за его поведением по отношению к спутницам. Вот тут я совсем перестал что-то понимать. Если интуиция и эмпатическое чутье меня не обманывают, то светлая эльфийка каким-то образом попала под покровительство Киана, и его волнуют вовсе не ее прелести, а хорошее поведение самой прелестницы. А вот на человечку наш принц бросает такие голодные взгляды, каких не удостаиваются даже лучшие блюда на этом столе… Только вот объект его интереса похоже взаимностью не отвечает.

Я попробовал привлечь внимание леди Бести к себе:

Ограниченный миром, против которого я восстаю, изрезанный им, я стану более красивым и блестящим, когда углы, которые меня ранят и придают мне форму, станут острее и ужаснее — мои зубцы.

— Леди, я счастлив познакомиться с такой очаровательно дамой!

Нельзя останавливаться на полпути. Какой бы ни была исходная точка, финал будет прекрасным. Любое действие постыдно лишь в том случае, если оно не закончено.

— Осторожнее, лорд Оллеро! Вы так убедительно говорите, что я и в самом деле могу вам поверить. — ответила девушка. Насмешливый взгляд будто говорил, что она сама не верит собственным словам, да ведь и я тоже не верю в то, что сказал, но это необходимо и, пожалуй, забавно — говорить такие вещи.

Хотя леди Бести вежливо поддерживала светский разговор, но мне казалось, что внутренне она отчуждена, словно играет роль, которой не может целиком отдаться. Редкие вспышки эмоций с ее стороны касались только светлой эльфийки: человечка забавлялась, наблюдая, как леди Браина кокетничает с молодыми дроу.

Я попробовал возобновить нашу беседу:

Как только я повернул голову, мой взор был ослеплен серым треугольником, образованным ногами убийцы, одна нога которого опиралась на небольшой выступ стены, а другая оставалась неподвижной в пыли внутреннего двора тюрьмы. Эти ноги были обтянуты грубой жесткой унылой шерстяной тканью. Затем я снова ослеп: перестав жевать стебель белой розы, которую держал в зубах, я невзначай уронил ее (возможно, бросил в лицо одного из жуликов), и она с невиданной ловкостью зацепилась за ширинку, строгий угол серой ткани. Это простое движение ускользнуло от надзирателя. Оно ускользнуло даже от других заключенных и от убийцы, который почувствовал лишь легчайшее прикосновение. Когда он взглянул на свои штаны, его лицо покрылось краской стыда. Принял ли он ее за плевок или след некоего наслаждения, которым он был награжден потому, что в этот миг находился под безоблачным небом Франции? Одним словом, побагровев, он небрежным жестом, пытаясь скрыть свой позор, сорвал нелепую розу, украдкой зацепившуюся кончиком одного из шипов, и засунул ее в карман.

— Леди, вам нравиться Эвилон?

Святость для меня — не состояние, а нравственное деяние, ведущее к ней. Это идеальная точка нравственности, о которой мне нечего сказать, ибо она ускользает от меня. Она удаляется, лишь только я приближаюсь к ней. Я жажду и опасаюсь ее. Это деяние может оказаться нелепым. Однако хотя оно и мучительно, веселья ему не занимать. Оно похоже на дурочку. Нелепым образом оно преображается в Каролинку, задирающую юбки и визжащую от восторга.

— Красивый город. — прозвучал нейтральный ответ.

— Хотелось бы убедиться в этом самому. — улыбнулся я, — Может быть у прекрасной дамы найдется время, чтобы показать мне город? Сегодня вечером.

Я возвожу в высочайшую добродетель не столько одиночество, сколько самопожертвование. Эта добродетель носит преимущественно созидательный характер. Должно быть, над ней тяготеет проклятие. Стоит ли удивляться, коль скоро я заявляю, что преступление утверждает мою нравственную силу?

От такого прямого приглашения на свидание не смогла бы отказаться ни одна человечка, да что скромничать — многие дамы в Хайкастле ухватились бы за него руками и зубами. Однако, от леди Бести я не дождался никакого интереса.



— Лорд Оллеро, я не хочу показаться вам бестактной, или обидеть. Но не лучше ли обратиться с такой просьбой к тем, кто достаточно давно проживает в Эвилоне? Я в этом городе всего три дня. Уверена, глава резиденции окажет вам такую услугу.

Когда наконец я сумею проникнуть в глубь образа, стать светом, который доносит его до ваших глаз? Когда же я окажусь в сердце поэзии?

Итак, Бести как услышала мой вопрос дословно, без подтекста, так и ответила. Я поймал себя на мысли, что никак не могу определить, сколько ей лет.

Я могу заблудиться, перепутав святость с одиночеством. Но благодаря этой фразе не рискую ли я вновь придать святости христианский смысл, который я стремлюсь у нее отнять?

Понаблюдав в течение всего обеда за человечкой на эмпатическом уровне, у меня создался образ существа дикого, резкого, хотя и способного это скрывать, с легким привкусом опасности. В общем — самостоятельная женщина. Но единственными женщинами, ведущими самостоятельный образ жизни в человеческом обществе, были колдуньи или ведьмы. Самые сильные из них даже обучались в Магической школе Эвилона, наравне с эльфами и другими магическим народами. Тут есть о чем поразмышлять.

После обеда я и Киан уединились в его кабинете.

Поиск ясности, возможно, напрасен. Ее обретение сулит покой. Улыбка, из которой исчезнут и «я», и «вы», станет невозмутимой улыбкой, взирающей на окружающий мир.

— Расскажешь о своих наблюдениях и выводах? — сразу же перешел он к делу, как только за нами закрылась дверь комнаты.



— Леди Бриана — само совершенство. — начал я с эльфийки, попутно наблюдая за его реакцией. — Ради такой и я забросил бы все дела.

— Оллеро, я же видел, как ты все время не отводил глаз от Бести. — судя по тону принца, светлая эльфийка ему сейчас совсем не интересна. Как я и думал. — Что ты о ней скажешь?

В день моего прибытия в Сантэ — для очередной отсидки — я предстал перед ее начальником за то, что, проходя по коридору, увидел в окошке камеры приятеля и перекинулся с ним несколькими словами. В наказание меня тут же упекли в карцер на две недели. Через три дня служитель передал мне окурки, присланные обитателями камеры, до которой я еще не успел добраться, но где меня уже любили. Выйдя из карцера, я поблагодарил их. Ги сказал:

А вот леди Бести вызывает у принца целую гамму чувств, которую он не в силах скрыть, как не старается. Сегодня у меня просто день удивлений.

— Странная человеческая девушка. Похоже, очень предрасположена к светлым эльфам, и, как не странно, они — к ней. — о том, что некоторые из здесь присутствующих тоже попали под ее чары, пожалуй, умолчу, — Она ведь не из Мидденленда?

— Мы поняли, что прислали новенького: на двери было написано — Жене. Мы знали, кто такой Жене. Ты все не появлялся. Мы решили, что ты в карцере, и передали тебе чинарики.

— Она чужеземка, с каких-то неизвестных земель. — ответил Киан

— Тебе известно, что она — маг?

— Почему ты так решил? — удивился принц

Поскольку мое имя значилось в списках сидевших в этой камере заключенных, ее обитатели проявили солидарность с человеком, наказанным за проступок, к которому они не имели ни малейшего отношения. Ги, этот белокурый кудрявый подросток, был душой камеры, ее неподкупной совестью и суровым судьей. Всякий раз, когда он обращался ко мне, я понимал смысл странного выражения: «Разрядить парабеллум в кишки».

— Есть видимые предпосылки. Подчеркнуто-независимое поведение. Свободное общение со светлыми эльфами, а они настолько чванливы, что собственных полукровок презирают. К тому же, ее аура очень даже хорошо заметна, и там имеются следы недавнего обращения к магической силе.

Он был задержан полицией. Я оказался свидетелем следующего диалога:

— Оллеро, эта человечка — не маг. Хотя, у меня в начале знакомства тоже появлялась подобная мысль. Но, когда ее пришлось буквально за руку вести через порталы… Скорее, здесь что-то иное. Она обладает способностью отталкивать магическое воздействие.

— То же, что и антимагический щит у вашего рода?

— Ты совершил ограбление на Фламандской улице?

— Не знаю. Не плохо бы показать ее Ковену магов, только ведь эта зараза не согласится! Ты представить себе не можешь, сколько она мне нервов попортила, пока согласилась отправиться с нами в Эвилон…Да, ты еще не видел третьего члена этой компании. Лорда Видереля Деркстона из старшего Дома Аерил.

— А он тут причем? — совсем запутался я в рассуждениях лорда Киана.

— Нет, не я.

— Лорд Видерель сопровождал леди Бести Альен в Эвилон, а леди Бести заключила со мной соглашение сопровождать леди Бриану.

Ну и объяснил, только все запутал…

— Ты. Консьержка тебя узнала.

— Ты так и не объяснил, зачем тебе эти девушки. — сознался я в своем непонимании, — И какие у тебя на них планы.

— Девушки ожидали твоего прибытия и дальше отправятся с нами, в Лайфорс.

— Значит, у этого типа такая же рожа, как у меня.

— Ваше высочество. — я сделал попытку вразумить Киана, — Как воспримет княжеский двор присутствие в посольстве дроу эльфийки и человечки? Не лучше ли попросить лорда Видереля привезти человечку и светлую эльфийку в Лайфорс? Думаю, он не откажет вам в этой услуге.

— Она говорит, что его зовут Ги.

— Я опасаюсь оставлять Бриана наедине со светлым лордом и Бести.

— Младший принц знаком с эльфом? — не поверил я услышанному — Он тоже направляется в Лайфорс? Зачем?

— Значит, у этого типа такая же рожа и такое же имя, как у меня.

— Знаком, настолько хорошо, что повадился строить ему глазки. Кстати, не только ему. Даже ты попался. Совсем от рук отбился, не без влияния этой Бести!

Я мучительно обдумывал последние фразы принца и чувствовал, что меня провели, словно одного из юнцов, что я взял для охраны посольства.

— Она узнала твои шмотки.

— Леди Бриана?!

— Значит, у него такая же рожа, такое же имя и такие же шмотки, как у меня.

Киан долго и с удовольствием смеялся над моей реакцией. Потом рассказал, как нашел младшего брата и познакомился с Бести и Видерелем Деркстоном.

— И твои волосы.

Очень странная история, даже если принять во внимание, что Киан наверняка рассказал далеко не все. Но зато теперь у меня больше фактов, чтобы сделать правильные выводы. Только вот с их озвучиванием спешить не буду. То, что эта Бести имеет сильный магический дар — бесспорно. Слишком многое это подтверждает: полумагические животные, признавшие ее хозяйкой; поддержание энергоемкого заклинания, и не одного; способность экранироваться от чужой магии. А образ простой человеческой девчонки — маскировка, которую она не очень прилежно использует для прикрытия дара. Для чего эльфу человечка становиться понятным — лорд Видерель Деркстон наверняка осведомлен о ее магических способностях, но в свете сложившихся обстоятельств, бесполезно просить его поделиться знаниями. А вот какая леди Бести выгода помогать младшему принцу дроу? И почему на девчонку так реагирует старший принц?

В общем, появление на горизонте еще одного одаренного в магическом плане, с непонятными целями и желаниями, меня не радовало. Тут с непонятным даже Ковену магов усилением магического фона на землях рода ОррТен и кражей сильного артефакта никак не разобраться! А что, если все эти события связаны между собой?

— Значит, у него такая же рожа, такое же имя, такие же шмотки и волосы, как у меня.

— Оллеро! Ты слишком глубоко погрузился в свои размышления! — вернул меня в реальность голос Киана.

— Ты что-то сказал?