Жауме Кабре
И нас пожирает пламя
Jaume Cabré
CONSUMITS PEL FOC
Copyright © Jaume Cabré, 2021
All rights reserved
Издание подготовлено при участии издательства «Азбука».
© А. С. Гребенникова, перевод, 2023
© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2023
Издательство Иностранка®
* * *
Этот роман вибрирует громом и молниями библейских масштабов.
Núvol
Здесь есть сюрпризы, невероятные рассказчики, обаятельные кабаны… и все это вплетено в притчу о мотыльках, что рискуют сгореть, чересчур приблизившись к свету. Кабре с наслаждением перемешивает интригу, драму и юмор. Роман вращается тончайшим механизмом, что цепко улавливает и держит читателя.
Público
Кабре воспевает воображение, способность языка именовать – или прятать – сущее, улавливать вспышки жизни, гибнущей, как опаленные огнем ночные мотыльки. Он обращается к мифу об Икаре и говорит о наследии, о естественном обновлении, что происходит, когда молодое поколение – любого биологического вида – берет на себя задачу вести всех остальных вперед, рассказывая новые истории.
El Periódico
«И нас пожирает пламя», плод невероятной творческой свободы, весь построен на переносе и ассоциациях и ярко высвечивает хрупкость человеческого сознания, его нутряную, животную суть.
La Vanguardia
Перед нами типичный Кабре (так по мазку кисти мы узнаем Пикассо, по звучанию скрипки – Вивальди): чередование рассказчиков, постоянные скачки во времени внутри одного предложения, диалоги поперек времен и пространств, говорящие имена, блестящие фразы, великолепные, ужасно смешные диалоги и фантазия, подсвеченная всполохами реальности.
La Dels Llibres
И что?
[1] Цви Кац
…ist dies etwa der Tod?
[2] Ранн БаварскийА может быть, первым это сказал Йозеф фон Эйхендорф?
Логинов Святослав
* * *
Похититель детей
Маргариде
Святослав Логинов
ПОХИТИТЕЛЬ ДЕТЕЙ
(антипедагогическая поэма)
Еду на дачу в деревню. В битком набитом общем вагоне вижу знакомого. Это сын моей соседки бабки Марухи. Месяц назад он приезжал в гости к родителям, привозил внука. Тогда Марухин дом неделю гудел от чёрного пьянства. К вечеру гул голосов превращался в крик: звонко причитала Маруха, гудел что-то её \"дедок\", нечленораздельно вопил сын. Иногда пьяный рёв прорезал злорадный мальчишеский крик, потом громко хлопала дверь, парень выскакивал на улицу, бежал через огород. Папаша гнался за ним с палкой в руках. Мальчишка легко уходил от опасности, дразнился, швырял в папашу падалицей.
Теперь истории предстоит повторяться в расширенном варианте: сосед едет вместе с женой. И детей при родительской паре не один, а двое. Их появление слышно издалека: вопли главы семьи, пьяное бормотание супруги, плач девочки и единственный осмысленный звук - крик мальчишки:
- Ну, куда ты прёшь? Там конец вагона! Здесь садитесь!
С помощью проводницы святое семейство размещено и, вопреки ожиданиям, удивительно быстро затихло. Во всяком случае, к часу ночи уже можно было уснуть, что далеко не всегда удаётся в общем вагоне.
Утро. Часовая стоянка в Хвойном. Именно из-за этих стоянок прославленный шестьсот девятый умудряется ставить рекорды скорости: триста километров за двенадцать часов! Специально к приходу поезда открывается привокзальное кафе \"Лилия\". Заспанные пассажиры бредут пить дешёвое хвойнинское пиво. В общей толпе, спотыкаясь и пошатываясь, поспешает мой сосед. Как же его зовут? - не помню. Через несколько минут - время явно недостаточное, чтобы испить пивка, - сосед, позвякивая авоськой с покупками, ковыляет обратно. В вагоне начинается второе действие, впрочем, относительно негромкое; сосед послушно умолкает, когда на него цыкают начальственным басом.
За час до полудня усталый состав дотягивает к пестовскому вокзалу. К этому времени путешествующая пара набралась до изумления. Впрочем, меня это не касается, мне надо успеть дойти до автовокзала и вбиться в переполненный автобус, иначе придётся три часа ожидать следующего. Бегу, вбиваюсь.
Следом втискивается ещё кто-то. Водитель получает деньги и уходит за путевым листом. В это время на площади появляется знакомое семейство.
Впереди мальчишка: на плече сумка, в руке пластиковый мешок с каким-то барахлом. Свободной рукой он ухватил за полу пиджака папашу и волочёт его словно портовый буксиришко океанский лайнер. Лицо потное, злое, красное...
следом девчонка с громким рёвом тащит за подол маманю. Глаза у родительницы стеклянные, двумя руками она прижимает к груди бутылку водки и то и дело порывается отхлебнуть на ходу.
Дети чуть не под ногами стоящих просачиваются в автобус. Родители топчутся у дверей, не зная, за что ухватится. Места в автобусе решительно нет.
Появляется водитель.
- Куда лезете? - рычит он. - Пьяных не повезу!
Папаня законопослушно отступает, потом, вспомнив, пытается вытащить из автобуса детей. Я силком отжимаю двери, кричу в оставшуюся щель:
- Детей я довезу!
Неясно, слышат ли меня, а если слышат, то понимают ли. Двери закрываются по-настоящему, автобус трогается.
А ведь то, что я только что сделал, на строгом языке закона называется \"похищением несовершеннолетних\". Интересно, сколько лет тюрьмы грозит мне сейчас?
Девочка плачет.
- Не ссы, Машка, доедем... - успокаивает её брат.
В автобусе начинают интересоваться, чьи дети.
- Мы из одной деревни, - объясняю я. Все удовлетворены.
Через полчаса автобус делает остановку в посёлке с громким названием Вятка. Вываливаемся на свежий воздух. Спрашиваю мальчишку:
- Вы сегодня завтракали?
Инципит
- Завтракали. У нас было с собой.
[3]
Всё равно захожу в магазин, покупаю пряников и деревянный лимонад \"Буратино\". Ничего более существенного из того, что можно пожевать на ходу, в магазине нет, а нам предстоит марш-бросок в семь километров. Дети безо всяких комплексов берут пряники, по очереди запивают лимонадом из горлышка. Начинаем знакомиться: парня зовут Антоном, девочку, как мне уже известно, - Машей.
Вы, без сомнения, видали иной раз в ночи, как мотылек, большой или маленький, судорожно машет крыльями, влекомый светом фонаря. Перед злополучным насекомым открыты два пути: либо его прельстит нечто иное, мотылек отклонится от курса и будет спасен, либо он подлетит к фонарю поближе и примется отчаянно описывать вокруг него спирали как завороженный, все быстрее и быстрее, пока не приблизится к источнику света, а как коснется его – в ту же секунду сгорит. Нечто вроде принесения себя в жертву огненному богу. Если же пламя защищено стеклом или это вовсе не пламя, а яркая лампочка, мотылек радостно улетает восвояси, даже не думая об опасности или самопожертвовании, едва не задевая крыльями своих собратьев, которые с той же мыслью кружатся у фонаря в очарованном контрдансе. Так он порхает, пока одна из тех миролюбивых и спокойных ящерок, что караулят на стене за фонарем в силу не подлежащих обсуждению древних договоров, не разинет пасть и не проглотит насекомое, упоенное мечтой о близости к свету. Ящерке приходится делить это лакомое местечко за фонарем со множеством сородичей, тоже догадавшихся о преимуществах охоты в засаде над беспомощной беготней по стенам в напрасном стремлении ухватить какую-нибудь съедобную живность. Особо везучей ящерице под конец сезона удается в два раза увеличиться в размере и весе. А мотыльков, к вящей славе Господней, всегда хватает: одному Богу известно, откуда на свет слетается столько насекомых. Так вот: в истории, которую я хочу вам рассказать, я считал себя ящеркой (на страже мира и покоя), а оказался серой сумеречной бабочкой, ослепленной сиянием, даже не подозревающей ни о том, как часто у фонаря караулит враг, ни о смертоносности света, даже если он исходит от пламени скромной свечи.
- В каком ты классе?
Что ж, такова моя история. Да и история многих других, без всякого сомнения. Кстати, зовите меня Измаил. Именно Измаил: вы не ошиблись. Как тот, из «Моби Дика»
[4], так и есть. Вот заладили… Все, все твердите об одном. А я в этом нисколечко не виноват; могу поклясться. Хотя, кажется, это уже лишнее.
- В... четвёртом...
* * *
Уловив заминку в ответе, деликатно не уточняю, перешёл Антон в четвёртый класс, окончил его или остался в четвёртом на второй год.
Измаил появился на свет в самый промозглый день года. Была среда, и редкие пешеходы, спешившие по улице в восемь часов вечера, думали только о том, как бы скорее укрыться от холода. Такой зябкий день выдался впервые за весь год, а может быть, и за десятилетие. Отец Измаила был флейтистом в Городском симфоническом оркестре и профессиональным переписчиком партитур и партий для разнообразных ансамблей. Поговаривали, что Рампаль
[5] поручил ему переписать около пятидесяти партий своего основного репертуара, и этот заказ позволил семейству жить безбедно. Так говорят, но никто не может в этом поклясться на Библии. Когда Измаилу исполнилось десять лет, отец еще играл на флейте и переписывал партитуры. И как-то раз он посадил ребенка перед собой и сообщил ему, сын мой, тебе следует знать, что ты дитя холода, и мороз так проник в жилы твоей несчастной матери, моей супруге, что пневмония едва не свела ее в гроб. А все из-за тебя.
- А ты, Маша?
– Но, папа… откуда мне было знать.
- Она ни в каком. Осенью в первый пойдёт.
– Не нужно особого знания, – заявил отец помпезным тоном, благодаря которому чувствовал себя важной птицей, – чтобы быть причиной чужого несчастья.
Маша возмущённо вскидывает голову, но не говорит ничего.
Мальчик на некоторое время замер, чуть не плача и думая с такой силой, что чувствовалось, как мысли крутятся в голове. А потом сказал, но ведь маму убил не мороз, папа.
Выясняется, что Маша не была у бабушки с дедушкой больше двух лет и почти ничего не помнит. Наперебой рассказываем, что знаем о Марухе и её хозяйстве. Услыхав о пёсике Петьке и кошке Дымке, Маша, наконец произносит первую самостоятельную фразу:
– В этом ты прав: она умерла не от холода. Но холод ее смертельно ранил.
- Кошку мучить буду. Замучаю насмерть.
– Мне было девять лет, когда она умерла.
Очевидно, это не шутка, потому что Антон начинает злиться.
– Девять лет?
– Она умерла в прошлом году.
- Дура! Кошек нельзя мучить! Они даже пожаловаться не умеют.
– Год назад?
– Да.
- Вот потому и можно.
– Что ж, пускай, но с тех пор как ты родился, она так ослабла, что в конце концов – когда бы ни было – умерла. И не сомневайся, что это из-за тебя.
Десятилетний мальчик не может определить, сошел ли его отец с ума. Кроме горя, он ничего не почувствовал. И расплакался. А родитель промычал, ну вот, пореви еще. Что твоя милая соседка скажет?
Пытаюсь объяснять, что кошка живая, что ей больно, когда её мучают.
– Пусть говорит что вздумается.
Отклика нет. Тогда я решаюсь на крайне непедагогичную меру.
Измаил покривил душой: он сгорел бы со стыда, если бы Лео
[6] увидела или услышала, как он плачет.
- А что, - говорю я Антону, - одни любят мучить кошек, а мы любим мучить маленьких девочек...
После этого разговора в семье произошел целый ряд событий. Пролетели месяцы, годы, и в один прекрасный день отец отрубил себе указательный палец правой руки: с тех пор он больше не мог ни играть на флейте, ни даже переписывать партитуры и заявил врачу, что поступил так нарочно, поскольку работа ему опротивела и хотелось отдохнуть. И тонко намекнул, что все из-за сына, который не спрятал вовремя ножи. Прежде чем поместить его в сумасшедший дом, решили проверить, не придет ли он сам в чувство, если займется другим делом. В одну светлую голову пришла блестящая идея, что работа на заправочной станции, не наводящая на опасные размышления, окажется лучшим способом привести больного в равновесие. И в один прекрасный день Измаил, уже с удивлением наблюдавший, как все его тело покрывается густой растительностью, а голос становится сложнее контролировать (он очень переживал, когда давал петуха в присутствии Лео, хорошевшей не по дням, а по часам), решил навестить родителя на бензоколонке. Тот держал в руке шланг, из которого только что напоил иссохший от жажды «форд», собравший на себе, казалось, все вмятины на свете. Отец вопросительно развел руками и, не получив от сына внятного ответа, сам спросил, какого хрена ты тут шастаешь и прогуливаешь школу.
- Я нажалуюсь! - быстро предупреждает Маша.
– Это была не моя вина.
– Ты вообще про что?
- Кому ты тут нажалуешься? - голос Антона излучает презрение. - Вон сарай у дороги, запрём тебя там и будем мучить, а ты жалуйся сколько хочешь мышкам да крыскам!
– Про маму. И палец ты себе оттяпал тоже не из-за меня.
– Я, вообще-то, и не говорил…
Юная вивисекторша в замешательстве. Наконец, приняв решение, она отбегает в сторону, кладёт на землю материн зонтик, который несла всё это время, и злорадно говорит брату:
– Говорил. Ты на меня баллоны катишь.
– Да пошел ты…
- Неси сам.
– Хорошо, – сказал подросток, не двигаясь с места.
– Умничать решил?
Тот пожимает плечами, открывает туго набитую сумку, вытаскивает машин свитер, на его место упихивает зонтик. Свитер кладёт на дорогу.
– Папа…
– Марш в школу, или оболью тебя бензином. Тогда помчишься как миленький.
- Неси сама.
– Папа…
Отец прицелился в него из шланга и выпустил струю бензина, от которой сыну пришлось укрыться за сияющим «штромбергом», как раз въезжавшим на заправочную станцию. Измаил убежал не оглядываясь, а когда под вечер, вдоволь набродившись по городу, он с заплаканными глазами приплелся домой, там его встретила крайне любезная дама, которая осведомилась, не Измаилом ли его зовут, и он подтвердил, что так оно и есть. А та ему, послушай, твой отец…
Бунт подавлен в зародыше. Маша покорно берёт свитер, и мы шагаем дальше.
– Что с ним такое?
Сзади слышно тарахтение, нас нагоняет \"Беларусь\" с косилкой на прицепе.
– Мы были вынуждены его госпитализировать.
– Он псих. Ненормальный.
Без особой надежды поднимаю руку. Может быть, тракторист возьмёт детей на свободное сиденье, а мне позволит прицепиться к косилке?
– Не надо так говорить. Твой папа болен.
– Ну да, с ума сошел. Чуть меня заживо не сжег.
Трактор останавливается. Выясняется, что проблема транспортировки детей на тракторе \"Беларусь\" решена давным-давно. Словно заправские рэкетиры упихиваем Антона и Машу в багажный ящик за спиной у водителя, так что наружу торчат одни головы. Я усаживаюсь на свободное сиденье и дорога разом сокращается на два километра.
– Это нам известно. Он проходит курс лечения, а нам с тобой нужно побеседовать.
Деревня Гуськи. Здесь нас высаживают, и мы снова идём своим ходом.
– О чем?
Беседуем с Антоном \"за жизть\": о мотоциклах, о том, что в этом году много яблок. Мне обещано показать, в чьём саду самый лучший белый налив. Потом Антон затягивает песню, что-то мрачно-слезливое: \"Не ругай меня, мама, я выпил сегодня и выпью ещё...\" Пытаюсь перейти к более подходящему возрастному репертуару. Одна песня, вторая, третья... посмешней, помаршеровитей - ответной реакции нет. Наконец, на очередную песню Антон отзывается:
– О том, что тебя ждет. Об этом мы должны…
– Что это значит?
- Мы её в школе проходили, - недовольно говорит он.
– Пойми… что ты не можешь жить один.
– Я уже два года хожу за продуктами и каждый день готовлю.
Антипедагогично объясняю, что школа тут ни при чём, это просто песня, под которую здорово шагать по дороге.
– А деньги у тебя откуда?
– Отец кладет их в банку из-под сахара.
Уговорил. Идём, распевая в две глотки:
– Ну а теперь будешь жить на всем готовом.
– Я не хочу в тюрьму. Это не я с ума сошел, а папа.
Дважды два - четыре, дважды два - четыре!
– Что ты, что ты, дружочек, – рассмеялась чрезвычайно любезная дама, – никакая это не тюрьма. Тебя просто поселят в одну квартиру с другими мальчиками и воспитателем.
– Ни за что на свете, сеньора.
Это всем известно в целом мире!
В тот же вечер его отвезли туда, где уже обосновались четверо равнодушных воспитанников, за которыми присматривал некто по имени Алекс. Будешь жить тут. Договорились?
Маша молчит. Потом решительно произносит:
- Кошку всё равно буду мучить.
В комнате, куда поселили Измаила, было две кровати. Его соседом оказался один из безучастных подростков по имени Симон, который, судя по всему, с утра до вечера читал и, кажется, только через час с лишним сообразил, что новичка подселили к нему.
Пятью пять - двадцать пять! Совершенно верно!
– Привет, – в третий раз повторил Измаил. Тогда Симон оторвался от книги и долго-долго молча глядел на него. Осмотрев новенького как следует, он заложил страницу закладкой, закрыл книгу и ответил, привет.
На следующий день Симон сказал, что у него родители в тюрьме, но все обвинения ложные. А с тобой что стряслось?
Вдалеке показываются крыши деревни. Дошли без приключений и капризов.
– Мамы у меня нет. Она умерла от холода. Уже давно.
– Вот черт. А отец?
В деревне стучусь в Марухин дом. Похмельный дедка не может понять, откуда взялись дети, однако, внуков принимает. Через час с покоса возвращается Маруха. Эта сразу врубается в ситуацию, прибегает узнать о судьбе старшеньких, долго благодарит, притаскивает в благодарность охапку зелёного лука и здоровенный кабачок.
* * *
Правда восторжествовала, добродетель вознаграждена кабачком. А порок? Он сам наказывает себя каждый день и всякий час. Жаль только, что он редко замечает это.
Через несколько дней, когда они, вернувшись из школы, жевали бутерброды и делали вид, что готовят уроки, Измаил спросил Симона, а что ты все время сидишь с книгой.
Ни в полпятого, ни в пять родители Антона и Маши не появляются. Потом выяснилось, что папаня не выдержал нервного напряжения и остался отдыхать на гостеприимных мостовых города Пестово. Маманя объявляется в полдевятого, почему-то со стороны леса. Она тащится мимо моих окон, прижимая к груди пустую бутылку, давно уже не ту, что утром. Одежда её хранит следы встречных луж. Почтеннейшая матрона причитает, что детей увёз какой-то дядька, обращаясь к стеклянной подруге, призывает её ехать в Пестово, звонить в милицию...
– Я люблю читать.
Слава те, господи! А я уж думал, что про детей так никто и не вспомнит.
– И не мешало бы вам всем последовать его примеру, правда? – заметил воспитатель, разгружая пакеты с едой на три дня.
Стою на кухне, жарю наградной кабачок, тихими нехорошими словами поминаю педагогику, мать её так! Причём здесь педагогика? В том-то и беда, что абсолютно не при чём.
– Скукота, – отозвался блондин, почти альбинос, о котором в квартире ходили слухи, что его замели за нелегальную игру в покер. Дело было в том, что никто из них не знал, по какой причине все остальные оказались под началом Алекса. Каждый пытался избежать объяснений и переставал расспрашивать, едва ему становилось ясно, насколько на вопросы неприятно отвечать.
12.08.2000.
Это не дата написания рассказа. Это день, когда всё произошло...
Словно проходя обряд инициации, уже через две недели, закончив книгу, которую дал ему почитать Симон, Измаил покорно поплелся вместе со своим новым другом и в сопровождении Алекса в районную библиотеку. Симон подвел его к толстенному фолианту, раскрытому на первой странице, и указал пальцем на верхнюю строчку:
– Это начало романа. Читай вслух.
– Зовите меня Измаил, – прочел Измаил. И в изумлении остановился. Довольный Алекс незаметно усмехнулся, а Симон спросил, можно ли взять книгу из библиотеки домой.
Как же так вышло, что Измаил оказался в этой квартире, где почти никто никогда и ни с кем не ссорился и откуда всем хотелось поскорее убраться восвояси, но без всякой спешки, поскольку жить с семьей, если от нее еще что-то оставалось, было бы почти самоубийством? Волею судеб.
Итак, Измаил перечитал первую страницу книги раз тридцать. Но как ни бился, не мог продвинуться дальше, потому что, слушай, а тебе не надоедают эти россказни про суда под парусами и все море да море, и…
– Не зацикливайся. Никто не обязан дочитывать романы до конца. Читай только книги, которые того достойны.
– Ты хочешь сказать, что «Моби Дик» – плохая книга?
– Нет. Хочу сказать, что ты к ней еще не готов…
– А кто ты такой, чтобы мне указывать, к чему я не готов?
– Хорошо, хорошо. Делай как знаешь.
И уткнулся в свою книгу, которая была гораздо тоньше романа, доставшегося Измаилу. А Измаил промучился несколько дней и в конце концов попросил у Алекса разрешения сходить в библиотеку и поменять этот том на что-нибудь потоньше, если можно. Он свыкся с тем, что спорить с Симоном – пустая трата времени, но все еще не мог понять, как такой уравновешенный парень оказался в этом закутке для заблудших овец. Да-да, его родители сидели в тюрьме, но все обвинения были ложными.
– Симон, – обратился к нему Измаил как-то в дождливый весенний день.
– Ага, – ответил тот, не отрывая глаз от книги.
– Что это были за ложные обвинения?
– Ты о чем?
– Ну как же. Скажи, за что твоих родителей…
Симон захлопнул книгу, не заложив страницу закладкой, приподнялся и врезал ему по носу так, что кровь шла без остановки пару часов, несмотря на обилие ваты и перекиси водорода. Удар помог Измаилу немедленно усвоить, как важно в жизни молчание. Никто из них – ни пострадавший, ни тот, кто бросился на него с кулаками, ни Алекс, ни их соседи по квартире – не посчитал, что о происшествии необходимо уведомить службу защиты детей, раз Измаил сдуру получил по заслугам. Да и никакой он был не ребенок, волосатый с головы до ног.
Уже получив аттестат зрелости, он понял, что ничего похожего на квартиру под началом Алекса в мире нет. Что его счастливый билет в жизни – это не будущие успехи в университете, а то, что довелось попасть туда, где живут не как все. Он распрощался с товарищами, ни одного из которых пять лет назад не знал, потому что время течет для всех, кроме Алекса, у которого до сих пор ни одного седого волоса. Перед началом семестра Измаил пошел навестить отца.
– Нет, я хочу пойти один.