Фургон задом въезжает во двор, шофёр распахивает двери, подъезжает вплотную к эстакаде. Вожделенное пиво там, за железным занавесом.

Нилка на страже, шофёр тоже собран и внимателен. Появляется Сергей Саныч — зав гастрономическим отделом. Только теперь железные двери эстакады дозволяется открыть. Вот оно, пиво, такое же недоступное, как и прежде. В машине шофёр и Сергей Саныч, проверяют каждый ящик. Грузчики поддевают на рога стопки по пять ящиков и вывозят из машины. На эстакаде Нилка словно Рекс на границе окидывает выходящих цепким собачьим взглядом. Дальше узкий коридорчик, где с трудом разъезжаются два человека с рогами. Выход из коридорчика один — в торговый зал.

Первым выезжать в зал с пивом попросту страшно. Народ бросается, выдёргивает бутылки на ходу, бывало, что грузчиков сбивали с ног.

— Дорогу! — рявкаю я во всю глотку.

Куда там, к отделу не проехать. Ставлю стопку возле овощного, и её во мгновение ока разносят, расхватывая бутылки и расшвыривая ящики.

Страшная вещь — жажда.

Ещё несколько стопок постигает та же участь, потом становится полегче. Уже можно доехать в гастрономический отдел, поставить ящики на отведённое для них место. В течение получаса магазин будет торговать пивом, затем вновь наступит великая сушь.

В машину закидываются двести пятьдесят пустых ящиков, не тех, что пришли сегодня, их не достать из бушующего зала. Потребный запас ящиков всегда есть во дворе. Пивник уезжает, ежесменная эпопея закончена.

А как же грузчики? У них головы тоже квадратные, и все, кроме меня, мучаются похмельем. Но, в отличие от покупателей, денег у них нет ни копейки (всё пропито ещё вчера), да и были бы деньги, по новым антиалкогольным правилам пиво на рабочем месте запрещено даже тем, кто с этим пивом работает.

С подобной несправедливостью работяги пытаются бороться. В зале тоже хватают бутылки, прячут под фартуком. Специально поставленная на страже фасовщица бутылки отнимает, и это хорошо, потому что если пиво отнимет Нилка, будет составлен акт, и если виновного всего лишь депремируют, можно считать, что он легко отделался. Бывает, что и по статье люди вылетали.

Тягостно было смотреть на всё это, и однажды я сказал Сане Хромому Глазу:

— Что вы позоритесь с этим пивом? Уж по паре бутылок на нос с машины всегда можно снять.

— Как?.. — уныло спросил Саня.

— Вот давай, на следующую смену вы возите пиво, а я показываю, как.

Обычно первую стопку в зал вывозил я. У меня и голос трубный, и сам я человек не маленький, меня так просто с ног не сковырнёшь. Но в этот раз первую стопку повёз Саня, а я, с рогами в руках стоял в коридорчике, как будто уже возвращаюсь из зала. Когда Саня поравнялся со мной, я быстро выхватил из верхнего ящика пару бутылок и… А куда деваться с этими бутылками? В зал или в объятия к Нилке? Коридорчик, что слепая кишка — в раздевалку на втором этаже идти через эстакаду, в овощной или гастрономический — тоже через эстакаду. Больше выхода вроде бы и нет никуда. Но выхода я и не искал, достаточно было тупичка.

Говоря словами Валентина Катаева, имелась в безвыходном коридорчике «маленькая железная дверь в стене». На двери красовались буквы ПК, а за дверцей находился пожарный гидрант и, свёрнутый в рулон бельтинговый шланг. Туда же я определил и бутылки с пивом.

Всего в пожарную нишу отправилось восемь бутылок, по две на нос. Себя я, разумеется, не считал.

— Машина уйдёт, охрану снимут, тогда и заберёте своё пиво, сказал я Сане. — Понял теперь?

— Понял… — единственный зрячий Санин глаз прояснел.

Через день, когда вновь наступила наша смена, и в магазин приехал пивник, Саня приступил к работе. Выезжая с первой стопкой, я увидал его возле дверцы. Притормозил, чтобы Сане было удобней забирать бутылки, потом поехал дальше. Вторая ездка, пятая, десятая — Саня на страже. А ведь другие грузчики тоже возят пиво.

В тот день с пивной машины было снято не восемь бутылок пива, а восемьдесят.

Через час грузчики ходили враскорячку и громко булькали при каждом шаге. К обеду все четверо лежали, благоухая «Жигулёвским». Работать пришлось мне одному. А тут ещё, как назло, пришла огромная фура с болгарским вином. Какая там ни будь антиалкогольная кампания, а международные договоры были заключены давно, и вино из сопределььных стран поступало.

В помощь мне были брошены холодильщик и дежурный электрик, но всё равно, тот день я не забуду никогда. На бакалейной эстакаде ждёт машина с рисом, на центральную эстакаду пришло четыре тонны говядины в полутушах, а болгарская дура, которая не смогла въехать во двор, пришвартована к универсаму сбоку, так что коробки с вином приходится возить через отдел обслуживания ветеранов. И отовсюду несутся призывные вопли: «Грузчики!»

А грузчики спят.

На следующую смену история повторилась. Правда, аврала такого не было, но зато было выпито уже сто бутылок пива. Куда столько влезало, мне, непьющему, не понять.

Разумеется, администрация универсама не могла спокойно наблюдать за происходящим. Пропажу двух, даже трёх десятков бутылок легко объяснить воровством покупателей. Ведь у тех, кто толпился внутри магазина, тоже очень часто денег не было, и пиво тырили самым бессовестным образом. Но сотня бутылок, это уже перебор. Приёмный пункт стеклотары формально был независим от директора универсама, но, разумеется, у Фёдорова там было всё схвачено, и ему стало известно, что его рабочие сдали в этот день сотню пивных бутылок. Но главное — бригада не работает! Значит, в обороне универсама возникла брешь, в которую утекает пиво.

Фёдоров организовал слежку, и на следующий день похитители были взяты с поличным в ту минуту, когда они выгребали из пожарного ящика сто двадцать бутылок пива.

На бригаду обрушились репрессии. Два человека, в том числе — незабвенный Витёк, были уволены по статье, двоих депремировали на сто процентов по результатам работы за квартал. Один я остался чист, аки агнец. Но и я сделал из случившегося выводы, и, когда через пару недель обнаружил в охране ещё одну брешь, через которую можно было вынести вообще, что угодно, об этом я никому не сказал ни единого слова.

В заключение истории следует упомянуть, как администрация решила вопрос с неудобной пожарной ёмкостью. Позвали сварщика, и он попросту заварил железную дверцу, навсегда лишив грузчиков возможности воровать с её помощью. Интересно другое: что сказала пожарная инспекция, когда обнаружила это новшество?

ГОРЯЧИЙ ХЛЕБ

Типовой универсам имеет три эстакады: гастрономическую, бакалейную и хлебную. На первой постоянно дежурит эстакадница, вторую открывают только по приходу машины, и тогда там дежурит зав бакалейным отделом или её заместитель. А хлебная… о ней разговор особый.

Грузчики принимать хлеб не любят. Работать там приходится в одиночку, а если хлебная машина приходит в ту пору, когда у всех перекур, то это и вовсе обидно. Кроме того, разгружать надо быстро, знай, поворачивайся… Цепляешь длинным крючком лоток, выволакиваешь его наружу, вываливаешь буханки или караваи на транспортёр. Пустые лотки ставишь сбоку, а потом загружаешь обратно в машину. Вот и все дела. Беда в том, гибкость у большинства моих коллег давно потеряна, и бесконечные наклоны утомляют.

А я, впервые попав на хлеб, был очарован этим делом до конца жизни. И сейчас порой чудится, будто, стоя на морозе, я распахиваю двери машины, а в лицо веет теплом и несказанным ароматом свежего хлеба.

Разгрузка хлеба была целиком и полностью на мне. В магазин ежедневной приходило две машины с хлебом (в одной буханки, в другой караваи) и одна с булкой. Людям южных широт, где не знают разницы между булкой и хлебом, не понять, насколько горячий хлеб, тот, что пекут изо ржи, пахнет вкуснее белой булки. Приходил также фургон с мелкой сдобой и «рафик» с тортами и пирожными. В двух последних случаях работать приходилось под присмотром бакалейного начальства. Сдоба и пирожные — вещи дорогие, к тому же «рафик» и маленький фургончик не запечатывали эстакаду. А хлеб и булку я разгружал в великолепном одиночестве. Всё тепло, весь, запах, вся прелесть горячего хлеба были для меня одного.

На каждой машине непременно находились бракованные караваи или батоны. Свежеиспеченный хлеб, равно как и свежеиспеченная булка чрезвычайно нежны и, когда грузится верхний ряд лотков, непременно что-то будет испорчено. Эти испорченные буханки, караваи и батоны отправлялись обратно на завод. Но прежде можно было отломить горбушку и… ах, такого хлеба я прежде не едал и впредь уже не попробую.

Изредка в узкой щели, ведущей на улицу, показывался мутный глаз, и сиплый голос, напрочь лишённый гендерных признаков, просил:

— Мужик, хлебца дай.

Отказать человеку в куске хлеба — грех. Неважно, что хлеб казённый, человек давно потерял человеческий облик, а я убеждённый атеист. От того же бракованного каравая отламывался второй ломоть и совался в щель. Горячего хлебушка хочется всем.

Лишь однажды радость хлеба была испорчена. Неожиданно по магазину забегало начальство, зашептались фасофщицы и прочий мелкий люд, явилась милиция и врач из сантитарной инспекции, а мне было приказано задержать разгрузку очередной машины.

Некая бабулька, купившая с утра полбуханки ржаного, принесла покупку обратно. В хлебе оказался запечён человеческий палец. Синюшный, с почернелым ногтем, он и сейчас стоит у меня перед глазами. Милиция забрала вещдок и отправилась с ним на хлебозавод, а по универсаму поползли слухи о кровавом убийстве с расчленёнкой, случившемся на заводе.

Никакого убийства, разумеется, не было, а было вульгарное нарушение техники безопасности, в результате которого одному из рабочих оторвало палец. По правилам в этом случае полагалось остановить процесс, выкинуть из дежи испорченное тесто и дезинфицировать ёмкость, но кто-то на хлебозаводе решил, что сойдёт и так. Из-за какого-то пальца десять тонн теста выбрасывать? Быдло сожрёт. И быдло сожрало, хотя в одном отдельно взятом универсаме случился скандал.

А я с тех пор отламывал горбушки только у круглого хлеба. Буханки почему-то мне разонравились.

Здесь, на хлебной эстакаде, вскоре после того, как по магазину отгремела история с кражей пива, я и обнаружил щель, через которую можно было безбоязненно выносить всё, что угодно.

Обычно эстакада была заперта двойными дверями. Первая дверь деревянная, для тепла, она просто бывала прикрыта. Вторая дверь представляла собой железную штору, которая запиралась на замок против потенциальных расхитителей. Когда приходила хлебная машина, фургон намертво запечатывал эстакаду, и лишь после этого отворялась железная дверь. И закрывалась эстакада точно также. Сама эстакада представляла собой нишу, сделанную ровно по размерам фургона, и метра полтора в глубину. Когда не было машин, ниша была пуста, лишь в углу стояла стопка деревянных лотков, которые хранились на случай непредвиденных ситуаций. Такие лотки никому не нужны, и они валялись там безо всякой охраны. Тут-то и пришла мне в голову мысль, что грузчик, явившийся на крик: «Хлеб пришёл!», тоже заходит на эстакаду безо всякой охраны. А значит, он может принести с собой курицу, кусок мяса или колбасы, банку «Славянской трапезы» — всего, что в магазине хранится не под замком, и запихнуть похищенное в нижний лоток. А когда машина уйдёт, лоток вместе с краденым добром окажется на улице.

Ради интереса я спрятал на эстакаде рабочие рукавицы, а через час забрал их, подойдя с улицы. Выяснилось, что схема вполне себе работает.

Разумеется, я не сказал об этом никому из своих коллег. Мне хватило и первой истории. Если бы мужики узнали, как тут можно поживиться, они все возлюбили бы разгрузку хлеба, так что я больше никогда бы не попал в хлебное благоухание. Кроме того, рано или поздно, они попались бы со своей тащиловкой, и я не знаю, какие меры были бы приняты на этот раз. Конечно, никто не стал бы наглухо заваривать хлебную эстакаду, но обыскивать хлебного грузчика стали бы почти наверняка.

Спрашивается, а мне-то какая польза в выискивании всевозможных способов хищения государственной собственности? Ведь я ничего не воровал и даже пива не пил. Но всё равно, мне невыносима мысль, что я сижу под замком, что кем-то поставлены люди, специально надзирающие за мной. Вы считаете, что я не могу поступить против ваших установлений? Так, фига вам, я могу! Я не вор и воровать не собираюсь, но как сказано в известном анекдоте: «аппарат имею».

«С меня довольно сего сознанья».

СУХОЙ ЛЁД

В середине дня приезжает мороженщик. Подойти к эстакаде его «Рафик» не может, эстакада слишком высока, поэтому мороженое выгружается прямо во дворе. Десяток коробок зимой и штук тридцать летом. Мороженое везётся прямо в зал, укладывается в витрину-холодильник. Молочная женщина тут же вспарывает коробки и далеко уже не уходит, поглядывает, чтобы мальчишки, которые как раз идут из школы, не тибрили сливочные брикеты.

Ассортимент мороженого невелик. Вафельные стаканчики — шоколадные и сливочные по гривеннику за штуку; стаканчики бумажные с молочным мороженым за девять и фруктовым за семь копеек, сливочный пломбир в брикетах по 200 и 500 грамм (двадцать и сорок восемь копеек соответственно). Эскимо, сахарные трубочки, обсыпные батончики по 28 копеек, Ленинградское мороженное в шоколадной глазури — всё это в универсамы не попадает, а продаётся главным образом на Невском проспекте исключительно с выносных тележек. Тут всё понятно: мороженое товар нестойкий, процент потерь очень велик, поэтому дорогими сортами торговать оказывается невыгодно. Если не считать полукилограммовых брикетов, максимальная цена магазинного мороженого — двадцать копеек.

Как-то, в разгар антиалкогольной кампании, мороженщик привёз вещь вовсе небывалую: томатное мороженое. Не помню, сколько оно стоило, но могу сказать, что большей гадости пробовать мне не доводилось.

Грузчики получают с мороженой машины свой бонус. На тележку поверх коробок кладётся блок сухого льда, а на эстакаде он выгружается. Сухой лёд в «Рафике» есть непременно, иначе мороженое не довезти.

Блок лежит на ящике, от него поднимается холодный пар. В свободную минуту притаскивается пара трёхлитровых банок, в них наливается вода, блок раскалывается, и куски сухого льда отправляются в банку. Вода бурлит, кипит, вокруг кусков сухого льда намерзает лёд обычный. Через пару минут банка полна газированной воды.

Надо ли рассказывать, кто научил мужиков готовить этот напиток? Зря я что ли университет кончал? — химик, как ни крути.

Стаканом, который я первое время выставлял к банкам с газировкой, мои товарищи пренебрегают, пьют прямо из банки, рискуя проглотить осколочек сухого льда. Случись такое — мало не покажется, ожог желудка обеспечен. Но стакан всё равно кажется грузчикам излишней роскошью. Не водка, и так хорошо пьётся.

Вторая опасность при питье газировки из трёхлитровой банки куда более серьёзная. Углекислый газ, который обильно выделяется при испарении сухого льда, в больших концентрациях вызывает паралич дыхательного центра, то есть, действует не хуже синильной кислоты. Пока банка полна воды, углекислый газ немедленно рассеивается в атмосфере, а вот, когда воды остаётся меньше половины, весь остальной объём банки заполняется углекислым газом, и концентрация у него как раз та, что нужно. Пить в таких случаях приходится аккуратно, задерживая дыхание, чтобы не надышаться углекислотой.

Казалось бы, возьми стакан и пей на здоровье, ничем не рискуя. Но пьют всё равно из банки.

Как-то овощной шофёр, притаранивший фургон фасованной картошки, увидал на эстакаде исходящую паром банку.

— Это что у вас?

Шофёру объяснили, что это у нас газировка. Шеф взял банку, поднёс к губам и всей грудью вдохнул воздух.

Дядька был здоровый, к тому же, второй раз хапнуть углекислоты он не мог, поэтому отделался обмороком. Рухнул на эстакаду, разбив банку и облившись ледяной водой.

— Что это было? Что это было?.. — бормотал он, когда его привели в чувство.

— Водку пьёшь — выдыхаешь? — поинтересовался Толик. — А тут за тебя кто выдыхать будет?

Только теперь я понял, почему никто из работяг до сих пор не надышался углекислотой. Вошедшая в кровь привычка задерживать дыхание, перед тем, как глотнуть что-либо жидкое, спасала их и сейчас.

Витрины-холодильники, стоявшие в универсамах четверть века назад, слабо напоминали нынешние. Они с трудом поддерживали минусовую температуру, а если на улице было жарко, то и вовсе не справлялись с работой. Случалось, что через несколько часов мороженое начинало течь. За полчаса до закрытия магазина такие коробки выставлялись на эстакаду.

Я — великий любитель мороженого, но тут… Съедаешь одну порции., вторую, третью… и понимаешь, что слишком хорошо — тоже нехорошо. И со вздохом несёшь липкие размокшие коробки в мусорный бак.

МОЛОЧНЫЕ СТРАСТИ

В советское время немало можно было услышать диковинных и попросту фантастических рассказов о том, что хранится в недрах универсамов за плотно запертыми дверями. Полуголодное население помещало туда «колбасы всех сортов и даже, такую колбасу, которой нет в продаже». Эх, разговорчики!.. За два года я успел побывать во всех, самых опечатанных холодильниках и кладовых. Не было там ни колбасы твёрдого копчения, не было пастилы (а в Москве, сам видел, пастила имелась в свободной продаже!), не водились там шоколадные Деды Морозы, которые привозились в подарок детям тоже исключительно из Москвы.

Конечно, какое-то количество дефицита имелось в магазине постоянно. В отделе обслуживания ветеранов всегда была красная икра в пятидесятиграммовых баночках (чёрной я не видывал), колбаса полукопчёная, колбасный фарш под названием «Завтрак туриста», чай «Три слона», растворимый кофе отечественного производства, сгущенное молоко с сахаром и без оного. Вот, вроде бы и весь список недефицитных дефицитов.

Простые работники универсама к этим сокровищам допущены не были и сгущенное молоко получали только в составе праздничных наборов перед Первым Мая и Седьмым Ноября. Привелегии их были невелики. Они могли, высыпав в глубокую тележку пять-шесть пакетов картошки, выбрать оттуда самую лучшую, а остальную расфасовать заново и отправить в зал простым покупателям. Всегда можно было подойти к мяснику и попросить отрубить нужный кусок мяса с минимумом костей или вовсе без оных. А ещё, можно было купить творог.

Машина с кисломолочными продуктами приходила с утра, часиков в девять-десять. Это была одна из первых машин, и с самого открытия магазина её ожидали терпеливые бабушки. Наиболее шустрые приходили чуть не за час до открытия универсама, приносили с собой складные стульчики. Случалось, машина задерживалась, тогда очередь начинала создавать трудности для работы. Две разнокалиберных очереди: жаждущих пива и желающих творога и кефира кипели в магазине, не смешиваясь, и не давая прохода обычным покупателям. Если вдруг пиво приходило раньше молочного фургона, бабушки разживались пивными ящиками и рассаживались на них. И те же самые вопросы к грузчикам:

— Не пришла ещё?

Молочный фургон въезжает во двор, и каким-то образом это немедленно становится известно в зале. Плотная группа тех, кто явился ещё до открытия, выстраивается возле мясного отдела. Именно здесь будут давать творог.

Творог в пачках по двести пятьдесят грамм уложен в пластиковые контейнеры, в каждом по сорок восемь пачек. Обычно привозят по четыре контейнера. Сорок восемь килограмм творога на район с населением десять тысяч человек. Чуть меньше, чем пять граммов творога на нос. Неудивительно, что старухи ждут его, явившись ни свет, ни заря, и не желают выходить из магазина, несмотря на все увещевания.

Два ящика, половина всего привоза, немедленно отставляются в сторону — это для своих. Остальное выделенная фасовщица выдаёт покупательницам: по две пачки в руки. Когда-то творог вывозили в зал и ставили рядом с молочным холодильником. По мере того, как он превращался в дефицит, сначала его раздавала молочная женщина, чтобы старухи, рвущие пачки друг у друга из рук, не перепортили весь товар, а потом, когда в зале начали случаться драки из-за творога, его уже не вывозили в зал, а выдавали через окошечко мясного отдела.



Всё потому, что мне за сорок,
И много пройдено дорог,
Что нужен мне творОг и твОрог,
А также твОрог и творог…



Творог — диетический продукт, нужен он не только пожилым людям, но и детям, и больным. А привозили его по пять граммов на человека, а, если вычесть то, что разбирали работники универсама, то и по три грамма не выходило. Неудивительно, что старухи, многие из которых помнили блокаду, загодя занимали очередь, а потом готовы были биться смертным боем за пару мокрых пачек. Не приведи господь мне ещё когда-нибудь увидать драку немощных старух из-за пачки творога.

Изредка случалось, что привозилось не четыре, а восемь или даже десять ящиков с творогом. Тогда творог доставался и тем, кто не дежурил с самого открытия. Совсем уже редко на машине оказывалась пара пластиковых контейнеров с маленькими пачечками сладкого детского творога. Его выдавали, тоже по две пачки, в качестве дополнения, тем, кто пришёл первыми. Такая же судьба постигала и глазированные сырки по одиннадцать копеек, которые появлялись не чаще, чем раз в месяц. Удивительным образом, и детский творог, и глазированные сырки либо не привозились вообще, либо в количестве двух ящиков, чтобы один можно было отставить под прилавок, но и покупателям хоть что-то, но досталось бы.

Пока вокруг мясного отдела кипели творожные страсти, грузчики вывозили в зал продукты не столь дефицитные. Молоко в пол-литровых бутылках приезжало на отдельной машине и было всегда в достатке, а с творожного фургона выгружались сливки и кисломолочные продукты. Сметана в двухсотграммовых баночках под жёлтыми станиолевыми крышками; банки эти стояли в сетчатых ящиках из гнутого стального прутка. Руки это убоище портило ужасно, и я сохранил о сметане самые дурные воспоминания. Весь остальной товар шёл в пол-литровых стеклянных бутылках, расфасованных по пластиковым ящикам. Сейчас такую бутылку не вдруг и найдёшь, а тогда они были самой распространённой тарой, и за магазином у нас был специальный пункт приёма молочных бутылок.

Содержимое бутылок различалось по цвету станиолевых крышечек. У молока они были белыми, у кефира — зелёными. Обезжиренный кефир отличался бело-зелёными полосками, молоко пятипроцентной жирности — белая крышка с одной красной полосой. Ацидофилин закрывался синей крышкой, простокваша — жёлтой, как у сметаны, ряженка — желто-белой полоской. У сливок крышка была ярко-красной. Сливки были девятипроцентной жирности. По идее, начиная с девятипроцентной жирности, сливки должны сбиваться, но они не сбивались никогда, и хозяйки, желавшие печь торты со взбитыми сливками, прибегали ко всяческим хитростям, добавляя яичный белок или желатин, чтобы довести разбавленные сливки до требований ГОСТа.

Однажды, дело было в 1986 году, нам привезли совершенно небывалый товар. В молочной машине вместо привычных ящиков стояли контейнеры на колёсах, наподобие картофельных, но новенькие и чистые. А в этих контейнерах были установлены прямоугольные пакеты с молоком. По универсаму поползло удивительное слово «тюрпак». И покупатели, и работники торговли принялись хватать это восхитительное новшество. Ах, какое молоко было в тюрпаках! Натуральное, вкусное, неразбавленное! На Пискарёвском молокозаводе заработала новая линия по фасовке молока.

Тюрпаки возили целую неделю, затем линия сломалась. Через месяц новый продукт появился вновь, но тоже на одну неделю. Затем история повторилась в третий раз.

— Что они никак линию наладить не могут? — спросил я у шофёра и услышал прелестную историю.

Линию фасовки молока в тюрпаки смонтировали и запустили финны. Сделали, всё как полагается, с гарантией, и отбыли по домам. Вслед за тем наши умельцы, тоже как полагается, начали молоко разбавлять. Тут и оказалось, что финская линия сделана самым дурацким образом. Она заботилась о качестве молока больше, чем производители. Дозаторы были подключены к детектору, определявшему жирность, и стоило молоко разбавить, например, вдвое, как в литровый пак дозаторы принимались наливать по два литра молока. По цеху потекли молочные реки, линию пришлось останавливать. Возмущённые умельцы с корнем вырвали мерзкие детекторы, мешающие прибыльной работе, но после этого линия остановилась уже сама, и запустить её вновь не удалось. Пришлось, благо что Финляндия недалеко, а гарантийный срок только начался, вызывать наладчиков. Те приехали, немедленно обнаружили следы взлома, так что ни о каких гарантиях речи уже не шло, поставили новые приборы, наладили работу и уехали в родную Финляндию. А русские умельцы вновь принялись разбавлять молоко с тем же печальным результатом.

Когда я в конце 1986 года увольнялся из универсама, битва за священное право разбавлять молоко всё ещё продолжалась. И, судя по тому, что сегодня в любом магазине продаётся молочная продукция в тюрпаках, а внутри этой замечательной упаковки порой бывает налито такое, что не только пить, но даже издали глядеть страшно, можно сделать вывод, что русский гений посрамил-таки европейскую инженерную мысль.

ЛОТОЧНИК

Лоточники считаются магазинной элитой. За спиной о них болтают всякое, что будто бы они за каждый день работы отслюнивают директору определённую сумму, или, наоборот, директор отслюнивает им по четвертному в день… Не знаю, ни разу при отслюнивании не присутствовал и из первых рук информации не имею. Но лоточница Маша прямо со своей слюнявой должности перешла в овощницы (фасовщицы овощного отдела) и, вроде бы, на жизнь не жаловалась.

Вообще, в магазине было две ставки лоточника. Лоточники, как и грузчики, работали через день, хотя, случалось, их вызывали из дома, если нужно было что-то срочно распродать. Разумеется, в этом случае, что-то отслюнивалось за сверхурочную работу. На одной из ставок работали часто меняющиеся и слабо запомнившиеся личности. Вторым, а вернее, первым, был лоточник Володя. Он приходил на работу часиков в десять, выяснял, чем ему сегодня придётся торговать. Иногда это были яблоки, но чаще всего — яйца по девяносто копеек. Дневная норма была двадцать коробок. Вместе с первой тележкой Володя выходил на ступени универсама и принимался сооружать из яичных коробок прилавок. Немедленно выстраивалась очередь.

В самом магазине всегда были в продаже так называемые «диетические» яйца, отличавшиеся ценой (рубль тридцать за десяток) и тем, что на каждом яйце стоял чернильный оттиск с датой. Ни разу не видел, чтобы кто-нибудь эту дату разглядывал. Просто наличие чернильного пятна на скорлупе считалось гарантией высокого качества. Народ победней, а в ту пору почти весь народ был победней, предпочитал брать яйца непроштемпелёванные. Они тоже были в продаже регулярно, хотя приходилось отстаивать очередь.

Вскоре после обеда Володя появлялся в магазине, сдавал завотделом клетку с боем, а кто-нибудь из грузчиков забирал с улицы пустые коробки, уже сложенные, и одну коробку под завязку набитую клетками. Всё это привозилось в магазин и сбрасывалось в люк подвальщику Боре.

В предпраздничные дни торговля яйцами продолжалась весь день, так что приходилось ещё пару раз довозить Володе по десять яичных коробок. И Володя, к радости покупателей, успевал распродать и их.

В августе и сентябре работа была особой. В это время в городе торговали арбузами. Из Астрахани шли пыльные фуры, а в порту разгружались баржи с полосатым счастьем. Прямо на земле у стены магазина ящиками огораживалась площадка, и на неё начинали выгружать арбузы. Два человека забирались в кузов и кидали арбузы стоящим внизу. Работа тяжёлая, но спорая. А попробуй, помедли, когда рядом волнуется очередь, провожающая взглядом каждый летящий арбуз.

Володька разгружал арбузы наравне с грузчиками, причём, стоял внизу. Ловить арбуз сложнее, чем кидать. На каждой машине пять-шесть арбузов бывало расколото из-за того, что грузчик не сумел поймать летящий шар. Володька по этому поводу не возбухал, на его долю всё равно оставалось много.

Битые арбузы уносились на эстакаду и шли в пользу грузчиков.

Несколько лет спустя, давно уже расставшись с карьерой грузчика, я проходил мимо родного универсама и увидел волнующуюся очередь, отгороженную площадку и летящие арбузы. Работало всего три человека, а это очень неудобно и медленно. Я отставил в сторону портфель (а работал я в ту пору в мэрии Петербурга, в комитете по образованию), шагнул в круг и крикнул: «Давай!». Машину мы раскидали за десять минут. Лучший арбуз я отложил в сторонку, для себя, и купил его без очереди. Какая-то дама пыталась качать права, говоря, что она стоит первой, но Володька глянул мимо и спросил, ни к кому особенно не обращаясь: «А машину вы разгружали?»

Меня Володя не узнал, а я-то его запомнил хорошо.

Но в полной мере Володя разворачивался, когда начиналась лоточная торговля курами. В Ленинграде куры шли трёх сортов: импортные по три рубля сорок копеек, отечественные по два семьдесят пять и бройлеры по рубль семьдесят пять. Последние были прозваны в народе «синей птицей», и о них ходил замечательный анекдот:

Венгерская курица говорит нашей: «Ты взгляни на себя — тощая, синяя, ноги торчат… То ли дело я — упитанная, жёлтенькая, сердце и печоночка в отдельном мешочке сложены… посмотреть приятно». «Подумаешь, — отвечает наша, — зато я своей смертью померла».

Теперь тех синих птиц в продаже не найдёшь, а четверть века назад их расхватывали, что горячие пирожки. Оно и понятно, цена на рубль меньше, чем у куры стандартной. Бройлеры шли исключительно на лоток, чтобы в магазине не было давки, и не случалось пересортицы с той курой, что на рубль дороже. А уж как на этой торговле поднимался лоточник — это особь статья.

Володька выходил на ступени, слюнявил палец, оглядывал окрестности и лишь потом указывал, как ставить стол и весы на него. Получив указание, что стол должен быть не вдоль и не поперёк ступеней, а наискось, я спросил, для чего нужны такие хитрости.

— Ветер сильный, а у куры парусность большая. Ветер дуть должен так, чтобы чашку с товаром прижимать. Мне сегодня и обсчитывать никого не надо, я на одном ветре четвертной заработаю.

Так мыслить может только истинный профессионал!

За два года лишь однажды дешёвые куры продавались в зале. Привезли их в субботу, когда начинать торговлю было уже поздно, поэтому деревянные лотки были сложены в один из холодильников и заперты там. А в понедельник работников встретила жуткая вонь. То ли холодильник изначально был не включён, то ли его кто-то выключил, но два дня куры пролежали на летней жаре и, конечно же, стухли.

Володька глянул на испорченный товар, сказал, что этим торговать не будет, и ушёл домой. Тем не менее, списывать тухлятину никто не собирался. Полторы тонны бройлеров — это ж такие деньжищи! Тухлая птица была привезена в рыбный отдел; ванну, где обычно оттаивала рыба, вымыли, сначала с порошком, потом с уксусом, чтобы отбить рыбный запах. В чистую ванну налили воды, вбухали туда пару флаконов марганцовки, и фасовщицы, зажимая носы, принялись мыть в фиолетовом растворе злосчастных кур. Затем их скатывали новой порцией воды, взвешивали и выбрасывали на мясной прилавок.

И надо было видеть, как покупатели, обрадованные, что очереди нет, расхватывали дешёвую отраву! За час все куры были перемыты и проданы.

А уж как их готовили и съедали, и что было потом, возможно, знает санитарно-эпидемическая служба. Мне эта тайна неведома.

КРУГОВОРОТ МАСЛА В ПРИРОДЕ

Грузчик я ещё неопытный и потому стараюсь побольше смотреть и поменьше разговаривать. Вот, скажем, пришла машина со сливочным маслом. Брикеты по двадцать килограммов каждый. Ставлю брикеты на тележку по три пятерика и ещё два брикета сверху — всего семнадцать штук. Странное, неровное число, но придумал это не я, и мне остаётся копировать товарищей. В холодильнике масло складывается семериками. Штабель брикетов вздымается под потолок.

Привожу очередную тележку, собираюсь разгружать, но Витёк, забравшийся на верхотуру, говорит:

— Сюда давай!

Подаю брикеты ему и вижу, что задний брикет поставлен косо, так что в штабеле образуется каверна. Вместо семи в этом ряду уложено шесть блоков. Но снаружи ничего не видно, а через минуту, когда последний из привезённых мною брикетов уплывает под потолок, уже ни с какой точки недостачи не увидать.

Возвращаемся в фургон, начинаем нагружать тележки. Витёк почему-то принимается помогать мне и наваливает на мою тележку не три, а четыре пятерика, да ещё пару брикетов сверху. Везти тяжело, неудобно, но зато перегруженная тележка перекрывает обзор, так что ни эстакаднице Нилке, ни Сергей Санычу — зав гастрономическим отделом, которые следят за нашей работой, ничего не видно.

При выезде из фургона на эстакаду положен железный лист. Преодолевая его, невольно приостанавливаюсь и вижу, как Витёк спешно проталкивает один брикет в щель между фургоном и стеной. Чьи-то услужливые руки принимают брикет. Секундной заминки никто не заметил, работа продолжается.

Через десять минут машина разгружена. Масло перевезено в холодильник глубокой заморозки, где может храниться неограниченно долго. В те дни, когда не приходит фасованное масло, десяток брикетов отправляется на фасовку, где его режут гитарной струной, заворачивают в бумагу, взвешивают, чернильным карандашом пишут цену и отправляют в торговый зал. Всё остальное время холодильник находится под замком.

Перед тем как навесить на дверь замки: амбарный и контрольку с вложенной под скважину подписанной бумажкой, Сергей Саныч пересчитывает блоки. Всё в порядке: штабель семериков на двадцать блоков в высоту и на отдельном поддоне ещё десять брикетов. Итого: сто пятьдесят штук, ровно три тонны сливочного масла по три рубля шестьдесят копеек за килограмм. И никто кроме грузчиков не знает, что на самом деле не хватает двадцати килограммов масла. Один брикет остался во дворе.

Честно говоря, мне неловко: брикет масла это семьдесят два рубля, половина моего месячного заработка. Конечно, универсам покроет недостачу, но всё же…

Смотрю, кого из грузчиков нет на месте. Один Саня, второй, Витёк… нет новенького, который пришёл на место Пети. Как его зовут? — Андрей или Лёха — не помню. Блёклая личность, а вот, поди ж ты…

— Слышь, Вить, куда вам двадцать кило масла? Это же ужраться можно.

— В Сосновский отнесём. Тамошний директор купит за четвертной.

— А он вас Фёдорову не сдаст? Ведь ясно же, откуда вы пришли.

— Ты чо? Он же понимает, что тогда ему никто больше ничего не принесёт.

Действительно, через полчаса новенький появляется с деньгами. Отсутствия его никто не заметил, одна Нилка вякнула что-то, но кто её станет слушать? Работа не останавливалась, значит, всё в порядке.

Прошло не так много времени, и во дворе объявился парень, одетый по-грузчицки в куртку и передник.

— Шефа позови, Сергей Саныча…

Сергей Саныч явился на зов.

Гость вытащил из мешка двадцатикилограммовый блок масла. Сергей Саныч проверил целостность картонной упаковки, поглядел на штамп с датой. Масло было свежим, очевидно, масляная машина пришла в Сосновский универсам только сегодня, и местные работяги тоже сумели разжиться маслицем.

Получив свои двадцать пять рубликов, соседский грузчик убежал. Понятно, работа ждать не станет, а ушедшего могут хватиться.

Масло Сергей Саныч унёс в отдел.

С тех пор я уже не вздрагивал, видя многочисленные примеры тащиловки. Всё это входило в правила игры, и круговорот масла между универсамами был всего лишь одним из самых ярких примеров повсеместного воровства. Просто к самым значительным махинациям грузчики допущены не были.

А за масло, кто их осудит? Я не осуждаю.

ВОРЮГА

Эта история довольно точно датируется сентябрём 1986 года, когда я дорабатывал в магазине последние денёчки. Двадцать второго сентября моему младшенькому должно было исполниться семь лет, а он ещё ни разу в жизни не пробовал заливного языка. С этого всё и началось, вернее, этим всё закончилось.

За два года универсам дважды переживал приезд машины с субпродуктами. Оба раза это праздничное событие приходилось на нашу смену. Машина была нагружена картонными коробками, полными непредставимого по тем временам дефицита. Разумеется, там не было рубца, селезёнки или, скажем, лёгкого, это всё перемалывалось на фабриках-кухнях и шло в пирожки с мясом, которыми торговали на улице. Зато магазин в течение дня, а то и двух, торговал коровьим выменем и говяжьими почками.

Странный товар: вроде бы и дефицит, а немногие умеют готовить вымя и, тем более, почки, так что, в тех редких случаях, когда они появлялись в продаже, их можно было довольно легко купить. Хозяйки толпились вокруг прилавка, рассматривали диковины и обсуждали, как их следует готовить. Именно там я подслушал, как нужно обращаться с почками, не отваривая их в десяти водах и не обрабатывая уксусом или, что ещё хуже, содой.

Для сотрудников универсама субпродуктовая машина привозила два особых подарка: сердце и печень. В продажу они не поступали, их разбирали свои. О почках фасовщицы не говорили, тут обсуждались рецепты пирожков с молотым сердцем. Сколько класть в начинку яйца, лука, масла; обжаривать или не обжаривать, добавлять рис или не надо — и иные важные вещи.

Сердце брали не все, но помногу, печень выдавалась по спискам, не больше килограмма в руки.

Машины с субпродуктами так просто не разгружались: к их приходу прибегал директор, он лично следил, сколько и чего привезено, давал распоряжения, что и куда возить. Тут уже ни о какой тащиловке речи не шло, охрана стояла на каждом углу.

Опечатанная машина ждала во дворе, а по отделам уже полз сладостный слушок: среди прочих редкостей привезли говяжий язык! Двести килограммов языка, больше, чем по килограмму в руки!

Вот уж язык был дефицит так дефицит, в продаже его не бывало по определению, и попробовать этот деликатес можно было далеко не в каждом ресторане. Машина ещё опечатана, а фасовочные дамы уже делятся секретами: язык заливной, язык тушёный в сметане, ещё что-то, смутно помнившееся по тем временам, когда Хрущёв громил личные подворья, и на недолгий срок страна была завалена мясом.

Потом явился Фёдоров и грубо растоптал все мечты. Было сказано, что языка не получит никто. Ни единого грамма. Фасовщицы кинулись к Сергею Санычу, в ведении которого формально находилась машина, но зав отделом лишь подтвердил приказ, сказав, что и ему языка отведать не придётся.

До сих пор помню свою обиду. Близился Денискин день рождения, а мой сын ни разу в жизни не пробовал заливного языка.

И тогда я решил: что бы там ни говорил Фёдоров, у меня язык будет.

А теперь прикиньте, как можно совершить хищение? Директор, помнящий историю с исчезновением бананов, самолично влезает в машину, пересчитывает коробки и не сводит с них глаз, пока открытый фургон подъезжает к эстакаде. На эстакаде караулит Нилка, а в коридоре — Сергей Саныч, не забывший пивной истории. Неважно, что ящик с пожарным гидрантом давно заварен и, вообще, находится в другой части магазина, коридор тоже просматривается. Правда, в холодильнике, где царит двадцатиградусный мороз, посторонних нет, но попробовал бы кто-нибудь выйти оттуда с оттопыренным передником: расправа была бы короткой: немедленное увольнение по статье.

Кроме того, посудите сами: почти два года честно отработавши в магазине, очень не хочется в последнюю неделю замарать себя откровенным воровством.

И всё же, из любой ситуации выход может быть найден.

Я положил в карман куртки пакет из коричневой крафт-бумаги. В такие пакеты овощница Маша расфасовывала рассыпанную картошку. Очутившись в холодильнике, я быстро засунул в пакет три языка, залез на стопку пустых деревянных поддонов, которые всегда стояли в холодильной камере, и запихал пакет за решётку радиатора. Затем с чувством выполненного долга отправился за новым грузом.

Все остальные субпродукты были свезены в соседний холодильник, а этот немедленно заперт. Навесной амбарный замок, рядом контрольный с подписью директора, а для верности — свинцовая печать. Печать, кстати, чрезвычайно легко снималась с лески, на которой была повешена, но вряд ли кто-нибудь из рядовых работников разбирался в подобных тонкостях.

Обычно я старался в выходной не появляться в магазине, но на следующий день зашёл, чтобы получить свою долю печёнки и сердца. И замер, не в силах оторваться от поучительного зрелища. Во двор универсама одна за другой въезжали машины. Не привычные фургоны и рафики, а сплошь волги, по большей части чёрные. Директор петушком сбегал с эстакады, вручал высоким гостям пакеты. Я не видел, чтобы кто-нибудь из подъехавших к задним дверям, расплачивался или хотя бы пытался расплатиться. Пакеты забирались, волги разворачивались и уезжали.

Долго любоваться мне не позволили. Мармеладовна (она была в утро у наших сменщиков), подошла и ворчливо сказала:

— Нечего тут глядеть.

Долго глядеть действительно было нечего. Я ушёл, а на следующий день ничто в магазине не напоминало о недавнем ажиотаже. Холодильная камера была пуста и открыта для всех желающих. Я зашёл в морозное нутро, поднялся на стопку поддонов и нащупал за радиатором пакет. Теперь оставалось вынести его из магазина. Я взвесил языки и пробил чек. Говяжий язык в ту пору официально стоил столько же, как и обычная говядина: два рубля килограмм. Иное дело, что, наверное, никто в стране не продавал его за эту цену. С пакетом в руках я прошёл через кассу, честно заплатив государству все причитающиеся ему деньги. Признаюсь: сердце в эту минуту ёкало. Я ничего не украл, заплатив полную стоимость покупки, поэтому вызывать милицию никто бы не стал, но если бы вдруг меня на этом деле поймали, то трудовая книжка украсилась бы очень неприятной записью. И, разумеется, никакой управы на магазинное начальство я бы не нашёл.

Однако всё закончилось благополучно, и, спустя неделю, я, уже не грузчик, а советский безработный (на новое место я устроился лишь через два дня) праздновал день рождения сына. И украшением стола был дефицит дефицитов — заливной язык.

ГРЕЧКА!

Крупы в универсам привозили либо в заводской фасовке, либо в мешках по сорок килограмм. Килограммовые пакеты с крупой были собраны по восемь штук и обёрнуты упаковочной бумагой, а иногда ещё перевязаны верёвочкой. Разгружать их было не тяжело, но долго и муторно. Грузить мешки оказывалось не в пример тяжелее, но и быстрей. Навалил на тележку пять-шесть мешков, привёз в отдел, скинул на поддон.

Ассортимент круп был невелик и разнообразия не признавал. Манка, пшено, пшеничка, горох двух видов, ячка, перловка… рис дроблёный и круглозёрный — всё это бывало в продаже всегда. Как раз в ту пору появился длиннозёрный рис. По мне, так он хуже обычного, но покупатели бросались на новинку и расхватывали его очень быстро. Однажды привезли два мешка искусственного саго, которое потом целый месяц не могли распродать. Я купил на пробу пакетик… — гадость страшенная, а стоит дороже прочих круп. Чечевица жила лишь в воспоминаниях людей старшего поколения, а о таких вещах, как нут или кус-кус, никто в ту пору и не слыхивал.

Бакалейные товары, в отличие от гастрономических, дёшевы и недефицитны. Ажиотажный спрос возникает редко, разве что сахар и дешёвая карамель в пору борьбы с алкоголизмом бывали с перебоями. Лишь однажды, когда по городу пронёсся слух, будто соль подорожает в несколько раз, в один день с прилавка смели четыре тонны соли. На следующий день (по счастью, это было не в мою смену), соли привезли целый фургон, народ успокоился и вновь стал покупать в среднем по сто килограммов соли в день.

Но был продукт, чрезвычайно популярный в народе и, почему-то бывший страшным дефицитом — гречка.

Судя по названию, гречневая крупа приехала на Русь из Греции веке примерно в девятом, возможно, во время походов вещего Олега. Позднее товары из Греции называли грецкими, а ещё позднее — греческими. Популярность греча зарабатывала с трудом. Ещё в XVII веке в русских травниках можно было прочесть: «Гречневые крупы, сваренные в мясной ухе, яство доброе, а в прежние годы их в брашно не брали, а токмо скотину кармливали.

Но к двадцатому веку народ гречневую кашу возлюбил, а где её взять, если западные страны гречу практически не выращивают, считая экзотикой, так что продаётся она в магазинах колониальных товаров. А колхозное сельское хозяйство накормить людей гречей было неспособно.

Греча оказывалась дефицитом, но очень относительным. Дело в том, что гречу: продел или ядрицу, — выдавали в поликлиниках больным диабетом, а те уже делились с родными и близкими. Сам я в ту пору ещё не знал такой напасти, как диабет, но поскольку диабетиков в семье всегда было много, то и гречка у нас на столе не переводилась. Вот людям здоровым гречневой кашки хотелось, а взять было негде.

Однако вернёмся к нашим универсамам.

Я разгружал хлеб. В тот день все три машины пришли почти одновременно, так что с хлебной эстакады я не вылезал довольно долго. А когда вышел, то оказался в самой гуще событий. Бакалейный отдел был осаждён ордами покупателей. Толпа разгневанных домохозяек перекрыла выходы, женщины кричали, размахивали руками, казалось, ещё минута и вспыхнет бунт.

В магазин привезли гречу-ядрицу. Десять мешков. Четыреста килограммов. И эта информация каким-то образом проникла в торговый зал. Известно было всё, и где лежат мешки, и сколько их, и, что привезли именно ядрицу, а не продел, который ценился куда ниже. Покупательницы немедленно организовали очередь, приняв решение, что в руки будут давать по килограмму гречи. Ладони украсились чернильными номерами, от первого до четырехсотого. Фасовщицы, уборщицы, повариха глядели в зал с ненавистью, но не смели и пикнуть. Против такой толпы не повоюешь, своим сегодня не достанется ничего.

Зав бакалейным отделом, низенькая худая женщина (убей меня грузчицкий бог, не помню, как её звали), вышла в зал, подняла руку, требуя тишины и прокричала:

— Гречу отвезли на фасовку. Сейчас её будут фасовать, торговля начнётся после обеденного перерыва. А пока расходитесь!

— Мы подождём! — в четыре сотни глоток отвечала очередь.

Волнение сразу улеглось. Ждать люди, приученные к очередям, были согласны. Главное, получить вожделенный пакет крупы.

Магазин закрылся на обеденный перерыв. Очередь послушно покинула зал, но никуда не делась. Четыреста человек блокировали входные двери, чтобы, после того, как прозвучит звонок, первыми войти внутрь, никого не подпустив к бакалее.

На фасовке тем временем началось священнодействие.

Как, собственно, осуществляется эта самая фасовка? В нашем универсаме имелась изрядная по тем временам новинка: электронные весы, наподобие тех, что сегодня красуются во всяком овощном ларьке. На чашку клался товар, на боковой клавиатурке набиралась цена, и в окошечке тут же появлялся вес и стоимость покупки. Есть у этих весов ещё одна штучка: кнопка аретирования (кажется, она называется так). Она позволяет определять чистый вес товара, вычитая из брутто вес упаковки. Эта же кнопка позволяла совершать маленькие милые махинации.

Случись внезапная проверка, а такие проверки случались, за неисправные, плохо отрегулированные весы, с начальства могли снять голову, поэтому, все рабочие весы были исправны и поверялись регулярно. Цена деления у весов была два грамма и, как нетрудно догадаться, если взвешивалось что-то очень лёгкое, ошибка измерений бывала достаточно большой. Любой специалист, занимающийся измерениями, подтвердит, что взвешивание надо делать так, чтобы результат падал на середину шкалы, а не на её край. Конечно, никто и никогда в магазине не взвешивал пять граммов масла или три грамма колбасы, но правило середины шкалы выполнялось неуклонно. На каждых весах лежал небольшой грузик: гаечка или железная шайба весом около двух грамм. Во время работы кнопка аретирования должна быть нажата, чтобы эти два грамма вычитались и не входили в стоимость покупки. Думаю, что никто не удивится, узнав, что кнопка нажималась лишь в ту секунду, когда в отдел входил ревизор. Таким образом, на каждом взвешивании магазин выгадывал два грамма, что вполне допустимо с точки зрения закона. Рассказывали, что в других магазинах недовес бывал в несколько раз больше, но там зав отделами и директора долго на своих местах не удерживались, с завидным постоянством отправляясь на перевоспитание. В предпраздничные дни и субботы, когда продукты с прилавков расхватывались мгновенно, а о проверках никто не помышлял, грузик менялся на более весомый; в эту пору гастроном делал навар.

Не знаю, практиковалось ли подобное в бакалейном отделе. Килограмм лущёного гороха стоил десять копеек, и не имело смысла выгадывать на каждом весе по два грамма. Но сейчас, когда началась торговля гречей, схема заработала по аварийной программе. В отделе было двое весов, и на чашке у каждых вместо привычного грузичка стояла упаковка клея ПВА. С тех пор я знаю, что упаковка этого клея весит сто двадцать граммов. Недовес в двенадцать процентов — для государственного магазина это беспредел! Речь шла не о деньгах, греча при всей своей дефицитности, стоила дёшево. Надо было, отоварив очередь в четыреста человек, оставить хотя бы один мешок для своих. Мешок этот уже был спрятан в дальней кладовке, чтобы ничей любопытный взгляд не обнаружил его.

Расфасованная греча в большой корзине вывозилась в зал, и зав отделом лично выдавала по одному пакету тем, на чьей ладони красовался порядковый номер. Получившие дефицит исчезали мгновенно, очевидно, опасаясь, что у них отнимут обретённое сокровище. Проверять вес никому не приходило в голову.

Разумеется, сэкономленного мешка на всех не хватило, так что, перед закрытием магазина по килограмму ядрицы (на этот раз без обвеса), получили только избранные. Не знаю, дали бы мне пакетик крупы, если бы я стал претендовать на её получение. Вполне возможно, что дали бы, всё-таки я разгружал хлеб и был в бакалейном отделе своим человеком. Но у меня дома было довольно гречи, полученной по медицинским каналам, поэтому я ничего не просил, и причитающуюся мне кашу съел кто-то другой.

ТЯЖЁЛАЯ РАБОТА

Приходит в универсам машина с товаром, становится к эстакаде, и начинается разгрузка. Одни товары разгружать легко и приятно, с другими приходится помучиться. А что разгружать всего трудней?

На первый взгляд, хуже всего — мясо. Хорошо, если привезут худосочных российских коровёнок. Средний вес у этих полутуш — 120 килограмм, то есть, на руку ложится чуть больше полуцентнера. А если импорт? Привезут залитые жиром французские или бельгийские полутуши; там на руку будет приходиться и девяносто, и сто килограммов. Случалось, на эстакаду вызывали мясника, чтобы он разрубил неподъёмные полутуши на четвертины. Вот только нести их становилось неудобно.

Рыба тоже хороша. Замороженные брикеты получали поштучно, считая, что в брикете ровно сорок килограммов мороженой рыбы. Но на самом деле бывало и сорок пять, и пятьдесят кило. Рыба в ту пору стоила дёшево, а флот наш не гнался за сверхприбылями. Носить рыбные брикеты приходилось в обнимку, после чего нужно было срочно менять передник и рукавицы.

И всё же, долгое время я считал, что самый противный товар — соль. Привозили её в алюминиевых ящиках, по двадцать килограммовых пачек в каждом. Ящики были украшены ручками из тонкого алюминиевого прутка. Тут нарушался первый грузчицкий закон: ничего не брать пальцами. Ладонями скользкий алюминий не удержишь, а ручки были, как правило, погнуты и плотно прилегали к стенкам ящика. Поднять эту двадцатикилограммовую дуру можно было только кончиками пальцев. Стандартный привоз соли — четыре тонны. Двести уродских ящиков надо погрузить на тележки, а потом сгрузить в отделе. Изувеченные пальцы болели потом неделю, а то и две.

Таковы были мои предпочтения со знаком «минус» до той поры, пока первый раз в магазин не привезли деньги.

В универсам люди приходят, да и прежде приходили с крупными деньгами. А, расплачиваясь за покупку, неизменно получали какое-то количество мелочи. Мелочь эта уходила из карманов во время поездок на городском транспорте, при покупке мороженого, пирожков и прочей ерунды у уличных торговцев, в киосках «Союзпечати» и много где ещё. Конечно, случалось, что и в магазине кассирша спрашивала, нет ли у покупателя нужных копеек, но гораздо чаще просто отсчитывала сдачу из полных кассовых ящиков.

Выручку универсам сдавал в банк. Когда и как это происходило, сказать не могу, через эстакаду инкассаторы не ходили, и в поле зрения грузчиков не попадали. В банк отправлялись только купюры, а мелочь оставалась в кассе, чтобы на следующий день тоже было, чем рассчитываться с покупателями. Однако с течением времени запас мелочи иссякал и тогда в магазин приезжала машина с деньгами.

Обычный рафик, ничуть не блиндированный, въезжал во двор и останавливался неподалёку от бочки, в которой сжигался мусор. Кроме шофёра в машине сидело ещё два человека. Оружия у них заметно не было, но казалось бы странным, если бы они вытащили свой арсенал и принялись им размахивать. На полу рафика между сиденьями валялись мешки с деньгами.

Советские монеты, начиная с 1930 года чеканились из никелистой бронзы. В медных монетках было больше меди, в серебряных больше никеля. Однокопеечная монетка весила ровно один грамм, так что ею можно было пользоваться как гирькой. Чеканились монеты в одну, две, три и пять копеек. Серебряные (а верней, тоже медно-никелевые) монетки: гривенники, пятиалтынные и двугривенные печатались, исходя из другой стопы, но их также можно было не пересчитывать по одной штучке, а взвешивать.

Мешок медной монеты из плотного сукна, прошитый прочной нитью и опечатанный, содержал сумму в пятьсот рублей и весил пятьдесят килограмм. А с виду — так себе мешочек, не особо большой. Казалось, их можно брать по четыре штуки и весело взбегать с ними по лестнице на второй этаж. Но не тут-то было! Мешочек с копейками или пятаками и в руках не так просто удержать. Приходилось взваливать его на плечо или держать в охапке. А центральная касса, куда следовало отнести все мешки, как уже сказано, находилась на втором этаже.

Серебряные монеты весили меньше, но и их таскать радость невеликая. Нет хуже работы, чем грузить деньги.

К чему это я рассказываю? Просто пришла в голову забавная мысль… Вот цитата из только что написанной и покуда не опубликованной фантастической повести «Медынское золото»: «Удивительный товар — золото! Казалось бы, насыпал мешок золотых перстней, взвалил на плечо да пошёл. Ан, не тут-то было! Нет ни металла, ни камня более веского, чем золото. Идёт человек, сгибаясь от непосильной тяжести, а тащит всего ничего, одно погляденье».

Вот и гадайте, откуда родом это невероятно фантастическое описание.

ВИСЯТ БАНАНЫ ВЫСОКО

Людям молодым следующая история может показаться фантастикой. В самом деле, нашли из-за чего волну гнать — бананы! Уж этого фрукта в любом ларьке завались по самым демократическим ценам. А четверть века назад «вселенский плод ананаба» упоминался с придыханием и дрожью в голосе.

Фургон въехал во двор и остановился, перекрывая подъезд всем остальным машинам. Из кабины вышли шофёр и доверенный сотрудник ОБХСС. Проверили целостность печатей и встали возле фургона на страже. Появился из своего кабинета директор, из недр гастронома вынырнул Сергей Саныч. Нилка посуровела и подтянулась.

Дело небывалое — привезли бананы.

Проверили печати ещё раз, уже в присутствии магазинного начальства. Только после этого печати были сняты и двери фургона распахнулись. У самого выхода из машины лежала жалкая горочка картонных коробок. Всего-то двести килограммов, тут и разгружать-то нечего.

Коробки были пересчитаны, шофёр влез в кабину, машина с распахнутыми дверцами дала задний ход и гулко припечаталась к эстакаде. Не пожалел шофёр ни эстакады, ни собственного фургона. Зато между машиной и стеной не осталось ни малейшего зазора.

Лишь после этого директор и ОБХССник поднялись на эстакаду, со скрипом раздвинули стальные шторы и увидели, что одна восьмикилограммовая коробка бесследно исчезла.

Нилка и Сергей Саныч остались караулить машину, Фёдоров и ОБХССник ринулись во двор. Первым делом сунулись под эстакаду, — но в узкой нише не было ничего, кроме мусора. Оглядели двор, — нет ничего. Только что приезжал таровоз, двор стал обширен и чист. Обшарили не вывезенную тару, заглянули в бочку для сжигания стружки и ломаных ящиков. Ничего… Видно было, что Фёдорову очень хочется обыскать грузчиков, стоящих во дворе, хотя спрятать под фартуком восьмикилограммовую коробку с бананами дело непростое. На всякий случай Фёдоров гневно спросил:

— Что вы тут делаете?

— Разгружать ждём, — меланхолично ответил Саня Трамвайщик.

Начальство вернулось на эстакаду, вновь принялось пересчитывать коробки, тыкать пальцами в накладную, снова пересчитывать коробки, как будто от пересчитывания они умножатся. Пересчитать грузчиков никто не догадался, грузчики в большом магазине невидимы, одна Нилка присматривает, чтобы нигде и ничего у них не оттопыривалось. А будь директор повнимательней, мог бы заметить, что когда машину только открывали, разгрузки ждали два человека: Трамвайщик и Хромой Глаз, а когда он выскочил во двор, грузчиков почему-то стало трое. Но, не годился Фёдоров в шерлоки холмсы, и не догадался спросить, а где пятый из нашей бригады, тот самый, неприметный, не то Лёха, не то Андрей. Так и пришлось начальству смириться с пропажей коробки бананов. Бананы украли прямо на глазах представителя Отдела Борьбы с Хищениями Социалистической Собственности.

Что касается меня, то я всё время был на эстакаде. Сидел на ящике, прислонившись к стене и через узкую щель между кирпичной кладкой и железной шторой мне была видна изнанка происходящего. Вот директор и милиционер распахнули дверцы фургона, перекрыв тем самым себе обзор. Отошли в сторону, чтобы не попасть под машину, дающую задний ход. На несколько секунд бананы оказались в мёртвой зоне, где их не видел никто, кроме меня.

И тут из-под эстакады выскочил Витёк. Схватил коробку с бананами и… А куда деваться? Назад под эстакаду? Там смотрели в первую очередь. В сторону? Немедленно окажешься в зоне видимости.

Витёк швырнул коробку в небо, а сам нырнул под эстакаду за мгновение до того, как автомобиль с грохотом припечатался к стене. Представляю, что было бы, задержись Витёк хоть на секунду. А на крыше эстакады уже ожидал Леха-Андрей. Надо полагать, стоял на карачках, иначе его заметили бы со двора. Но, в любом случае, коробку он сумел поймать и быстренько унёс её, пройдя по крышам и спустившись по пожарной лестнице прямиком на улицу. А Витёк, едва директор ушёл со двора, вылез из-под эстакады и с невинным видом присоединился к двум Саням, которые и впрямь «ждали разгружать».

Операция по изъятию бананов была проведена безукоризненно. Как именно бананы были конвертированы в свободную валюту, я не знаю, но вернулся Лёха-Андрей довольно быстро; добежать до «Сосновского» за это время было бы невозможно.

Но с тех пор не даёт мне покою одна, не мысль даже, а ощущение. В своё время мне довелось видеть, что бывает с человеком, когда на него падает большой груз. И с Витьком вполне могло бы случиться почти то же самое. Неужели он не понимал, чем рискует? И ради чего? Не знаю, сколько ловкая пара сумела выручить за похищенные бананы, но вряд ли это были слишком большие деньги.

Особенно нелепой кажется эта история сегодня, когда дефицитные некогда бананы лежат в любом задрипанном ларьке по самым демократическим ценам.

А о том, что оставшиеся бананы в продажу так и не поступили, а были реализованы с заднего крыльца, подробно рассказывать вряд ли стоит.

СОЧНАЯ ЖЕНЩИНА

Горбачёвская борьба с пьянством и алкоголизмом состояла не только в запретах и уничтожении винной промышленности. Было в ней и нечто созидательное. В частности, в магазинах появилась масса лимонадов, в том числе, дожившие до наших дней «Тархун» и «Буратино». А ведь была ещё и «Мальвина» — отвратительного голубого цвета, была замечательно вкусная «Лесная ягода», появился лимонад «Малиновый». Первый месяц или два, все эти напитки пользовались большим спросом, но затем они катастрофически быстро портились, превращаясь в подкрашенную, чуть сладковатую водичку. Марку удержала только «Пепси-кола», которую так и не удалось никому разбавить.

Кстати, в ту пору концентраты лимонадов были на спирту, их воровали с предприятий и пили вместо запретной водки. Назывался сей напиток «чёртом», и всего выше ценился «чёрт» лимонный и лесной ягоды. Впрочем, говорят, в других регионах у чёрта были другие названия.

Помимо лимонадного изобилия в магазинах появилась масса соков. Прежде в ассортименте присутствовали яблочный, виноградный, апельсиновый и томатный соки. В конце семидесятых в продаже появился «берёзовый сок» — вполне синтетическая жидкость, не имевшая никакого отношения к берёзам. Несмотря на мощную рекламу в фильмах и песнях, особой популярностью этот напиток не пользовался. А после «Постановления» в продажу хлынули сок грушевый, айвовый, мандариновый с мякотью, яблочно-черносмородинный и яблочно-черноплодный, яблочно-морковный, овощной, грейпфрутовый и гранатовый… Грейпфрутов и гранатов в продаже не было, а соки — пожалуйста. Всё, что прежде загнивало на складах, а затем отправлялось в ёмкости для брожения и перерабатывалось в плодово-ягодное (у нас говорили: «плодово-выгодное») вино, теперь пастеризовалось, разливалось по трёхлитровым банкам и отправлялось в магазины. Приходило всё это в хлипких ящичках, по четыре банки в ящике. Ящики были неприспособленны для такого товара, и нужно было проявлять крайнюю осторожность, чтобы не грохнуть всё к чёртовой матери и не вымыть пол на эстакаде томатным или виноградным соком.

Мужики, понимая, что это уходит их несостоявшаяся бормотуха, соки угрюмо ненавидели. «Дристотень пришла!» — говорил Саня Трамвайщик, когда грузчиков звали на бакалейную эстакаду, куда обычно подъезжала машина с соками.

Покупатели трёхлитровые баллоны с соком разбирали неохотно, разве что перед праздниками, поэтому было приказано, чтобы в каждом сколько-нибудь значительном продуктовом магазине была организована продажа соков в розлив. Появилась такая торговая точка и у нас. Её организовали возле выхода из касс. Поставили стеллаж для банок, а перед ним — прилавок с мраморной доской. Провели воду для стаканомойки. Воздвигли штатив с тремя цилиндрами. На самом деле это были не цилиндры, а стеклянные конусы с краниками внизу, этакие трёхлитровые морковки. Но, как я недавно выяснил, во всех документах эта штука называлась «цилиндр-дозатор». Кроме того, оказалось, что санитарные нормы предписывают, чтобы в местах торговли томатным соком были выставлены соль и перец. Разумеется, никакого перца у нас не выставлялось, чёрный перец к середине восьмидесятых стал дефицитом, и в продаже его не было. На прилавке стоял только стакан с мокрой солью, и второй, где бултыхалась пара чайных ложечек.

Работать торговая точка начинала в десять часов, а заканчивала, когда весь взятый на реализацию сок бывал распродан. Продавщица, которую мы промеж себя называли «сочной женщиной», отбирала по два-три ящика виноградного, яблочного и томатного соков, и по одной-две банки всего остального. Самые популярные соки наливались из цилиндров, остальные, вопреки правилам и нормам, прямо из банки. Контролёр, надзирающий за кассами, отмечал, сколько и каких банок вывезено на торговую точку. С этой минуты банки считались взятыми на реализацию, и отвечала за них только сочная женщина. Получалось, что как бы пришла в магазин рядовая покупательница, приобрела тридцать трёхлитровых банок сока и принялась на свой страх и риск торговать им возле выхода из универсама.



Когда весь сок был распродан, сочная женщина мыла пустые банки на стаканомойке, прибирала рабочее место, а затем появлялась на эстакаде.

— Мальчики, помогите, пожалуйста!

Кто-нибудь из «мальчиков» вставал, прикатывал со двора картофельный контейнер поновее, подъезжал к соковому прилавку, где пустые банки перекладывались в контейнер. Тридцать банок как раз укладывались в один контейнер. Затем надо было выехать из магазина, спуститься по пандусу и отправиться в путешествие в соседний двор, где вместо детской площадки был выстроен пункт приёма молочных бутылок. Там же, кроме бутылок принимались и банки. В пункте всегда толпился народ, но работники магазина обслуживались без очереди, и никто не роптал, люди понимали, что дело важное, а надолго их не задержат: сдать тридцать банок занимает пару минут. Денег отсчитывать в этом случае было не нужно, приёмщица делала отметку на накладной, сколько банок принято, и я даже не знаю, когда производился окончательный расчёт.

За такую поездку, строго говоря, не входившую в наши обязанности, сочная женщина платила грузчику пятьдесят копеек. Дополнительный заработок выдавался непременно одной монеткой, что я считаю это доброй традицией.

Поначалу сочную женщину обслуживал тот, кто оказывался ближе, но постепенно эта завидная обязанность легла на меня. Наступила зима, пандус обледенел, да и по дворам стало трудно проехать среди наледей, а мои товарищи по бригаде к вечеру бывали уже изрядно выпившими, и никто не хотел рисковать.

Но потом сочная женщина уволилась; нашла работу ближе к дому или просто более выгодную. Пару смен соковая точка простаивала, потом на это место взяли другую продавщицу, у которой стервозность была не написана, а словно вырублена на физиономии. И вместо привычного «Мальчики!» незадолго до конца смены раздалось: «Грузчика!» — словно кто-то обязан грузчика предоставить.

Доброе слово и кошке приятно, но когда работаешь на низовой должности, на вежливость особо рассчитывать не приходится. Я встал, пригнал контейнер, вывез и сдал банки. Но когда я подошёл к продавщице и отдал накладную, то привычного полтинника не получил. Я скромно напомнил о себе, но услышал в ответ:

— Ишь, губу раскатал! Иди-иди!

Честно говоря, было обидно. Пятьдесят копеек сумма даже по тем временам никакая, но обижало хамски-барственное отношение. На следующий день я не поленился забежать в магазин и предупредить сменщиков, что за дурында явилась на место нашей сочной женщины. Предупреждение пропало втуне, потому что на следующий день с утра прибежал человек из сменной бригады с рассказом, что стерва из сокового платить отказывается. И мы договорились, как нам действовать впредь.

— Грузчика! — раздалось часа за два до закрытия магазина, но никто из мужиков не тронулся с места.

Продавщица (сочной женщиной её назвать язык не поворачивается) кинулась к Мармеладовне, но та содействовать решительно отказалась.

— Сами договаривайтесь. Приёмный пункт к универсаму не относится, грузчики его не обслуживают. Или сами везите свои банки.

— Как же я повезу? Там не проехать!

— А как я проезжал? — спросил я. — Аккуратненько надо.

Дура вновь разоралась, а потом, делать нечего, сдалась.

— У, рвачи окаянные! Ладно, заплачу вам, подавитесь моими копейками!

— Деньги вперёд, — потребовал я. — И за прошлую смену тоже. Так что, с вас рубль.

Со стонами и проклятьями рубль был выдан. Справедливость восторжествовала.

Я, вообще-то, тугодум. Каждое событие своей жизни, каждую ситуацию долго и мучительно пережёвываю прежде, чем дать оценку произошедшему. Прежде всего, я понял, что упустил удобный случай поднять расценки на вывоз пустых банок. А потом задумался о другом. Пятьдесят копеек — плата чисто символическая. Конечно, я бился не за дополнительную монетку с профилем Ильича, а за справедливость, но самый факт, что справедливость съёжилась до размера полтинника, настораживал. Прежде подобной мелочности я за собой не замечал. Передо мной замаячил призрак профдеформации. Это был первый звоночек, возвещавший, что рано или поздно с несуетной должностью грузчика придётся расставаться.

ШКОЛА КОММУНИЗМА

Из бухгалтерии раз в месяц приносят квиточки на зарплату. Обычно смотришь, сколько там тебе причитается, и суёшь бумажку в карман. Но в тот раз я, от нечего делать, принялся читать и заметил некую несообразность. Оказалось, что в августе месяце я отработал нечётное количество часов. Но этого никак не могло быть! Мы работаем с семи часов утра до девяти вечера без обеденного перерыва (случалось бригаду срывали из столовой, если приходила неурочная машина). А это четырнадцать часов. Никаких коротких дней у нас не было, все смены отработаны полностью, а часов стоит нечётное число.

Подошёл к Нилке, — она отмахнулась. Вечером спросил у Мармеладовны — тоже не знает.

На следующий день, выбрав свободное время, поднялся в бухгалтерию и там узнал, что, собственно происходит. Расчётчица объяснила, что согласно «Трудовому кодексу», рабочая неделя в Советском Союзе составляет сорок один час, и именно столько нам и ставится.

— Но мы-то работаем по четырнадцать часов через день, воскресенья — выходные, так что получается сорок два часа! — возразил я.

— Если мы будем ставить сорок два часа, — пояснила бухгалтерша, — то один час придётся оплачивать сверхурочно.

— Я согласен, — с готовностью поддержал я добрую женщину. — Оплачивайте сверхурочно.

— Сверхурочные на регулярной основе запрещены.

— А ставить в табель меньше практически отработанного можно?

— Я не табельщица. Сколько мне дают, столько я и считаю.

Так я ничего и не добился. На следующую смену, вооружившись «Трудовым кодексом», я отправился на приём к директору. Фёдоров внимательно меня выслушал и напомнил:

— А обеденный перерыв?

Пришлось показывать соответствующие статьи. Обеденный перерыв у грузчиков не фиксирован, работа на этот период не прекращается, и, значит, время обеда из общей продолжительности рабочего дня не вычитается.

Тогда Фёдоров представил другой довод:

— А сколько грузчики воруют, вы учитываете?

— Я — нисколько. А что, можно воровать? Тогда издайте приказ, что каждому грузчику разрешается ежемесячно украсть товаров на такую-то сумму. Обещаю, что ни на копейку больше я не сопру.

Фёдоров посмеялся и сказал, что ради меня установившуюся практику он менять не станет.

Собратья грузчики, знающие, зачем я отправился к директору, поинтересовались, насколько удачной была моя миссия. Я кратенько рассказал и добавил, что так этого не оставлю, а пойду в Обком профсоюзов. В конце концов, они на то и существуют, чтобы защищать права трудящихся.

— Уволят, — обречённо констатировал Саня Хромой Глаз. — У нас один пошёл жаловаться на директора, на следующий день приходит на работу, а ему говорят: «Ты уволен вчерашним днём, забирай трудовую и вали отсюда».

Такая угроза меня ничуть не испугала. Легко уволить временного работника: записал в книжку: «В связи с окончанием срока работ», — и гуляй на все четыре стороны. Такой случай у нас был: как-то летом на освободившуюся ставку пришёл парень-студент, решивший подработать малость. Отработал он чуть больше недели, после чего, не знаю уж по какой причине, был уволен. Но я-то взят на постоянную работу, тружусь грузчиком больше полутора лет и никаких взысканий за это время не имел. Обычного грузчика тоже не сложно выгнать: составить акт о появлении на работе в пьяном виде, после чего можно гнать человека по статье. Но в моём случае этот фокус не проходит; акт придётся составлять фальшивый, и, если я устрою скандал, неприятностей не оберёшься; весь универсам знает, что я человек абсолютно не пьющий, а сотню человек лжесвидетельствовать не заставит даже директор.

Обдумав всё как следует, я в один из ближайших выходных отправился на Антоненко, где располагался в ту пору Обком профсоюзов работников торговли.

Я малость побаивался встретить там прожженных крючкотворов, гоняющих изнемогшую толпу от одного кабинета к другому, боялся увидеть длинные очереди, образцы бланков и заявлений, которые придётся заполнять, и прочую бюрократическую кухню. Но ничего этого в натуре не оказалось. По меткому определению Владимира Ильича Ленина, «профсоюзы это школа коммунизма», поэтому бюрократические формы работы были им напрочь чужды. Я немедленно был принят зам председателя профсоюза работников торговли. Очень жалею, что я не списал с таблички на дверях её фамилию, и теперь не могу назвать её во всеуслышание. Впрочем, с тех пор прошло почти четверть века, и если профсоюзная бонза и жива, то находится ныне в глубокой старости, а возможно, и маразме, так что, сводить с ней счёты бессмысленно и поздновато.

Когда я начал объяснять суть конфликта, хозяйка кабинета, не дослушав, спросила:

— Вы из какого универсама?

— Тридцатый. Луначарского шестьдесят.

Хозяйка кабинета подняла телефонную трубку, не заглядывая в справочник, набрала номер.

— Ирина Александровна? Здравствуйте. Из обкома профсоюзов беспокоят. Узнали?.. Очень приятно…

Пока я удивлялся, что собеседницу профдамы зовут также, как и нашего коммерческого директора, разговор коснулся моего вопроса:

— Тут от вас грузчик пришёл, с жалобой. Пожалуйста, примите меры, чтобы жалоб больше не было.

Повесив трубку, начальница подняла на меня равнодушный взор и сказала:

— Вы свободны.

— Но вы даже не… — начал было я, но продолжать мне не дали.

— Я сказала: «Свободны». К нашему профсоюзу вы больше отношения не имеете.