И ведь где-то в его словах эта «вся правда» уже таится. Если я пойму ее, то станет ясно, куда и зачем меня на самом деле посылают.

Чего он хочет, Константин, пятый среди императоров с этим именем? Любитель женщин и юношей, музыки, танцев, театра, да он и сам ведь играет на арфе — Даниэлида, конечно, делает это лучше. Но и непобедимый пока полководец. Непобедимый потому, что слишком осторожен, чтобы проигрывать войны.

Итак, он осторожен.

Зачем он привел сюда армию? Вот вопрос. Но не для того, чтобы она стояла перед каменными воротами ущелья.

Ах, если бы то был его прославленный отец — вот уж чей стиль предсказуем. Его жизнь ясна, потому что она состоялась, больше он уже ничего не совершит и никого не победит. Единственный в истории великий шпион во главе великой империи. Не зря он был в переписке с моим замечательным дедом, и жаль, что они ни разу не встретились.

Великие шпионы не раз помогали правителям выиграть войны — или проиграть их. Но никогда еще, в разгар операции, они сами не становились императорами.

Это был очень плохой век когда императоры в Великом Городе менялись чуть не раз в три года, один другого хуже, а жрецы их скорбного бога, кажется, готовили народ к смерти заживо. Боролись не только с банями, но с любой радостью жизни, стилиты с верхушки своих колонн провозглашали конец всего сущего, а просто люди, отчаявшись, запасались амулетами и вызывали демонов, или сутками рыдали перед изображениями бога, которые тогда еще не были запрещены. Впрочем, у меня в Самарканде, где никто не готовился умирать, век был не лучше, потому что именно в эту пору арабийя ворвались, наконец, в мой город.

А никому в тот момент не известный человек по имени Лeo… тогда, за несколько лет до падения Самарканда, он пригнал стадо в пятьсот баранов бывшему императору, который очень хотел вернуть себе утраченную власть: Юстиниану Безносому.

Что такое пятьсот баранов? Один хороший ужин для десяти тысяч солдат. Или не очень хороший — для пятнадцати тысяч. Но если это мятежное воинство давно уже марширует на столицу впроголодь — это очень много. Так что скотоводу из Сирии, переселившемуся во Фракию, его стадо принесло вскоре титул спафария, а Юстиниану, кто знает, именно эти бараны помогли победить какого-то, ныне забытого, Тиверия. Юстиниан снова стал императором, в Великом Городе начали убивать без счета, но спафария Лео там уже не было. Он был отправлен агентом Юстиниана в горные княжества севернее земли армян — в Лазику и Иверию, к абазгам и аланам, но и к армянам тоже.

Эту историю в подробностях никто, наверное уже не напишет, а жаль. Какая была бы книга! Лео работал там долго и упорно несколько лет, переезжая из княжества в княжество, ускользая от излишнего внимания арабийя, обещая немалые деньги лазам и другим за удар по врагам Рима с севера. Знал ли Лео, что служит очень плохому императору, который завидовал даже своим шпионам, когда у них все получалось слишком хорошо? Может быть, и знал. Потому что когда Юстиниан в ключевой момент оставил Лео без денег, обещанных горным народам за их вступление в войну, Лео без этих денег обошелся. Его новые друзья пошли воевать просто потому, что и сами хотели отомстить арабийя за многое.

Шпион Лео вернулся в Великий Город, когда там уже не было никакого Юстиниана, там не было и промелькнувшего у власти Филиппикуса. Был Анастасиус, который понял, что не найдет никого лучше Лео на пост стратига Анатолийской фемы.

И тут к Лео пришла война.

Вообще-то странно, что она не началась раньше, это просто чудо, что империя халифа так надолго забыла несчастный, почти уничтоженный Рим, где в городе Константина один бездарный император сменял другого с какой-то неприличной скоростью. Считали, что ромэи сдадутся в любой момент, а сейчас есть страны поважнее — Африка, Андалус? Возможно.

Но когда война снова началась, они, подступившие с двумя армиями к городу Амориуму, нашли там в лице местного командующего удивительного человека.

Он, оказывается, научился говорить на их языке. Несколько лет в горных княжествах он явно потратил не зря.

А говорил он с ними о странных, новых, но привлекательных вещах. Лео предлагал арабийя не просто мир и дружбу, и еще союз, он предлагал им слияние двух империй и множество прочих радостей — причем без всякой войны. Он, как говорят, даже тайно ездил в гости к повелителю правоверных, и уж точно принимал его эмиров у себя в лагёре.

Для того же, чтобы этот грандиозный план получился, всего-то надо было, чтобы в городе Константина оказался новый император — друг и брат, и — да, тайный подданный халифа. А раз так, то двум армиям повелителя правоверных лучше было уйти от Амориума. Цель иная, куда грандиознее, так близка — ведь уже и император Анастасиус пал, а на его место пришел какой-то ни на что не годный Феодосиус.

Дайте мне год, просил Лео своих новых друзей, и приходите к стенам Города Константина с армией побольше, она мне понадобится, чтобы воплотить в жизнь наш с вами грандиозный план.

И солдаты с востока империи, знать не желавшие никакого Феодосиуса, провозгласили императором своего стратега Лео. Сенат и патриарх в городе Константина тоже не желали Феодосиуса, ну, а о том, что Лео — лучший друг врагов империи, им никто не сказал.

И Лео, войдя в столицу, возложил на голову иранское украшение — корону, сделанную в виде города, окруженного зубчатой стеной. Это было весной, а летом его верные друзья-арабийя пришли помогать своему другу-императору с немалой армией. Как и обещали.

Но перед ними был уже не шпион всеми забытого к тому времени Юстиниана, и не мелкий стратиг из восточной фемы. Новый император сидел за тройной стеной великого города, и без серьезных переговоров пускать туда своих друзей отказывался. А серьезные переговоры требуют времени.

Трудно сказать, когда именно командующий армией — брат халифа, Маслама — заподозрил, что происходит не совсем то, что ожидалось. Ожидание у стен превратилось в настоящую осаду и… Флот из тысячи восьмисот кораблей, заперший столицу и покрывший всю гладь Пропонтиды? Рвы, которыми осаждающие окружили город? Но в городе почему-то не кончались запасы, не кончались и тайные переговоры.

Лео, конечно, ждал зимы. И это оказалась жуткая зима — но не для защитников города, у которых еды и дров было запасено достаточно. Десять недель вокруг Города и в нем самом лежал снег — невиданное чудо. В лагере арабийя начали поедать все, как говорят — даже женщин и рабов. Трупы солдат бросали в море, потому что рыть мерзлую землю было нечем.

Главное же чудо произошло еще раньше — и имя этому чуду было огонь, греческий огонь, от которого пылало даже само море.

От флота арабийя осталось двадцать кораблей.

Но император, как выяснилось, заготовил своим неудавшимся друзьям кое-что еще. Вторая морская армада арабийя, из Александрии, не дошла до стен города, потому что на ней как-то неожиданно взбунтовались рабы. И еще булгары, которые давно уже мечтали взять город Константина — они появились под его стенами, но напали вовсе не на сам город, а почему-то на армию тех, кто его все еще осаждал. И уничтожили более двадцати тысяч.

А тут еще в тыл арабийя ударили хазары.

Кто же это заранее успел организовать все эти странные события? — могли бы спросить себя несчастные завоеватели. Но времени на размышления уже не было.

Потому что до них как-то дошло, наконец, что осада длится гораздо дольше года, из ста восьмидесяти тысяч воинов осталось меньше четверти, а армия ромэев еще даже не всходила из-за стен. Зато флот Лeo делал среди волн все, что Хотел, и от каждой лодки арабийя убегали так быстро, как позволяли весла и паруса.

Те, кто был еще жив, ушли. Это случилось тридцать пять лет назад, и больше к стенам Города арабийя не подступались.

Впрочем, они попытались. Но им удалось всего лишь перейти границу. И дальше был Акроинон.

Там победили два императора, прежний и нынешний, отец — Лео, и сын — Константин, не отходивший от отца при Акроиноне.

Заново отстроенный флот арабийя сжег в Керамейской бухте уже один нынешний император. Отец оставил ему хорошую кровь — и возродившуюся империю в наследство.

Если бы правил все еще Лео, то мне было бы проще понять, что происходит. Потому что из всей его потрясающей истории я сделал один главный вывод: какое же терпение было у этого человека! И как он умел долго, тщательно все готовить. Никаких «съездите и спросите».

Но пусть даже сегодня это всего лишь сын шпиона и победителя Лео. И что — он сейчас стоит перед самой границей с армией (тысяч пятнадцать-двадцать, если я хоть что-то понимаю в этом деле) и не знает, что делать, не знает даже, кто командует якобы пятитысячным войском на той стороне?

Я посмотрел по сторонам. Справа и слева от меня вверх взлетали косые морщины бурых скал, по ним карабкались, цепляясь корнями, кусты и кривые деревья. Я — между мирами. Кругом — ни одного человека, с оружием или без.

Но они появятся в любой момент, и тогда… Тогда меня ждет…

Два столбика комаров бессмысленно толкутся над какой-то лужей в закатных лучах. Чир щедро взмахивает длинным хвостом.

Да нет же, император знает, кто командует армией на той стороне. И по крайней мере Феоктистос хорошо понимает, что мне имя этого командующего совсем не понравится.

Абу Муслим.

Страх — это маленький человечек, сказал я себе. Он сидит где-то в районе живота, и сжимает там мышцы изнутри, неожиданно сильными для такого мелкого создания ручонками. Он знает, как сделать, чтобы задрожали ноги, чтобы конь почувствовал твою слабость и потерял уверенность. Он грызет твои внутренности мелкими неровными зубками.

Я не смогу вытащить оттуда этого человечка, сказал я себе, не смогу взять его за маленькую грязную пятку, дернуть и шарахнуть злорадного зубастого гаденыша уродливой головой о ближайшую скалу. Но я могу сказать ему два слова. Два слова. Ему хватит.

Феоктистос, конечно, знает, что меня сейчас встретят не арабийя из Куфы, а хорасанцы в черном — солдаты Абу Муслима. Он знает, что этот человек уничтожил бы меня с великой радостью, и не очень быстро. Феоктистос также знает, кто я такой, и еще — что мне очень хочется вернуться. И, значит, он надеется…

Что вот сейчас я подумаю: а ведь я однажды уже имел дело с «хорасанским барсом». И дело это кончилось для него плохо. Он теперь подсылает ко мне убийц — даже в город Константина… Но, во-первых, это еще неизвестно — он ли сам, или еще один очень интересный человечек, его друг и исполнитель тайных дел. А во-вторых, тайно подсылать убийц — это одно, а увидеть, как тот самый Ястреб спокойно переезжает границу и едет в твой лагерь… Хочется узнать, зачем Ястреб это делает, и почему он опять, опять не боится. И кроме того… ведь я однажды уже принес ему крупные неприятности.

И кто кого в таком случае должен бояться?

А ведь он трус, этот бывший раб Абу Муслим.

Ну, а дальше, наверняка думал Феоктистос, я найду, что сказать Абу Муслиму. Потому что очень хочу вернуться.

И ведь найду. Еще есть время подумать об этом.

А как было бы хорошо вместо этого уехать… ну, не в Кукуз, раз уж он больше не принадлежит империи. А вот, скажем, в город Филиппополис во Фракии — вроде бы есть такой. И продавать там жареные колбаски.

Я захохотал в голос. Чир недовольно прянул ушами, я бросил взгляд на эти уши… а потом на пару шагов вперед.

Перегораживая мне дорогу, там стояли четверо пеших солдат в черном.

Хорасанцы, конечно.

Борясь с остатками смеха, я приложил руку ко лбу и сердцу. Можно представить себе, что подумала эта четверка, увидев перед собой странное зрелище: человек в синей, отделанной золотом римской тунике, как положено — с поясом, с висящим на нем кинжалом, с римской чуть завитой прической и, соответственно, без всяких головных повязок… и при этом с явно согдийским лицом. Человек этот, вдобавок, сидит на вороном жеребце ровно на границе между двумя воюющими странами, и идиотски смеется без всякой причины.

— Ястреб, — сказал я, указывая себе на грудь. — Мне нужен Абу Муслим.

Эти люди наверняка говорили на иранском, а раз они хорасанцы — то, может, и на согдийском. Но общаться со мной они долго не собирались. Один крикнул, пара всадников выехала из-за скалы.

И — рысью по ущелью, среди мелькающих веток, вдоль журчащего ручья. Легкий ветер в лицо — потому что сегодня и сейчас я жив.

И — это действительно оказалось близко — долина, плавные темные холмы, багровый закат, синие дымы множества солдатских костров на этих холмах.

Себе под нос, никому не слышным бормотанием:

— С возвращением в империю потомков пророка, Ястреб.

А потом, совсем уже тихо, та самая пара слов маленькому человечку с сильными руками и острыми зубками:

— Пошел вон.

Глава 12

КОСТРЫ НА ХОЛМАХ

— Ну, наконец-то, дорогой Ястреб, — сказал мне молодой человек с темной, торчащей вперед бородкой и с носом, похожим на боевой топор.

Ах, какой у него голос. Мягкий, бархатный, неторопливый.

— Халид, — проговорил я в изумлении. — Халид ибн Бармак.

Никакого Абу Муслима. Совсем другой человек из Мерва. С одной стороны, вроде как подчиненный Абу Муслима, а с другой… Империя халифа — сложная конструкция, подумал я, да и другие империи не проще.

Дальше было хорошо. Я полулежал на целой груде шелковых подушек, которые вне всякого сомнения следовало потом выбросить — после дорожной пыли, которую я на них наверняка оставлял в этот момент. Наследник трона древнего Балха, мой брат по крови и старый знакомый, неспешно обсуждал со мной вина, и остановились мы на золотом, непременно холодном (Халид удивленно пожал плечами: а как же иначе?), из долины Шираза.

Я прикасался губами к вину, чьи создатели сделали его весело-кислым и одновременно ласкавшим язык обещанием сладости, и вспоминал, как же я боялся этого человека каких-то два года назад.

Он поначалу лишь кланялся мне издалека, я видел, как мимо едет любезный красавец, с этим потрясающим носом, с кольцами завитых волос, лежащими на спине — и боялся.

Это были страшные, как я сейчас понимаю, месяцы в старой крепости Мерва, когда друзья и покровители оказывались беспощадными врагами, когда кинжалы таились в каждой складке каждого плаща — но я, впервые столкнувшийся тогда с миром заговоров и глухой тайной ненависти, боялся только одного человека. Вот этого. Потому что — слишком хорош, слишком красив, идеальный воин. Такого просто не могло быть.

История моей странной дружбы с «мервским барсом», юным Абу Муслимом, кончилась, как уже сказано, очень плохо.

И вот остается только бегство, с горсткой моей личной гвардии мы покидаем Мерв, мы еле тащимся, потому что измученный седобородый Бармак, щедрый, неугомонный на рассказы и истории бывший властитель Балха, не может ехать быстрее. И мы ползем неуверенной кавалькадой по притихшим улицам мимо глухих выбеленных стен домов, я оборачиваюсь — зная, что нас не могут не нагнать.

Однако нас не нагнали, нам перегородили дорогу. И когда предводитель этих людей выехал вперед, и я увидел вот этот профиль с носом в виде топора, я понял, что боялся не зря. Самое страшное пришло.

Но…

«Это же мой сынишка Халид», укорил меня мой царственный подопечный с высоты своего верблюда. «Халид ибн Бармак».

Старого Бармака я с тех пор видел неоднократно. Двор нового халифа, человека, который кашлял, управлялся на самом деле братом халифа, по кличке Мансур. А за Мансуром стоял наставник его сына, Бармак, царь по крови и по уму, глава дома Бармаков. Кто-то, конечно, числился эмиром всех тайных дел империи халифа. Бармак был слишком велик, и слишком стар, чтобы подменять этого тайного эмира в его повседневных делах. Зато он мог одним движением мизинца поменять его на кого-то другого.

Если, конечно, старый Бармак еще жив.

А Халид… насколько я знал, он так и остался в Хорасане, в Мерве, присматривать за Абу Муслимом. «Он у нас там по денежной части», объяснил мне, помнится, Бармак.

Мы с ним ни разу не говорили, вспомнил я. Этот бархатный голос я слышу впервые. Но знаем друг друга очень хорошо, и не только в лицо.

И вот теперь этот красавец привёл немалую армию к границам ромэйской империи, а я, в самом центре этой армии, лежал на его подушках.

И я наблюдал в его глазах что-то странное. Озабоченность, чуть не страх? Не может быть. Почему он следит за движением моей руки с чашей, за выражением моего лица?

И тут я чуть не засмеялся. Нам обоим вне всякого сомнения предстояла война — большая или маленькая, и много прочих неприятностей, но человек царской крови — это все-таки человек царской крови. Он был сейчас моим хозяином, он был человеком моего мира и моего круга. Да еще и моложе. Война могла подождать. Его безмерно волновало в этот момент лишь одно: как Маниах из дома Маниахов оценит вино.

Я постарался изобразить на лице что-то вроде пробуждения: усталый путник вдруг начинает понимать, что на языке — нечто, его достойное.

И Халид заметно расслабился.

— Отличный был выбор, — вежливо сказал мне он, медленно опуская чашу с вином — я засмотрелся на шелк его рукава, черный с темно-зеленым и золотым узором.

— Как отец? Я был бы рад увидеть его вновь и вновь, — осторожно спросил я.

— Отец? На удивление, — улыбнулся он. — Очень стар, надо признать. Слаб. Но мы живем в тихие времена. Никаких больше походов и караванов. Пока… пока халиф здоров.

Я поднял на него глаза: назвать «Проливающего» — Ас-Саффаха — здоровым мог разве что совсем посторонний для двора в Куфе человек. Значит… Значит, мне сообщили что-то важное. Что повелитель правоверных жив исключительно «пока».

— Дорогой мой Халид, — вздохнул я. — Если в главном все хорошо, то нельзя ли узнать, что это за странный способ меня приветствовать — «наконец-то». Что бы это значило?

— Но я же послал троих… — сказал он, потом нахмурился и остановился.

— Я, к сожалению, приехал не совсем по их приглашению, и эти трое, боюсь, не вернутся, — ответил я, и быстро пересказал всю историю целиком.

Дальше были расспросы и много подробностей, после которых Халид, явно потрясенный, налил себе еще вина и выпил его большим глотком.

— Халид, поверни войска и уходи, — сказал ему я. — Поверь, что эта история — не для тебя. С таким еще никто не сталкивался. Слишком страшно. Ты в этом мире можешь стать кем угодно. Править любой страной. И было бы обидно, если…

Наступила тишина. Ткань палатки перестала светиться розовым, солнце ушло за какую-то вершину. Принесли лампы.

— Спасибо тебе, Маниах из дома Маниахов, — сказал он наконец. — Но это мне сейчас вряд ли удастся. У меня нет больше той тысячи всадников, что ты помнишь. У меня их теперь несколько побольше. Я бы и рад обойтись прежним отрядом, но — ты же знаешь, где я остаюсь и кто там хозяин. Абу Муслим сидит в нашем с ним Мерве очень тихо, но… Не надо создавать плохому человеку соблазна победить тебя без усилий. Тем более что дело не только во мне, это не только мои личные чакиры вокруг нас с тобой, это — получается так — люди Куфы, люди халифа в самом сердце Мерва. Хоть они и хорасанцы. Их у меня должно быть достаточно много, чтобы наш мир… чтобы он пока оставался таким, какой есть. Что и тебя касается, с твоим Самаркандом. Ну, а когда у тебя своя армия… не я придумал этот мир, не ты, друг мой Маниах, его придумал. Армии нужна время от времени забава и добыча. А ее полководцу — уважение. Если мы вернемся отсюда побитые, это будет для них (он повернул профиль в сторону прорези полотна)… ну, все же будет нормально и привычно. Поражения — бывают, и прощаются. Только не трусость. Что ты хочешь — чтобы я рассказал им. что приехал легендарный воин и рассказал мне вот такую историю? Они подумают, что я сошел с ума или стал трусом.

— Ну, хоть не выезжай в первые ряды! — почти повысил я голос. — Потому что даже твоя хорошо мне знакомая балхская броня тут, к сожалению…

Халид ибн Бармак долго и мрачно молчал, а потом вздохнул и сказал «спасибо».

И еще добавил:

— Знать бы, как это может произойти, в каком месте… Ведь в любом. Никто, никогда и нигде не пробовал еще… Что, Константин двинет армию сюда?

— Может, и нет. Ну, а что же ему еще делать? Стоять? Зачем еще он поднял гвардию вдобавок к местным ополченцам и вообще затеял эту прогулку на границу, куда ты подтянул свое войско?

Снова молчание.

— Ну, скоро сюда донесутся очень приятные запахи, — сказал он, наконец. — А за запахами придут и их источники, в хорошеньких женских руках. Отец говорил мне: если увидишь еще нашего любимого Ястреба — покорми его хорошо, мне перед ним как-то до сих пор неудобно. Мы навсегда у него в долгу, а денег ему не надо никаких, сам даст их кому угодно.

Мы посмеялись.

— Пока дело не стало серьезным, Халид, — сказал я. — Есть вопрос, который меня, надо сказать, беспокоит. Ты послал за мной трех разведчиков. С риском для их жизни, как видим — он и вправду был велик.

— Ну, я и понятия не имел тогда, что ты принесешь такие новости, Маниах из дома Маниахов. Но не сомневался, что новости будут. Если человек по имени Ястреб оказывается неожиданно в подобном глухом углу, да еще как раз когда мы затеяли сюда небольшую прогулку…

— Да, да, — сказал я, пользуясь положением старшего. — Случайностей, как мы все знаем, не бывает. Совпадений тоже. Так вот, мой простой вопрос звучит так: а откуда тебе вообще стало известно, что я здесь оказался?

Когда спрашиваешь о таких вещах, не следует ждать ответа, даже от очень дружественного тебе человека — если он, конечно, занят такими делами, как Халид ибн Бармак. Но Халид ответил без малейшей паузы, пожав плечами:

— Да случайно. Они все же бывают, эти случайности. Можно считать, мне повезло. Тут есть длинная история — нашего с тобой друга Хашима нет в Мерве, так с тех пор и исчез, как крыса, и его счастье, что исчез. Но тайными делами Абу Муслим от этого не перестал заниматься, да он и не смог бы. Так вот, мы перехватили хашимовского шпиона. И не такого, который следил за нашим походом — тут никаких секретов, поход как поход. Шпион пробирался домой, в Мерв, из города Константина. Или Истабулина, как у нас называют его в народе. И буквально забрел в наш лагерь — не разобрался, думал, что если мы — хорасанцы, значит, он среди своих, вот он, среди прочего, и сказал, что некий Ястреб в качестве наставника будущих молодых патрикиев оказался в городке по имени Юстиниана, совсем рядом отсюда. Довольно подробно описал ваши виллы у подножья стен, все прочее…

Под полог начали проникать давно забытые мной ароматы риса и шафрана, но есть на какой-то момент расхотелось.

Кто же знал, что я узнаю ответы на некоторые мои вопросы по ту сторону границы, в немыслимом месте при немыслимых обстоятельствах.

Шпион Абу Муслима в империи знал, что я здесь. Он знал, как проследить мой путь до Юстинианы. Он узнал про меня или в пути, или… Но как же это возможно? В любом случае ответ на главный вопрос уже есть. Да, у Абу Муслима есть тайный сыск в империи. И командует им тот самый Хашим. Вот и все.

— Он, надеюсь, жив, этот шпион? — с замиранием поинтересовался я.

— Ему обещали жизнь, иначе бы вряд ли он все так просто рассказал бы.

— И сдержали обещание? — легкомысленно уточнил я.

— Я обещал ему это сам, и меня слышали, — вздохнул Халид. — А потом, зачем его убивать? Он знает много интересного. Его обещанная жизнь теперь будет протекать в Куфе.

— О, Бог голубого неба, ты отправил его в Куфу, в теплые руки Бармака и его ведомства, — понял я. — Давно?

— Возможно, десять дней назад.

Десять дней… Догнать за неделю, два дня на расспросы, неделя обратно. Анна. Ее глаза. Сыр. Жеребенок.

— Что же он сказал насчет… насчет других шпионов Абу Муслима в империи? — я был, кажется, готов начать грызть ногти.

Халид помолчал, развел руками и произнес несколько фраз, по которым я в очередной раз вспомнил, чей передо мной сын:

— Придется звать к ужину того, кто вел с ним долгие приятные беседы… но зато не придется задавать тебе, Маниах, невежливый вопрос о том, что ты вообще делаешь в империи. Кстати, я и не стал бы его задавать — мне и правда это не так уж важно знать. Хотя — знание успокаивает. Ты, значит, интересуешься шпионами Абу Муслима по ту сторону границы. Это же очень хорошо. Я бы даже помог. Но не вижу, как.

— М-да, — сказал я, чуть улыбаясь. — По ту сторону границы есть люди, которые никак не хотели верить, что я приехал в империю просто отдохнуть и поесть удивительно вкусной рыбы. А по эту сторону никто не поверит, если я и вправду захочу стать наставником этих очень симпатичных юных гениев — и зря, потому что мне бы это занятие было приятно. Что ж… Расскажу тебе историю. Она может, кто знает, пригодиться, раз уж ты живешь по соседству с Абу Муслимом, и кто-то несведущий мог бы даже назвать тебя его лучшим и самым верным эмиром. История очень странная…

Начиналась эта история, как это ни удивительно, именно так, как я рассказал накануне Феоктистосу. То есть, по сути, со второго уже моего побега из собственного самаркандского дома — пусть с намерением заодно проверить, все ли хорошо у нас в торговом доме в столице великой империи! «Врать лучше всего правду», говорит мой братец, так безвылазно и сидящий в Самарканде. Просто Феоктистосу я соврал первую половину правды, а сейчас Халиду было бы интереснее услышать вторую половину.

— И вот тут начались странные вещи, — приступил я к финалу рассказа. — В торговом доме…

Тут Халид кивнул, как бы говоря: «знаю, что это за торговый дом и чем на самом деле занимается».

— …там все было относительно хорошо ровно до моего приезда. Я приехал — и начали происходить странные вещи. Включая такую: я послал людей расспрашивать про человека с сожженным лицом. Как у исчезнувшего Хашима. Прошел слух, что на представлении в Никомедии, недалеко от столицы, какой- то иноземец играет, представь, демона. Со страшным таким лицом, которого как бы и нет, одни ожоги. Почему бы не расспросить о нем, если человек выступает открыто, перед людьми в амфитеатре? Но мои посланцы, один и другой, оказались убиты. И тут выяснилось, что для действительно серьезной работы в городе у меня нет нужных людей.

Халид высоко поднял брови.

Я раздраженно дернул левым плечом:

— Халид, друг мой, могу только напомнить, что когда я приехал два с лишним года назад в Мерв… и твой великолепный отец подобрал меня буквально с коврика у городских ворот, подобрал в очень жалком состоянии, с раной в спине… то мне пришлось восстанавливать в вашем Мерве все с нуля. Чего я тогда не умел еще делать, кстати. Иногда бывает и так. Стыдиться таких вещей будем позже, когда исправим их. Так вот, наш торговый дом в городе Константина — это, по большей части, просто торговый дом. Очень большой. Умеющий охранять свои товары и своих людей — как многие другие торговые дома. Но времена меняются, и если тут работают шпионы Абу Муслима — да что там, Хашима, будем уж честными — надо браться за дело всерьез.

— Так-так, ведь где-то этот Хашим должен быть, — заметил Халид. — А работать демоном перед амфитеатром зрителей — в самый раз для него. Не надо ничего изображать.

— Но дальше мне надо было что-то делать полтора месяца, — продолжал я. — А если попросту, то скрываться. Пока кое-кто приедет с подмогой из Самарканда. И что бы ты сделал в такой ситуации?

— Мне далеко до тебя, дорогой Ястреб, — сказал Халид. — Таких ситуаций пока у меня в жизни не было. Ну, хорошо — я уехал бы куда-нибудь. И сделал бы так, чтобы о моем логове не знали даже мои люди.

— Отлично. Не бойся оказываться в таких же ситуациях — у тебя правильные мысли. Я попросил подготовить коня на все случаи жизни — вон он, у тебя в лагере. Деньги. Переводчицу понадежнее. Не стал говорить, куда собираюсь, да и сам решал на ходу — Фессалоники, Трапезунд, что угодно… Вышел бы из дома и поехал. Но тут мне встретилась замечательная…

Я перевел дыхание.

— …личность, и сказала: мы едем сегодня на край света, и как я была бы рада, если бы вы были с нами… И чего же вам лучше? Целая компания, я в толпе. Они уже собрались и никому не успеют рассказать про меня. Никто не знает, куда ты едешь — да я же и сам не знал, куда вся эта компания держит путь! А если бы знал — что это за Юстиниана такая? Где она вообще? Но ты сейчас рассказываешь мне, что уже через несколько дней после этого шпибн Абу Муслима загадочным образом узнает, что некто Ястреб оказался в городке, о котором никто в столице и не слышал — вот это здорово, дорогой мой Халид! Давай же мне твоего мастера задавать вопросы!

Он обнял себя за плечи руками в широких шелковых рукавах, прижав подбородок к груди. Ему было интересно, это вне всякого сомнения.

— Если я буду жив, и в Мерве, то хотел бы узнать о результате всей этой истории, — сказал он наконец. — Ну, и отец тоже заинтересовался бы.

Халид поставил чашу с вином на ковер. Нет, он не хлопал в ладоши. Он просунул одну руку в складки палатки и, как я понимаю, щелкнул пальцами. Этого хватило.

Рис с шафраном был нежен и мягок — почти так же хорош, как плов Самарканда. Мясо было удивительно — в чем они его вымачивают, в вине или масле, или в том и другом одновременно? Вино появилось уже другое, черное и очень суровое, напоминавшее о перезрелой ежевике. Хлеб, сделанный по иранскому обычаю чуть сладковатым, казался необычным, но почти уместным. И главное — это все-таки был хлеб, настоящий хлеб, какого я не пробовал с самого Самарканда. Хозяин был мил и весел, развлекая меня историями о проснувшемся Иране, лучшие юноши которого шли теперь писцами и другими администраторами в оживающую империю наследников Пророка. А еще Халид поделился открытием: в такую жару, как сейчас, очень приятно, когда по твоему лбу проводят прохладной девичьей рукой. А отчего она не ледяная, а прохладная — девушка держала ее в ручье или просто полила на руки из кувшина — это знает только она. И вообще, война иногда бывает почти так же приятна и увлекательна, как охота, особенно если не надо воевать.

Все было хорошо на этих шелковых подушках, кроме одного. Приглашенный Халидом милый, вежливый и застенчивый мастер задавать вопросы — иранец, естественно — как выяснилось, не слишком интересовался у шпиона Абу Муслима подробностями его жизни в великом Городе. Все, что я знал к концу ужина — что в Городе есть еще несколько его коллег, больше трех, но меньше десяти, что бы это ни значило. И что там есть кто-то еще, другие шпионы, с которыми эти новички в сложных отношениях.

— Твой отец, Халид? — осторожно поинтересовался я.

Но мой прекрасный хозяин мрачно покачал головой:

— Он только начал создавать свою службу, ведь новому халифату всего два года. И чтобы его люди оказались в каких-либо отношениях с этими, от Абу Муслима… Не в его стиле. Они просто работали бы сами по себе, не нарываясь на ненужные скандалы. Хотя — что я, собственно, знаю…

А кончился прекрасный вечер не очень хорошо.

— Я хотел было тронуться в обратный путь прямо сейчас, ночью, — сказал я. — Ну, попросил бы пару провожатых до расщелины. Но, чтобы не ломать Чиру ноги, все же не отказался бы от тихой палатки до утра.

— И от двух провожатых, которые тем временем будут охранять твой сон, дорогой Ястреб, — сказал мой хозяин, высившийся в ночи черной тенью. — И не только до этого утра, а на три-четыре ночи. Даже не возражай, мой друг. Здесь так хорошо дышится.

Я смотрел на огни сотен костров вокруг нас — огненную сетку на холмах — и питался понять: правильно ли я все расслышал?

— Три ночи, добрый друг моего отца и мой тоже, — снова зазвучал голос у моего плеча. — Не считая этой. Мне страшно от мысли обидеть тебя, но ты ведь сам командовал армией, и не такой уж маленькой. Ты знаешь, что такое отвечать за жизни людей. Если ты сейчас вернешься туда — погибнет больше моих людей, чем могло бы. Через четыре ночи все будет по- другому. Ты пройдешь по следам моей армии, затеряешься там в хаосе… А пока отдохни.

— Ты не понимаешь, Халид, — попытался я отвечать ровным и неторопливым голосом. — Там, в лагере, меня кое-кто ждет. И если я не появлюсь послезавтра, то… Этот человек уже не будет меня ждать.

— Я тебя понимаю, — сказал он, после паузы. «Девочка какая-нибудь, наверное», зазвучал у меня в ушах уверенный голос его отца из другой страны, из другого времени. — Заложники, не правда ли? Жизни моих солдат — против жизни этих твоих… кто бы они ни были. Интересно. Ну, что ж. Мы встретимся утром. Или днем.

Раздался щелчок пальцев. Из темноты возник силуэт, закрывший несколько огней костров на горизонте. Он слабо звенел железом. Моя охрана. Если это можно именно так называть.

Никто не делает тебе больших гадостей, чем человек, который уверен, что ты поймешь его и простишь, думал я, спотыкаясь на травянистом склоне.

У моей постели стоял большой серебряный кувшин воды, лежало чистое полотно. Солдат, посланный меня сторожить, предложил полить мне на руки и голову, и даже собрался помочь мне раздеться. Прохладные ли у него руки? — подумалось мне. И пойдет ли он в бой, размахивая топором, через три дня?

Я спал совсем немного — так, как приказал себе. Потом рывком сел, обхватив колени. Приник глазом к почти невидимой дырке в полотне. Холмы все так же светились кострами.

Затем я мысленно перечислил свои задачи. Выползти из палатки так, чтобы никто не услышал — а стоящие там люди наверняка понимают, что через полог я в таком случае не выйду. Где-то сбоку, значит. Найти, то есть украсть, любого коня — не очень сложно, опыт есть (тут я улыбнулся неким воспоминаниям), а с Чиром придется попрощаться.

Понять в темноте, где здесь дорога на север, к границе: и это не так сложно. Проскакать сквозь несколько заграждений, то ли уговорив солдат каким-то образом пропустить меня, то ли просто прорваться на скорости. Все по отдельности — возможно, но вместе — честно говоря, сложновато.

Хотя — первая часть задачи решается именно сейчас, когда лагерь по большей части спит. Вторая — на рассвете, который явно близко. Значит, начинать действовать надо немедленно. Или отложить дело на следующую ночь, потратив день на выяснение, где я вообще нахожусь, где здесь север, а где юг? Да, но если дорога окажется непроходимой, и придется скрываться где-то в незнакомых лесах, пробираясь к границе пешком? Тогда мне потребуется полный день, и это значит…

Нет, сейчас. Ждать нельзя.

Я очень тихо оделся, не забыв о кинжале, и начал исследовать свою палатку. Попробовал приподнять полог с одной стороны — это оказалось невозможно, постепенно выяснилось, что он как-то связан колышками с соседней палаткой, из которой звучал храп. Сзади раздавалось легкое покашливание часового — этот человек умел не спать. А спереди было тихо.

В общем, через короткое время выяснилось, что, как ни странно, единственный верный путь вон отсюда — через нормальный выход, то есть полог. И это было так исключительно потому, что второй стороживший меня солдат сидел здесь, перегородив выход, и, в отличие от товарища сзади, мирно спал, уткнувшись лицом в колени.

Из палатки я выбирался долго, очень долго, перемещаясь на цыпочках, пытаясь вписать свои неслышные движения в ритм ночи. Строго говоря, я сделал только один шаг, но со скоростью черепахи. Вот я уже стою, стараясь слиться со складками полога. И не могу больше сделать ни шага, потому что дальше сидит этот самый спящий часовой, справа или слева его не обойти.

И чего же проще, подумал я. Какой-нибудь Юкук, идеальный воин, уже проделал бы это все, и сам не заметив. Зажать ему нос и рот ладонью… нет, ни в коем случае, надо обмотать руку тканью — прикасаться к колючей щетине, ощущать тепло его щеки и его дыхание перед тем мигом, когда без малейшего усилия погружаешь кинжал в его шею? Вот она, подходящая ткань, и ни единого звука его товарищ по ту сторону палатки не услышит. Вот кинжал в другой руке, и только остается…

Сделаю ли я это?

Сделает ли Феоктистос с Анной то, что обещал?

Просто солдат. Одна жизнь. Сколько ему остается жить, если бы не вот этот мой кинжал? Три ночи, сказал Халид. А потом я свободен. Это же очень просто — он не будет ждать, пока Константин соберется выполнить свой замысел, каким бы он ни был. Халид ударит первым, через два-три дня, надеясь, что все обойдется, его солдаты — вот этот в том числе — получат свою долю добычи из пары разграбленных Юстиниан по ту сторону границы. А меня доставит обратно в хаосе и шуме.

Хотя после нашего разговора и сам Халид хорошо понимает, что веселого рейда не получится, и многие, многие умрут довольно жуткой смертью.

Итого — вот этому человеку, возможно, жить все равно три ночи. Может быть — чуть больше?

А если не три — сколько солдат сейчас спит под этими звездами, среди таких же костров на холмах нашего убивающего мира? Сколько у них еще будет битв, которых не хотят даже их предводители? Такие, как Халид, который предпочел бы отправиться на охоту или просто полежать на ковре, но должен устраивать вот такую прогулку, если надеется на верность и уважение своего воинства…

Солдат, спящий у моих ног, это ты сам во всем виноват.

— Я опять много ем, — сказал мне в ночи неслышимый голос Анны. — Извините, сер. То есть извини. Вредная привычка.

А я тогда раздраженно мотнул головой — время для поедания очередного куска сыра было и вправду неподходящее. И протащил Анну мимо прилавка.

Бедная девочка из приюта, варящая горох со свиной шкуркой. Я сейчас вернусь, битва останется позади. Ты получишь самый огромный кусок самого нежного сыра, какой только найдется в этой несчастной Юстиниане. Снежно-белого, с намеком на желтизну. Пахнущего молоком, сочащегося полупрозрачной, чуть тягучей жидкостью. Скрипящего на зубах. Посыпанного зеленым луком. Ты получишь своего жеребенка, крестьянскую мохнатую скотинку, даже если мне для этого придется послать до Юстинианы и обратно целую экспедицию в пять человек. Ты получишь его, закутанного в шелковую попону, за которую можно купить весь сыр Юстинианы, Кесарей и Севастии, вместе взятых.

А потом… Не пора ли мне забыть про то, что произошло тогда на дороге под Самаркандом? Ведь будет же Анна когда-нибудь чьей-то женой — а чьей? Неужели у меня не будет новой жены и — да, детей, да хоть троих?

Я увезу их тогда, вместе с Анной, по великому Пути, через Чач и Шачжоу, туда, где никогда не будет войны. Провезу между армий и битв, которые никогда не кончатся, под куполом звезд, поворачивающимся над головой с неслышимым хрустальным звоном.

Солдат у моих ног вздохнул во сне.

Я перевел взгляд на горизонт с огнями костров.

— Мне надо было взять шерстяной плащ, довольно холодные ночи в этих краях, — донесся из черноты между палатками неторопливый бархатный голос. — Я много слышал о тебе, Ястреб — воине, который не поднимает меч. Вижу, что это правда. Ну, хорошо, я тут немного подумал — и, как ни странно, придумал. Я вечером отдаю приказ снимать лагерь. А ты, если так, не получишь тут тех удовольствий, которых достоин. Так что… Тебе дать настоящего коня? И второго, на смену и на память?

— Я привык к Чиру, — сказал я сквозь сжатое горло.

— Согдийцы… Вы и ваши кони, и ваши поэмы о них… Эй, дружок, сон закончен, найди нашему гостю этого его Чира. И ты сам поедешь с ним до расщелины.

— Я и не спал, как вы приказывали, — прозвучал ровный голос у моих ног, и солдат начал с усилием подниматься — долго сидел, не шевелясь, с согнутыми конечностями.

Мы с Халидом сделали несколько шагов от палаток, подойдя к краю невысокого холма. Ветер здесь и вправду был неуютным.

— Итак, спасибо тебе, Ястреб, я много узнал сегодня нового о людях… и о военных кампаниях, — снова прозвучал его неторопливый голос. — А, кстати, просто ради любопытства. Что задумал Константин, зачем ему вся эта странная история? Куда он собрался?

Мы помолчали.

— Эдесса, — сказал я, наконец. — Прорыв через расщелину и удар на юг, на Эдессу. Не удивляйся, Халид, но император — дерзкий человек, и осторожный, терпеливый одновременно. Сколько у него солдат? То, что я видел — как я тебе уже сказал, тысяч пятнадцать — это немного. Но достаточно, чтобы дойти до Эдессы, разнести все вокруг, ворваться в город, смести с пути и твое войско, и пару-тройку других. И вернуться, конечно, оставив халифа несчастливым. А заодно — разведать дорогу. Он, судя по всего трем его прежним кампаниям, любит вести войны вот так — ударил, отошел, но потом вернулся и еще ударил, пока его не начнут всерьез бояться. А если увидит, что все получается — ты же знаешь, Халид, что такое Эдесса. Он приведет туда совсем другую армию. Возьмет город себе — через пять лет, через десять. А из Эдессы прямая дорога в Антиохию, в Сирию, в Куфу, наконец. Как там великий город этого Мансура, этот Мадинат-ас-Салам или как его там, который будет на месте деревни по имени Багдад?

— Ты удивишься, Маниах, но Мансур — упорный человек, — тихо посмеялся Халид. — Верблюды везут туда то, что нельзя найти на месте. Там проводят каналы — делают нормальную землю, чтобы кормить строителей. Город, кажется, будет.

— Вот, но и туда можно будет дойти прямой дорогой из Эдессы. Этот Константин еще заставит вас поволноваться. Или — заключить мир, такой, который понравится всем. Что, разве халифату не нужен мир, Халид? А кто будет делать мозаики этого нового города? Те, что сделали мастера из империи в захваченном вами Дамаске, совсем неплохи, как я слышал?

— Что ж… — начал Халид, потом вздохнул.

В отдалении заржал конь. Я поискал глазами полоску рассвета над холмами, полоску цвета моря, но кругом все еще было темно.

Глава 13

КАВАЛЛИН

Когда имеешь дело с серьезными людьми, их нельзя оскорблять, требуя немедленно показать живую и веселую Анну. Тем более что она была чуть не первым человеком, которого я в лагере ромэев и увидел. Точнее, за пределами лагеря, там, где были солдатские латрины — и женские тоже, обоз так и звенит обычно женскими голосами. Вот там они и мелькнули, Анна и Зои, две фигурки, почти в обнимку спускающиеся с насыпи, на верхушке которой красовались столбы, между столбами — рогожа. Обе в очевидно прекрасном настроении.

Феоктистос плохо выглядел, сероватая щетина торчала неровно, глаза — красные и злые. И он совсем не улыбался.

— Халид ибн Бармак! Вот это новость! — сказал он сорванным голосом. Вызвал шустрого посыльного, шепнул ему что-то на ухо, тот сорвался, с места бегом. Феоктистос подержал короткое время ладони у лица, потом вздохнул и пошел пить воду из медного стакана. Я встал с ним рядом, налил сам себе воды в соседний стакан.

Феоктистос косо посмотрел на меня.

— Я видел лагерь тысяч на пять человек, — ответил я на его молчаливый вопрос. — Но это не те солдаты, с которыми тут раньше имели дело. Даже не армия бывшего халифа, который был очень хорош, просто ему было не до вас — подавлял один бунт за другим, но все равно плохо кончил. У Халида — хорасанцы.

— То есть хоть восточные, но персы, — с усмешкой сказал Феоктистос. — Давно не встречались. Со времен… императора Ираклиуса, что ли.

— Персы, иранцы — называйте как хотите. Но здесь лучшие из хорасанцев, — продолжил я. — Опытные. Наверняка очень хороши кони и верблюды. Халид — принц Балха, это место, где делается лучшая в мире броня. Любимое оружие хорасанцев — боевой топор.

— Тем лучше, тем лучше… — бормотал Феоктистос, моргая красными глазами. — Пять тысяч. Ну, не держит же он вторую армию за холмом? А потом, сколько бы их ни было, вот эта горловина, через которую они завтра сюда будут перетекать…

— Что? — спросил я.

— Догадка, вот что. И еще то, что мы видим с верхушек гор, — разъяснил он. — Вы же не думаете, Маниах, что только они засылают сюда разведчиков? Мои армейские коллеги тоже кое-чем заняты. Ваши цифры в целом подтверждаются, конечно. А что там сказал ваш царственный друг насчет того, что снимает лагерь? Вы думаете, что он уберется отсюда вместе со всем войском? Он и правда снимает его, мне сообщили об этом как раз перед вашим прибытием. Вот только движется это воинство вовсе не на юг и не на восток, домой. Они идут сюда, Маниах. И все начнется если не утром, то завтра днем. Вот и пусть начнется.

Я попробовал представить себе — что? Две армии, которые встречаются в ущелье? Бессмысленно. Бой может быть по ту или эту сторону горловины. И кончится он, по известным причинам, очень плохо для Халида. А потом императорская армия, которую некому сдержать, идет на юг, в земли халифа, до самой Эдессы — если больше некому будет ее остановить. Ну, а дальше все равно отползает назад. Потому что если карать его отправится настоящая армия, кто бы ее ни возглавил, то тогда главное для императора будет — нырнуть обратно вот в это ущелье вовремя. И еще придется оставить немалый отряд для его охраны.

— Солдатская баня вас не оскорбит, Маниах? — поинтересовался Феоктистос.

— Как может оскорбить кусок мыла и чан воды? — посмеялся я. — А если мне дадут еще поспать…

— Вам — дадут. Немножко. А если очень, очень повезет, то дадут и мне, — сказал он мрачно.

Позднее утро или ранний день, эхо труб по всему лагерю. Что-то происходит. Я показываюсь из палатки — а лагеря уже почти нет, земля валов швыряется обратно во рвы, ткань павильонов в руках превращается в квадратики меньше, еще меньше — и исчезает, солдаты, пешие и конные, выстраиваются в линии среди пыли.

— Ну, что, пора выходить, — поприветствовал меня все тот же Феоктистос. — А то заберут вашу палатку, а вас оставят. Вот вам фляга с водой, что тут еще — пара яблок, дрянь завтрак, пойдемте, увидите интересную картину.

Мы остановились в отдалении от бывшей главной площади лагеря, так, что граница и ущелье оказались справа от нас.

Площади уже не было. Была сплошная стена кавалерии на серых, в яблоках конях, в серых плащах, без брони, с зачехленными копьями. Лес копий над головами — как дерево Зои у пещеры дракона, с трепещущим многоцветьем вымпелов: синие, голубые, красные, все украшены крестами. Стена темных щитов, конь и золотой всадник на каждом.

— Вот они, императорские тагмы, — сказал Феоктистос, и голос его дрогнул.

Два букеллария выехали на бывшую площадь, сверкнули железные рукавицы, держащие знамена. Ряды всадников начали затихать, они привставали на стременах, оглядываюсь.

Совсем тихо, только кони переступают нервно по суховатой земле.

Не знаю, каким я думал увидеть его в этот миг — в сверкающей ромэйской броне, в балхской кольчуге… Но он вылетел на площадь на сером гвардейском жеребце таким же, как я видел его в первый раз. В тонкой тунике, в сандалиях, сверкая загорелыми коленями.

— А-а-а! — захлебнулись восторгом ряды всадников. Грохот щитов сотряс долину.

Перед началом битвы полководцу положено произносить длинную речь. Но тут никто явно не собирался идти в бой — тут было что-то другое.

Он остановился в середине площади, резко выбросил вверх правую руку, приветствуя войска.

Повисла страшная тишина.

И в ней по рядам покатилось только одно слово, выкрикнутое его высоким, пронзительным голосом:

— Акроинон!

Мгновение тишины — и рев, грохот, ржание. И вдруг откуда-то из второго ряда раздалось протяжное и басовитое:

— Каваллин! Каваллин!

И, как потом сказал мне Феоктистос, было добавлено что-то насчет лошадиной мочи.

— Каваллин! — весело загремели тысячи глоток.

Император закинул голову и засмеялся. А потом поехал по рядам, протягивая руку и стараясь коснуться каждого хоть кончиками пальцев.

Они пойдут за ним куда угодно, понял я. И, что важнее, он победит.

А «Каваллин», он же «Лошадник» — может быть, для кого-то это имя и ненавистно, может, кто-то и считает, что то — имя демона, но только не здесь, не среди влюбленных императорских тагм.

А он все ехал вдоль рядов слева направо — но вдруг резко, с места, с полного разворота, серый конь взял в галоп.

Он мелькнул, как снаряд из баллисты, оставляя маленькие облачка пыли, хрупкий золотой мальчик в седле.

Букелларии медленно тронули коней, ожили и заструились по легкому ветерку длинные вымпелы их эполет, султаны на шлемах хлестали их по волосам и щекам.

Потом — серые кони, лес флажков, штандартов и вымпелов, стена темных щитов, щетина луков. Санитары, с их двумя парами стремян. Снова ряды всадников — не в бой, а в поход, медленно, за императором, туда, куда он ускакал.

То есть влево, на север. Я перевел взгляд на горловину ущелья, откуда не так давно вернулся: оно было справа, на юге, армия Халида ибн Бармака тоже осталась справа, за этой горловиной.

Этого не могло быть.

Феоктистос изучал мое лицо с явным удовольствием. Он смотрел на меня и смотрел, иногда улыбаясь.

Я перевел взгляд на императорскую армию: как огромное щетинистое животное, она длинной лентой тянулась налево, на север.

— Армения, — сказал я, наконец, Феоктистосу. — Он идет туда. Пересечет границу и нападет. Но не здесь, а там, на севере. Он с самого начала так все и спланировал. Он возьмет себе всю Армению, а не только ее запад, который принадлежит империи сейчас.

— Да, да, — безмятежно отозвался Феоктистос. — Как хорошо, что вы догадались только сейчас. И как хорошо, что ваши хорасанцы этого еще вчера не подозревали. С вашей помощью, конечно. Но…

Феоктистос перевел взгляд к облакам пыли, постепенно заволакивавшей горизонт слева.

— Но насчет взять себе — это если очень повезет. Про восстание Григора Мамиконяна вы, конечно, не слышали? Нет? А про князя Багратуни — тоже нет? Ну, не всем же подряд вам заниматься. Да, тут давняя, хорошо продуманная операция. Но восстание подавлено, к сожалению. Так что остается сделать две вещи, обе или одну из них. Саракинос или — как вы их там называете?

— Арабийя, — сказал я мрачно.

— Арабийя, аравес, агарини, саракинос, исмаилиты — сколько имен для этой мрази. Они называют все эти замки той, их Армении своими передними зубами. Мелитина, Самосата… Целая цепочка укрепленных городов. Мы не можем даже качнуться сюда, к югу, в глубину их империи, пока эти зубы там остаются. Так вот, их надо вырвать, то есть крепости разрушить. А второе… Что нужнее всего любой империи?

Я молчал.

— Люди, Маниах, конечно, люди. Вы видели, на что стали похожи наши города, особенно после проклятой чумы. Нам нужны люди. Кто угодно. Какое там возрождение духа Рима, какие там игры, музыка, бани, если людей просто нет. Помните первую операцию нашего Каваллина, с которой он начал свое правление шесть лет назад? Германикия, родная деревня его отца Лeo, или его предков. Сейчас — в Сирии, у саракинос. Но Константин Каваллин ворвался туда, начистил саракинос хвосты, посадил на мулов и лошадей всех из Германикии, кто хотел и мог уйти, и перевез на эту сторону границы. А из Сирии быстро ушел, чтобы не терпеть поражений. Вот и армяне — если взять их к себе с домами и горами не сможем, то хоть самих вывезем. Земли у нас — сколько угодно. Ну, ладно. А с этими, под командой вашего Халида, разговор сейчас будет отдельный — если все получится.

Ржавая пыль застилала горизонт, как будто долина горела тихим пламенем. Ряды всадников медленно двигались к этому пожару, на север.

— Ну, вот, — сказал Феоктистос. — Как вы понимаете, вы остаетесь здесь. И вся ваша компания, за небольшим исключением, тоже.

Я обернулся: небольшое исключение, Прокопиус, скромно стоял в отдалении, среди группы похожих на него, как братья, людей. Это был совсем другой Прокопиус, мог бы сказать ненаблюдательный человек: в военной накидке на две пуговицы у горла, с грудью, явно затянутой железом, скрывавшимся под серой тканью. Складки кольчатого капюшона лежали на его спине, шлем из сходящихся к макушке пластин он держал на руке, чтобы в случае необходимости либо надеть его на капюшон, либо наоборот, капюшон накинуть на шлем — как кому нравится. Я выбирал всегда первый вариант.

Но, конечно, это был все тот же Прокопиус, с сосредоточенным и немного злым юным лицом — как раньше, в горном ущелье, когда три всадника заперли нас с ним спереди и сзади, поплатившись за это очень, очень жестоко.

— Вы тогда спасли неплохого парня, — сказал читавший мои мысли Феоктистос. — Редко найдешь человека, который в его годы так разбирается в фортификациях и прочих сложных штуках. Может быть, он и построит когда-нибудь великий храм или дворец, ну, а сейчас, к сожалению, не то время. Обучение для него, как мы уже говорили, закончено. А после этой кампании… если встретите его в каком-нибудь необычном месте и в необычной одежде, возле чьей-нибудь крепости, которую он будет рассматривать — постарайтесь его не замечать, договорились? А он тоже не будет тогда задавать вам неприятные вопросы… Типа того, что вы все-таки сами там делаете… или что делали здесь, в таком странном месте и в такой интересный момент. Ну, разговор на эту тему у нас с вами еще впереди. Вы сделали так, что он будет приятным, за чашей хорошего вина. А сейчас — давайте перейдем на вон то возвышение, там все хорошо будет видно.

Мы с Феоктистосом двинулись вверх по тропе, его небольшой штаб, включая Прокопиуса, за нами.

Мы шли все выше, а серовато-бурая река с проблесками железа все текла неспешно из долины влево, на север. Давно скрылись в бежевом мареве гвардейские императорские тагмы, пошло ополчение, последние павильоны схлопывались и растворялись в полупрозрачном, гудящем тысячами голосов воздухе. Лагерь, руками последних технитов с их лопатами, на глазах превращался в подобие строительной площадки для какого-нибудь храма или дворца — чтобы никакая другая армия не могла бы им слишком быстро воспользоваться. Оставался, правда, второй лагерь — обоз, но он тоже гудел и шевелился.

Наше возвышение, на западном склоне долины, оказалось как раз над обозом. Здесь собралось уже немало людей в коже и железе — а вот и мои юные учащиеся, глядящие на меня широко открытыми, восторженными глазами (и до сих пор не понимающие — кто же я все-таки такой и что делаю здесь). И Анна, бросающая взгляды то на меня, то на Андреаса, Аркадиуса, Никетаса и всех прочих: счастливые и гордые взгляды. И, конечно, Зои, с золотым локоном, летящим из-под накидки, с глазами небольшой гордой птицы — смотрит на меня лукаво и очень, очень скромно.

Мы с Феоктистосом остановились у края навеса, долина лежала у наших ног, солнце переместилось довольно далеко вправо, туда, откуда я вчера приехал, из этой узкой горловины ущелья. Императорская армия все так же неспешно текла влево, тронулись и первые вьючные твари обоза.

Обоз, вдруг понял я. Константин с самого начала поставил обоз перед ущельем, а не наоборот. Сделал это, зная, что если Халид нападет, то обоз будет первым на его пути, а императорская кавалерия окажется сзади.

Кто-нибудь другой сказал бы, что перед моими глазами творится массовое самоубийство. Что вот сейчас в эту горловину ворвутся, начнут растекаться по равнине хорасанцы Халида ибн Бармака, порубят беззащитный обоз, растащат его — а они сюда и пришли пограбить. Потом ударят в спины марширующих фемных ополченцев, а императорские тагмы напрасно будут пытаться расчистить себе проходы в этом хаосе и отогнать нападавших. Да, хорасанцы в нужный момент, может быть, и отхлынут обратно, таща с собой большую часть обоза, но зачем империи нужно это позорное, хоть и мелкое, поражение?

Как оказалось, что обоз был поставлен под удар? — спросил бы кто-то другой.

Но я-то знал, что сейчас на самом деле произойдет. И у меня заранее сжималось сердце от ужаса.

— Солнце нам с вами мешает, а нашим уважаемым врагам помогает, — любезно обняв меня за плечи, водил рукой над долиной Феоктистос. — Но если сделать вот так… (он приставил козырек ко лбу), то там, на склоне, вы их увидите. Металл все-таки иногда блестит, знаете ли. Вон, фактически на вершине. Глазастые ребята.

— То есть вам не надо было подсылать меня к Халиду, чтобы я сообщил им про вашу численность — они, сверху, и так все видели, — сказал я.

— Ну, конечно… У них было время все посчитать. Хотя издалека не видны подробности. Кто у нас командует, например. Мы им, конечно, мешали — этакая веселая война по верхушкам гор. Но на самом деле не очень мешали, пусть смотрят. Вы нужны были для несколько иных целей. А — видите… Вот и они, наконец.

В расщелине между гор возникло движение, как будто дно ущелья начало шевелиться, как будто оттуда выливается горный поток с камнями и ветками. Металл не блестел, острия копий не виднелись. Как всегда, они пускают первой пехоту, подумал я.

Но, конечно, в нашей долине оставался не только обоз. Армий без арьергардов не бывает. Я увидел резкий взмах темных флагов, и длинные цепочки людей начали продвигаться слева направо, в сторону противника. Если бы они сделали это раньше, то попросту не дали бы хорасанцам пройти ущелье и оказаться в долине.

Но они этого не сделали. И очень немного людей здесь, в долине, знало, почему.

Медленно обтекали вяло шевелящийся обоз, слева направо, линии имперской пехоты, кавалерия обгоняла их с фланга. Я увидел также, что волочащая большие щиты пехота занимает и располагавшуюся фактически у нас под ногами дорогу, шедшую вдоль долины к ущелью в виде еще одной полки на горном склоне. Считать арьергард было бессмысленно — даже та часть лагеря Халида, которую я видел, ясно говорила о том, что хорасанцев теперь получается больше как минимум впятеро. Развернуть против них всю императорскую армию означало бы мгновенный успех, а сейчас…

— Вы хотя бы гиппокласты там выкопали? — мрачно спросил я. — Какие-нибудь марсобарбулы заготовили?

— Выкопали, выкопали, — охотно отозвался Феоктистос. — Как же без них. Вон там и там. Но они же не бросят сразу конницу. Ну, провалится в эти ямы человек десять пехотинцев, а потом… Обозначат проходы, и вперед. А марсобарбулы — вот это было бы забавно. Но придется вам удовольствоваться простыми луками. Вы бы еще попросили построить черепаху. Они ее быстро бы растащили, крючьями или чем-то в этом духе.

Я попытался посмеяться вместе с ним. Но Феоктистос уже напряженно вглядывался в черно-серый поток, быстро продвигавшийся справа в нашу сторону.

— Как монахи, честное слово, — пробормотал он. — А, вот, вы правильно все сказали. Топоры. Хорасанцы — они и есть хорасанцы.

Пыль поднималась лишь через сотню шагов от первых рядов наступавших, их шествие как бы выходило из этой пыли. И это были не просто хорасанцы, а лучшие из них, тащившие двумя руками свое знаменитое оружие — боевые топоры. Я знал, что эти топоры делают с ногами коней, да и с животами и головами тоже.

А в самой расщелине виднелись уже ряды всадников в черном, переваливающие вниз.

Кавалерия ромеев пошла вперед с глухим гулом, двумя длинными цепочками, разворачиваясь перед самыми рядами хорасанской пехоты в широкий фронт для удара. Я знал, что происходит в такой момент — и вот оно, рев, ускоряющийся мелкий перестук копыт, многоголосое «а-ах», хруст, звон. Первая линия хорасанцев подалась назад, размылась, смешалась с надвигающимися конниками, но детины с топорами начали карабкаться по склонам, обтекая постепенно императорскую кавалерию с двух сторон и готовясь ударить ей в бок.

Резко прозвучали две трубы. Острия копий поднялись вверх, кони начали разворачиваться на месте, две кавалерийские колонны двинулись обратно, влево. Хорасанская пехота, переступая через темные мешки тел на земле, медленно возобновила движение. Но навстречу ей уже шел вал ополченцев Армениакской фемы, чешуя из яйцеобразных шлемов, перехваченных сверху крестообразно двумя металлическими полосами. Никакого сплошного строя здесь не было, между отрядами оставались пространства, небольшими клиньями вколачивались они в линии хорасанцев, двигались, поворачивались, перемещались.