– Ненавижу отца Йохана! – говорю я.

– Шел бы он в жопу! – отвечает Варинька. – Дьявол сам со своими разберется.

Я и не подозревала, что она может оперировать такими понятиями, как дьявол.

Но говорить об этом Варинька, разумеется, не желает. Она встречается с Сергеем на бегах – там появился новый грейхаунд по кличке Лудлов, которому прочат великое будущее.

* * *

Весной Ольга дебютирует, и дебютирует блестяще. Ее даже удостоили хвалебной рецензии в «Юлландс-Постен» за роль Флории Тоски, после чего она решает взять Варинькину фамилию. Сопрано Ольга Совальская. Это звучное имя вполне подходит какой-нибудь светской даме и напоминает мне о том месте, в котором я никогда не бывала.

За год учебы в Академии я написала целое море натюрмортов, портретов и пейзажей. На моем курсе полным-полно одетых в черное девиц в собачьих ошейниках. Девиц, что слушают Sex Pistols, рисуют граффити по ночам и презирают меня за мой взгляд на цветовую гармонию. Еще у нас учатся мальчики-интеллектуалы, которые считают меня закоснелой мещанкой, но сами пишут лишь итоговые контрольные работы, которые развешивают на стенах галерей вместо собственной живописи.

По средам мы по-прежнему рисуем крокус, что я обожаю. Но вот еженедельное обсуждение работ по пятницам после обеда в присутствии всех студентов-живописцев – это сущий кошмар. Всю первую половину дня я хожу с таким ощущением, будто у меня кишки завязали в узел, и, уж конечно, никому не рассказываю, что в свободное время пишу портреты домашних питомцев.

– Окей, Эстер, у тебя есть чувство цвета, но что ты при этом хочешь показать нам? Что ты на самом деле горишь желанием выразить своими пейзажами? – говорит мне профессор, не ожидая ответа.

Он уже направляется к двери, чтобы успеть на свой вернисаж, хеппенинг с разбитыми зеркалами.

Нет ничего хуже посредственности. Добро бы я была совершенно бездарна, без всякого намека на способности, тогда да, тогда я, может быть, и оставила бы свои мечты. Но быть заурядным, пусть даже и очень добросовестным художником, не знающим, куда двигаться дальше, и находиться при этом рядом с демонически вдохновенными талантами просто невыносимо. За выходные я стараюсь собрать себя по чертежам в надежде на лучшие времена для тех, кто нутром своим понимает, что дыхание красок на холсте достаточно красноречиво само по себе.

В свободное от учебы время я по-прежнему работаю в «Лавке художника». Теневой боксер, Сюрреалист и Альфа-самец спорят о том, как выстраивать плоскость картины и чьи работы – от Гойи до Трампедаха[102] – вообще следует коллекционировать.

– Палец в дерьме и глаз Богу, да за каждой работой мастера – тайна! Вам с вашими глубокими познаниями этого не понять, – кипя от гнева, говорит Альфа-самец.

Теневой боксер в слезах покидает магазин, а Сюрреалист грозится никогда больше не переступать порог этой лавки.



Несмотря на то что мне недостает навыков эквилибриста, я не сдаюсь и продолжаю предлагать свои работы на выставки под эгидой Союза художников.

Однажды, к моему великому изумлению, мою картину принимают к показу на выставке в Орхусе. По-вермееровски зеленые сосны на продуваемом штормовым ветром лиловом скалистом острове, с бледно-розовым небом и маленькой лазорево-голубой фигуркой на цыпочках слева на полотне. Картину отмечает рецензент, и грудь мою распирает надежда.

Мы с Ольгой отправляемся домой на Палермскую. У матери нашей двухдневная пауза, а потом она летит дальше. В кои-то веки они с отцом вместе сидят под августовским солнцем и пьют кофе в саду. По этому мотиву я уже, признаться, истосковалась. Голуби выпущены расправить крылья, они делают над нами плавные круги, на этот день родители мои заключили мир. Отец светится от гордости и за мою картину, и за сюжет. Мать моя, читая рецензию, тоже улыбается, и я жадно впитываю в себя ощущение радости и счастья.

– Ни в коем случае не суйтесь в Сёборг. Вы слышите? К тебе это тоже относится, – внезапно говорит моя мать. Она явно встревожена.

– И в маленькие помещения не заходите!

Мы с Ольгой отчаянно киваем и глядим на папу. Никогда не знаешь, как следует относиться к предсказаниям моей матери. Но так как у нас и в мыслях не было ехать в Сёборг, мы торжественно клянемся не соваться туда.

Следующим утром инкассатор телефонной компании КТАS Аста Хансен входит в телефонную будку на Магле Торв в Сёборге, чтобы забрать суточную выручку. Самодельное взрывное устройство разносит почти половину тротуара и уполовинивает саму Асту Хансен. Бомбист, которого в прессе называли Таинственный икс или Перевернутая семерка, действительно взорвал будку, а мать моя уже накануне знала, что это случится.

Впервые я встречаю Себастиана в Академии, в большом зале скульптуры, волосы и лицо у него заляпаны глиной. Он поднимает голову и бросает на меня быстрый взгляд.

В следующий раз я вхожу в автобус на Конгенс Нюторв. Он сидит в одиночестве на заднем сиденье, поглощает устрицы прямо из бумажного кулька и запивает их хересом из бокала, специально предназначенного для этого напитка. Потом он вытаскивает какой-то комикс и углубляется в чтение. Рядом с ним лежит книга о квантовой механике. Все пассажиры глазеют на него. И я в том числе. Меня до глубины души поражает, насколько ему плевать на то, что о нем думают окружающие.

Никогда не знаешь, чем закончится его выход или его реплика. Именно за это я и люблю его уже сейчас и едва могу усидеть на самом краешке кресла.

В детстве мы с Ольгой обожали одну игру. Надо было подобрать три карточки так, чтобы они составили целую фигуру. К примеру, водолаза, начиная снизу, с картинки с водолазными галошами, далее баллон с кислородом и, наконец, сверху – лицо в водолазном шлеме. Вуаля. Перед нами целая фигура.

Но лучше всего тем не менее было надевать на водолаза шапку охотника за пушным зверем, врачебный халат и ласты. Тогда чувствуешь себя счастливой, дурашливой и свободной, как во сне, когда вдруг обнаруживается еще одна дверь в стене, выход, которого раньше не замечала. Харпо, Чико и Граучо в одном лице.

В третий раз я встречаю Себастиана на рождественском празднике в Академии. И тут уже он не сводит с меня глаз. Мне выпадает один из лучших моих дней на этом фронте. Я вхожу в зал с высоко поднятой головой и прямой спиной, с мутоновой горжеткой на плечах и в высоких сапогах. Все глазеют на меня, в особенности Себастиан, и я чувствую себя избранной.

– Ты медвежечка, – шепчет он мне на ухо.

Откуда он знает, что именно медвежечкой я больше всего и хочу быть. Наконец-то! Оказывается, быть дородной – это красиво! Надо же хоть что-то заполнять собой.

Себастиан дает мне все, о чем я мечтаю. Он и сам-то огромный медведь из Вильсунда, что в Тю, с пшенично-золотистой гривой и глазами как два оливкового цвета лесных озера, в каждом из которых плавает малюсенький осенний желтый листик. Я не смогла бы смешать краски лучше. Мне остается лишь упасть на колени и благодарить судьбу. Я счастлива, что меня приняли в Академию художеств, я безумно рада, что обрела Себастиана именно здесь. Выходит, время чудес все-таки еще не миновало. «Милый Бог! Позволь мне удержать его, и больше я ни о чем никогда не попрошу».



В начале были слова. Я становлюсь Себастиановой Медвежечкой, и в первые январские ночи мы обмениваемся эпитетами, льющимися бессвязным потоком. Все у нас теперь общее, и мы беспрестанно хохочем. Я рассказываю ему о Вариньке и других моих родственниках, а когда он ночует у меня, мы смеемся до того заразительно, что сосед опять кричит за стеной: «Вы что там, гашиш курите?»

Тем не менее я сильно нервничаю перед первой встречей Себастиана с Ольгой. А вдруг я поблекну на фоне ее медовой красоты? Он только входит в прихожую, а сестра моя его уже обнимает. Что делать вовсе не обязательно. Того и гляди, она все лицо ему оближет. Впрочем, я знаю, это лишь для того, чтобы показать: мой дружок принимается в члены семьи. Однако же и Себастиан не падает в обморок перед ее божественной красотой. Новые трепетные серебряные струны звучат только на нашей с ним волне.

Неделю спустя я привожу его к нам на Палермскую. Мать моя предлагает напитки в гостиной. Наверное, она вспоминает, как сама выбирала себе в мужья лесоруба, ибо ведет себя точно шаловливый подросток. Папа тоже явно рад за меня.

«Луковка», – улыбается он мне глазами.

Себастиан рассказывает, как работает над своими скульптурами из бразильского мрамора, а еще о том, какой я, по его мнению, способный художник.

– А он датчанин? – звучит голос внезапно возникшей в дверях Вариньки.

Она показывает на Себастиана, который, улыбаясь, кивает. Между прочим, он вдвое выше ее ростом.

– Да, – говорю я, не в силах удержаться от смеха. – Себастиан настоящий датчанин. Только он ютландец.

– Еврей? – Варинькино лицо озаряется внутренним светом. – То есть еврей, как и моя мать?

– Нет, Варинька, он ютландец, понимаешь, из Северной Ютландии![103]

– А, ну-ну, я ни слова из того, что он говорит, не понимаю.

Себастиан с непоказным интересом расспрашивает Вариньку о ее молодых годах, проведенных в цирке Совальской, и на мгновение мне становится страшно: вдруг он затронет тему Вадима и бегемота. Ибо Варинька ясно дала понять, что не выносит вопросов на этот счет. Но еще до того, как у него может появиться повод спросить о том роковом вечере, она треплет его по щеке. Варинька сразу признала его.



Сердце мое колотится так, будто участвует в ривердансе на Принсессегаде, ведь оно встретило Себастиана. Он тоже пляшет, это какое-то божественное соединение Зорбы и Балу в одном лице. О, как он танцует, когда ему кажется, что я забавна и восхитительна! К счастью, это происходит часто. Он все время поражает меня – сел, к примеру, по ошибке в автобус с направлявшейся на экскурсию группой умственно отсталых и просто стал одним из них. А еще у него безумно воняют ноги.

– Скот на острове Фанё с ума сходит, стоит мне только носки снять.

По части самопознания ему нет равных.

Себастиан рассказывает, что читал немецких философов с циркулем-измерителем, чтобы не запутаться в немецких глаголах.

Его мягкий, обволакивающий шарм совершенно обезоруживает мою мать. Как в ту апрельскую среду, когда мы с Себастианом, взяв напрокат автомобиль, пригласили ее съездить в Мёлле, что по ту сторону Эресунна[104]. Ольга репетирует с оперным оркестром, папа на работе, но с нами Игорь, он лежит на заднем сиденье. На поездке настояла я, хотя мать мою идея поначалу не шибко увлекла. Зато мало кто сохнет по Швеции так, как Игорь…

Этот день вырезан из солнца и глянцевой бумаги. Мы с Себастианом и Игорем купаемся, хотя сегодня всего семь градусов. Потом мы обедаем в прибрежном отельчике и добавляем к морю шнапса, чуть ли не глаза им заливаем. Такой развеселый день выдался и совершенно замечательный.

– Юмор, – вдруг говорит моя мать на обратном пути.

На небо набегают несколько барашков, а Игорь перестает бить хвостом.

– Что бы мы делали, если б у нас не было юмора? – как всегда не без аффектации.

– Честно говоря, мать, мы ведь не из концлагеря возвращаемся. Заскочили ненадолго в Швецию, съели по бутерброду с селедкой.

Я ищу взгляд Себастиана, и наши улыбающиеся глаза находят друг друга в зеркале заднего вида. О, мой товарищ по играм со словами. Возлюбленный мой Себастиан.

Всю долгую весну продолжается праздничный банкет, и Себастиан по-прежнему не считает Ольгу первой красавицей мира, хотя она и снует по квартире едва ли не голышом.

Четырнадцать дней спустя Себастиан переезжает в квартиру в Кристиансхауне, и мы становимся неразлучны. Сие обстоятельство мы отмечаем первой совместной покупкой мебели. Речь об огромном, прозрачно-голубого, как керосин, цвета плюшевом диване, обнаруженном на блошином рынке. Себастиану пришлось просить четверых ребят из группы скульпторов помочь затащить его на пятый этаж. Замечательная голубая громадина, занимающая чуть не всю комнату, весьма подходит к океанически-зеленым полам и становится эпицентром нашей любви. Лежа на диване, Себастиан читает мне вслух «Падение короля»[105], мы и любим друг друга на нем, и празднуем, и отплясываем. Ольге же диван совершенно не по душе, и она засовывает между подушек недоеденные бутерброды с паштетом, так что они лишь через месяцы снова появляются на свет божий.

По воскресеньям мы с моим Медведем топаем на выставку художников, пишущих ртом и ногами, или загораем в Королевском саду и целуемся.

– Здо́рово, что ты надела это зеленое платье под цвет травы. Так что я могу наслаждаться видом весь день, – улыбается он кривоватой улыбкой.

– Краски на твоих картинах вибрируют, – шепчет он, заходя в зал живописцев только для того, чтобы поцеловать меня в затылок.

Другие студенты поглядывают на нас не без зависти. Себастиан, он нечто особенное в Академии. Стоит ему зайти в помещение, как там зажигается свет. А я – возлюбленная Себастиана, и статус мой значительно повышается. На меня смотрят с уважением. Если мой чокнутый возлюбленный случайно встречает в городской электричке венгерскую семью, он всех их притаскивает домой на обед. После чего мы уговариваем Ольгу спеть для них пару арий, если она в настроении.

Когда Себастиан не откалывает грубые куски с голубой гранитной глыбы, освобождая свои скульптуры от лишнего материала, он забавы ради читает книжки по астрофизике. Я бы хотела, чтобы они встретились с Филиппой. Он бы смог почувствовать и понять ее.

– Я рапсод[106]! – кричит он в ночь.

Как красиво и как музыкально. И все другие «академики» хохочут вместе с ним. Всем ясно, насколько он своеобразен.

Я погружаюсь в фоторастворитель Себастиана, и в любви сходит на нет прежняя Эстер. На сцену, облизываясь, выступает японская кошечка в кимоно, она сидит верхом на своем любимом и наслаждается каждым неторопливым движением и завтраком, который плавно растягивается на весь день. Та Эстер, со своими неуклюжими собачьими ногами и виляющим хвостом, изменилась до неузнаваемости. Неужели я всегда была соблазнительной красоткой? Наконец-то я покончила с прежней Эстер. Обрела свое подлинное «я». Стала броской и грациозной. Отыскала свою суть. Теперь у меня все по-иному.

Поначалу, рассказывая Ольге о Себастиане, я умалчиваю о самых безумных его признаниях в любви. Хотя она и не может не слышать ночные звуки нашей страсти в соседней комнате. Сдается мне, что пока ей недоступно понять многое из моей Песни песен. Ибо, хотя за ней и тянется длиннющий шлейф приключений на любовном поприще, все Ольгины воздыхатели все так же пропадают с ее горизонта через две недели после знакомства.

Мы с сестрой моей по-прежнему слушаем оперу в Королевском театре. Этой весной в городе гастролирует сопрано Биргит Нильссон[107]. Ольга буквально свешивается с балкона и впитывает в себя каждое движение настоящей мировой звезды.

– Ты видела интервью с нею в утренней газете? – шепотом спрашиваю я. – Биргит Нильссон живет на ферме в Сконе[108], сама убирает двор, доит коров и только потом отдается пению.

– Ш-ш-ш… – Ольга посылает раздраженный взгляд из-под нахмуренных бровей в мою сторону.

– Погляди, как Нильссон принимает овацию уже по четвертому заходу. Вот это мастерство, Эстер.



После того как я встретила Себастиана, проснулась моя тоска по свадебному платью. Я сливаюсь с этим волнующим душевным союзом, что заключается на сцене. Купаюсь в чувствах людей восемнадцатого века, выражаемых голосами, валторнами и виолончелью. Хотя и не могу повторить мелодию.

– Ну и что? – утешает меня Ольга, которой прекрасно известно об отсутствии у меня каких-либо музыкальных способностей. – Зато поют твои краски.

Мы вместе выходим после спектакля, но возле «Эйфеля» расстаемся. Я спешу вернуться в квартиру и оказаться в объятиях Себастиана на прозрачно-голубом, как керосин, ложе. Сестра же моя отправляется пьянствовать.

Следующим утром мне из телефонной будки звонит Варинька. Она обнаружила Ольгу валяющейся на тротуаре возле «Свадебных платьев от Бьянки», прямо под витриной с белоснежными лебедиными нарядами. Бабушка случайно проходила мимо по пути на автобус в Торнбю, где проходят собачьи бега, и рядом с нею трусил Игорь.

– Слишкам рамантишеская девушка! Слишком романтическая девушка, вся в деда, – бурчит Варинька в трубку.

Приходится нам с Себастианом садиться на велики, ехать на Амагерброгаде и буксировать сестру мою и ее ржавый мужской драндулет домой. Косметика размазалась по лицу, на щеке у Ольги застыла струйка слюны. Такое впечатление, будто она только этим утром вылупилась из мифологического лебединого яйца. Но даже в таком состоянии Ольга неотразима. Мед, янтарь и зеленые глаза. Меня это до жути раздражает.

Сережки и лапы

Могильщика выперли с работы. Застукали за кражей церковного вина и припомнили многочисленные жалобы вдов, которых он непотребно оскорбил на кладбище. На такие вещи приходской совет не может смотреть сквозь пальцы.

И вот теперь он оказывается без работы, что, вообще-то говоря, его вполне устраивает.

Приходится Грете преодолеть свой страх перед открытым пространством и поздними вечерами отправляться на велосипеде в почтовое отделение на Лионгаде. Единственная работа, на которую она может устроиться в эти времена. Могильщик тем временем наслаждается жизнью. Он раскошелился, купил мопед и не соглашается вернуть его, несмотря на Гретины слезы.

– Отец вроде бы собирается учиться, – бормочет Йохан у себя в подвале на Каттесунде.

На кого учиться – не вполне ясно. Кажется, на пастора, но, поскольку он даже реальное училище не окончил, эта идея почти сразу обращается во прах. Могильщик по большей части разъезжает на своем мопеде, забывая отзвониться жене. Или сидит дома в одних трусах и разглядывает себя в зеркале, пока Грета в вечернюю смену сортирует любовные послания.

Однажды утром она просыпается в их двуспальной кровати от того, что нечто острое впилось ей в пятку. Маленькая зеленая жемчужная сережка – вовсе не Гретина.

Могильщик, как водится, начинает отпираться.

«Разве Грета забыла, что он однажды подарил ей именно эти сережки, оказавшиеся теперь в их постели? Неужели она не может получше следить за своими вещами?»

Поскольку матери Йохана на Рождество и день рождения отродясь не дарили ничего иного, кроме кухонных прихваток, пара сережек наверняка отложилась бы у нее в памяти.

Отзвуки скандала разносятся по всему кварталу. Щедро бьется фарфор, а Вибеке заходится в таком душераздирающем плаче, что Игорь, к тому времени уже ставший пожилым господином, захлебывается в Варинькиной комнате бешеным лаем. И в кои-то веки раз бабуля моя решает вмешаться. Она берет с собой Игоря, проходит в открытую калитку и молча становится посреди Гретиной гостиной. Впервые на лице Могильщика читается страх, ибо Игорь, вздыбив шерсть, громко рычит, а Грета не собирается его успокаивать, поглаживая по спине.

И наступает переломный момент. Наконец-то Йоханова отца изгоняют из дома окончательно и бесповоротно. НАКОНЕЦ-ТО. Происходит смена замков, на чем настаивает Варинька.

– Это твой дом. Твое наследство. Причем здесь этот гад Хеннинг?!



И на свет является новая, незнакомая Грета. Она на полную мощь органных педалей исполняет теперь свои любимые псалмы, а Вибеке разрешается каждый день работать в социально-творческой мастерской, открытой муниципальными властями. В мастерской, где полным-полно своенравных ангелов. У каждого из них, как и у Вибеке, присутствуют дополнительные хромосомы и невероятная способность любить.

Грета с удовольствием ездит на работу на велике, ее наконец-то перевели в утреннюю смену на почте, а в свободное время она просто наслаждается покоем. Они с Вибеке даже навещают Йохана в Каттесунде, где пьют кофе с маковыми булочками из слоеного теста и с удовольствием общаются друг с другом.

Время чудес, выходит, пока еще не миновало.

* * *

В том году Игорь вырабатывает свою квоту в миллиард сердечных сокращений. Он больше не бегает по округе, а, тяжело дыша, валяется на наших постелях. Обычно на спине, разбросив лапы в стороны. В последнее время от него несет нечистотами, но хвостом он виляет все так же страстно, пусть и в уполовиненном темпе. Amorosamente, ma calando[109], – говорит Ольга.

Как-то вечером я оправляюсь на Палермскую заглянуть к Вариньке. И с улицы вижу, что в доме темно. Папа на острове, а мать моя парит в этот момент где-то в воздухе. Но Варинька-то в этот час обычно дома.

– Эй?

Входная дверь открыта, я угадываю ее силуэт на диване.

– Ты чего в темноте сидишь? – спрашиваю я и зажигаю в гостиной свет.

И тут обнаруживаю, что Игорь лежит у нее на коленях. Непривычно спокойный.

– Что случилось? Ему плохо?

– Лапы двигались как в замедленной съемке, а потом перестали, – говорит Варинька сломанным голосом.

Ох, таска-пичаль! Ох, тоска-печаль!

Она вдруг представляется такой маленькой. Маленькой бабулькой.

Игорь умер во сне. Он лежит с закрытыми глазами и больше не дышит. Его розово-красный язык свисает из пасти. Нет, это невыносимо. Он больше не станет летать в воздухе со своим неправильным прикусом.

Я не в силах осознать, что мы больше не сможем зарываться в его шерсть и ощущать поцелуи его шершавого языка. Я, так любившая впитывать в себя запах теплых подушечек лап сразу после его пробуждения. Филиппа, когда-то снимавшая с него блох для исследований под микроскопом. И Ольга, которую он, лежа на полу, обнимал и лапами, и хвостом, и всем своим поросшим коньячного цвета шерстью телом. Лицом к лицу. Да он просто-напросто был нашим дыханием, этот пес.

Я никогда не видела Вариньку плачущей, но в следующие четырнадцать дней она не открывала свою дверь.

* * *

Привыкнуть к мысли, что Игоря нет, долго не удается. Я все время слышу удары хвостом об пол. И только к середине июня становится немножко полегче. У Ольги свободный вечер, мы решаем поехать в «Эйфель». Себастиан в Испании и вернется только через пару дней. Вечер выдается светлый и теплый, в пивной к нам присоединяется Йохан. В «Эйфеле» так накурено, что даже недавно принятый на работу курящий бармен сидит на парадной лестнице:

– Не могу курить в таком дыму.

Ольга знает большинство посетителей и с воодушевлением составляет с Йоханом план нового турне.

Поздно вечером в ресторане внезапно появляется Себастиан.

– Так и знал, что вы здесь, Медвежечка. Я без тебя не могу, милая.

Я бросаюсь к нему в объятия.

Позднее, уже ночью он вступает в дискуссию о Хокинге с пьяным профессором из Института Нильса Бора, а Ольга обнимает за шею своего нового коллегу-бармена. Бедняга, он еще не знает, что ему предстоит.

В детстве Ольгу не требовалось стимулировать в отношении занятий на фронте искусств, в отличие от знаний в области спортивных единоборств. Тогда-то Варинька и посвятила ее в секреты русской техники рукоборства. Тем самым сестра моя удостоилась особой чести. Рука соперника с самого начала оказывается в железной хватке Ольги, и она так медленно, но верно дожимает ее, что у противника слезы на глазах выступают. И хотя руки у сестры моей длинные и тонкие, но, сдается, под кожей у нее не мускулы, а армированная сталь.

Русская техника действенна и в «Эйфеле», так что бармен вынужден капитулировать под аплодисменты посетителей.

– Ладно, с меня напитки для тебя, красавица, – говорит он, заглядывая в зеленые Ольгины глаза. – Совершенно бесплатно!

– Бесплатный сыр бывает только в мышеловке! – парирует она.

– Мыше… Что? – Он недоуменно покачивает головой в громком шуме зала.

Сестра моя начинает отплясывать на столе, но вскоре вступает в драку с несколькими гостями и дает самому навязчивому из них пощечину. Нас вышвыривают на улицу, а сестру мою – отдельно – еще и в другом смысле. Увольняют, в который уж раз. Хотя, говоря строго, она в этот вечер была не барменом, а гостем.

На улице выясняется, что колеса у Йоханова велика проколоты, так что Ольге приходится доставлять его домой по брусчатке на багажнике своего драндулета.

На самое глубокое дно тем летом мы опускаемся, когда Ольга врезается в слепого мужчину с собакой-поводырем, а прохожие сбегаются и орут на нас.

– Вы что, черт возьми, творите?!

Слепой оказывается тем малым, с которым я как-то встречалась. К счастью, в поднявшейся суматохе он меня не признает. Овчарка же, напротив, глядит на меня и виляет хвостом.



Мы возвращаемся в квартиру без каких-либо признаков усталости. Себастиан открывает пару бутылок, а сестра моя ставит на проигрыватель пластинку с симфонией какого-то немца, с весьма драматической партией литавр.

Йохан показывает нам свежие журнальчики из Шотландии, где камеру фотографа Вильсона Нельсона заело в тот самый момент, когда Несси показалась на поверхности озера. Себастиан участливо кивает.

– Звук приглушите! – Сосед колотит кулаками в стену. – Вы что там, гашиш курите?

– У меня клевая идея, как избавиться от этой, – говорит невозмутимо Ольга и показывает на жуткую скульптуру, которую Себастиану оставил его норвежский коллега.

Всем нам троим эта скульптура обрыдла до чертиков. Сестра моя устремляется к окну, открывает его и швыряет фигуру в канал. Та плюхается в воду с таким всплеском, что отзвук его разносится по всей улице. Археологи будущего станут с удивлением гадать, с чего бы эта штуковина оказалась на дне канала. А в ответе будет Ольга.

И только когда солнце забирается выше городских крыш, Ольга наконец засыпает. Она, точно хилый котенок, лежит на конверте от пластинки Перлмана и храпит.

Йохан, как всегда, слинял не попрощавшись.

А у нас с Себастианом сна ни в одном глазу, мы садимся на велики и отправляемся на прогулку в утреннем свете.

– Ты так красива, что мне как-то даже неудобно быть одетым, – шепчет он и, не снижая скорости, берет меня за руку.

В конце концов мы оказываемся в Торнбю, где проводятся собачьи бега, и когда гонки начинаются, ставим на Белую Молнию.

Ставка непостижимо идиотская. Мы встречаем Вариньку, и, услышав, какой выбор мы сделали, она от отчаяния трясет головой.

– Людлов! Вот на кого надо ставить! Эх вы, любители!

Белая Молния приходит к финишу через четверть часа после всех остальных. Но я на седьмом небе от счастья, ведь я стою рядом с любимым. Мы купаемся в океане любви, а Себастиан исполняет роль Чарльза Буковски.



В тот день, возвратившись домой на Палермскую, Варинька обнаруживает у двери Греты Могильщика. Трезвого и полного раскаяния. И Грета открывает ему.

Он совершил чудовищную ошибку. Сможет ли Грета простить его? Гретушка, Гретеночек.

Отец Йохана здорово изменился. Он теперь обладает ангельским терпением. Помогает Вибеке одеться и после мытья посуды массирует травмированную трамваем Гретину ногу. Покупает красные тюльпаны в цветочном магазине и держит свой ядовитый юмор при себе.

Гретино милосердие не знает пределов. Оно безгранично. Умение вот так прощать относится к самым большим ее талантам.

Теперь все хорошо. Как тогда, когда мы только повстречались.

– Улыбайся миру, – с легким сердцем советует Грета, когда я сталкиваюсь с нею у бакалейщика.

И тем не менее проходит всего два месяца – и улыбка ее мертвеет. Вибеке больше нельзя ходить в мастерскую. Могильщик сделал себе новые ключи и снова вершит все дела в доме. А Игоря больше нет, и некому защитить безвинных. Матери Йохана не везет в любви, а ему самому не повезло с матерью.

А что Вибеке? Она надевает Филиппины защитные очки, садится под Йохановой сосной и что-то напевает.

Маковая кровь и мышеловки

Первые два года в Академии не прошли, а промчались. За это время залы живописцев заполонили творения в стиле поп-арта, неореализма, а также рисунки для комиксов.

«Красные бригады» похитили итальянского премьер-министра Альдо Моро, а в Дании наконец-то поймали Бомбиста, когда у него в руках взорвалась трубчатая бомба и он лишился трех с половиной пальцев на правой кисти.

Лето подходит к середине, и мы с Себастианом отправляемся отмечать Иванов день к Валу[110]. Ольга уже стоит возле костра и машет нам. Она вернулась с гастролей с Ютландской оперой и сразу же узнала, что Королевский театр предполагает попробовать ее в роли Флории Тоски. С открытой бутылкой красного вина в руках сестра моя напряженно вглядывается в костер. Возможно, она уже входит в образ.

Себастиан сидит рядом со мной, он весь день замкнут в себе. Новая его скульптура пока что не выходит такой, как он замыслил. «Мой любимый – настоящий, вдохновенный художник», – напоминаю я себе.

Йохан появляется на час позже, чем мы договорились.

– Где тебя носило? – раздраженно спрашивает Ольга.

– Понадобилось больше времени, чтобы выспаться, чем я рассчитывал, – бормочет он.

Йохан здоров спать, ни дать ни взять варан.

Сестра моя начинает «Песню Иванова дня» высоким ясным голосом, однако публика вокруг подпевает не в такт. На другой стороне площади кто-то пытается вступить заржавелым голосом. Лишенная поддержки, Ольга кипит от гнева. Народ, по-видимому, не помнит изначальную мелодию с красивыми пульсациями и паузами, как ее исполняли во времена нашего деда.

– Мы омещанились, утратили дух нации, – бурчит Ольга и делает глоток из бутылки.

– Если б ты была премьер-министром, нас всех в приказном порядке упекли бы учиться играть на поперечной флейте, – ухмыляется Себастиан.

Я тоже смеюсь, потому что он прав, но еще и просто потому, что мой Медведь снова рядом со мной и к нему вернулось доброе расположение духа.

– Могу ли я пригласить вас на пиво? – Какой-то обрюзгший тип, случайно затесавшийся в нашу компанию, с восхищением заглядывает в зеленые Ольгины глаза.

Я поворачиваюсь к моей сестре и подмигиваю ей.

– Благодарим за приглашение, – отвечает она, измеряя его взглядом. – Нам бы лучше деньгами.



Потом она сидит возле костра, попивает виски и исполняет «Марио, Марио, Марио» из «Тоски» перед неким красивым поэтом с впалыми щеками. Наверняка она с этим парнем когда-то виделась. По мере того как ночь наплывает на Кристиансхаун, Ольга становится все нежнее и нежнее. Она начинает терять устойчивость и виснет на поэте.

Себастиан беспрерывно целует меня, и ближе к утру мы полностью сливаемся с ним в единое целое.

– У тебя самое прекрасное лицо в мире, – шепчет он и с силой прижимает меня к груди. – Медвежечка.

Чуть ли не самое замечательное в нем – это вильсундский акцент. Устоять перед его произношением просто невозможно.

Йохан беседует с какой-то девицей с красными волосами, а Ольга тем временем погружается в раздумья о своих черных нейлоновых чулках: не слишком ли коротко для них ее платье? Она полностью поглощена мыслями о своих красивых ногах кофейного цвета.

– Думает, видно, она – реинкарнация Билли Холидей, – шепчет Йохан.

– If you don’t leave me, I’ll find somebody who will[111], – улыбается примкнувшая к нашей компании Мясникова Лили.

Когда сестра моя вновь поднимает взор, обнаруживается, что поэт исчез. Как и почему он испарился, остается невыясненным. У Ольги на чулке даже стрелка поехала, и белая полоска предательски светится на черном фоне.

А что до бегства мужиков, то сама Ольга полагает, что она и сейсмолог, и землемер в одном лице. Она, дескать, может измерить глубину отступления с точностью до сотой доли миллиметра.

– Нет, черт возьми, я поеду туда! – заявляет она, всплескивая руками. В Ольгиной записной книжке полно телефонных номеров, замазанных черной тушью. Номеров, обладатели которых нанесли ей жгучую душевную рану, номеров, по которым она НИКОГДА больше не станет звонить. Однако под воздействием винных паров на Ольгу нисходит умение излучать рентгеновские лучи, и внезапно все номера возвращаются в читабельное состояние, готовые к набору. Осталось только найти телефонную будку.

– Don’t drink and dial![112] – пытаюсь остановить ее я, но ответа не слышу.

Ольга подымается и пробует взгромоздиться на свой мужской велосипед, хотя тот все еще не снят с замка.

– Это какое-то недоразумение. У него ведь поэтическая душа, он, конечно, почувствовал, будто я его отвергла. Надеюсь, он простит меня, если я сейчас приеду. – Сестра моя, сражаясь с замком, едва не падает.

– Ей-богу, ты страдаешь одной из форм спинного фетишизма, – бормочет со своего места у костра Себастиан. – Всю дорогу западаешь на мужиков, что поворачиваются к тебе спиной.

Я смеюсь в голос и гляжу на Йохана, который живет по совершенно противоположным принципам.

– Если свалишься с девушки, надо быстренько залезть на другую, иначе разовьешь в себе чувство страха, – говорит он и обнимает свою красноволосую подружку с крупными веснушками и торчащими вверх малюсенькими крысиными хвостиками. Она напоминает удивленного жирафа.



Тем не менее никто не в силах уговорить Ольгу отправиться домой и проспаться, раз уж она чего решила. Упрямая, как в детстве. Сколько соседей жаловались тогда матери моей, что ее взрывная, импульсивная дочь снова отделала их маленьких мальчиков железным совком, и все это во имя страсти. Фактически все ребята боялись Ольги, за исключением Йохана, который, судя по всему, восхищался ее темпераментом.

– Ну так и что, – возражала в таких случаях Варинька. – Пусть сдачи дают.

Повзрослев, сестра моя перешла на больших мальчиков, которых она, чаще всего уже приняв на грудь пяток «Золотых слонов»[113], от души дубасит под торжествующий клич: «Ты меня любишь!» или You’re gonna miss me?[114]

Другой из любимых ее трюков заключается в преуменьшении степени риска. «Может, зайдем к тебе просто так, без всяких обязательств?»

Последнее есть величайшая на свете ложь. Ольга хочет, чтоб ее обожествляли, но не решается отдать инициативу партнерам. Опыт в таких делах у нее плачевный, и потому она старается заманить их, делая вид, что не будет им в тягость. И потом, мужики понимают это отсутствие обязательств совершенно буквально. Вот и приходится ей месяцами мыкать сердечное горе горькое.



Костер совсем догорел, и Ольге наконец-то удается снять заржавевший мужской велик с замка. Merde!

Сестра моя успевает заскочить домой, стащить с себя чулки в прихожей и найти подходящую к настроению музыку. После чего она садится на велик и по неровной брусчатке Кристиансхауна через Книппельсбро[115] рвет к своему поэту с впалыми щеками.

Каким-то чудесным образом она добирается до цели своего путешествия в целости и сохранности, и в уродливом утреннем свете нажимает кнопку звонка, покачиваясь в своем коротком коктейльном платье, без трусов, но с пластинкой Равеля под мышкой. Concerto in G[116], полагает Ольга, поэт обязан послушать. К чему у того нет особого желания. Впрочем, она вполне может полежать пару часиков под его одеялом.

Поэт и все остальные ухажеры, едва ли помнящие, как зовут мою сестру, монотонной чередой допускаются в обитель Ольгиной души, прекрасной и чувственной, где во множестве звучат синицы и укулеле.

По большей части парням удается сунуть палец в реле, так что на следующие полгода она перестает светить. И тогда утешать ее приходится Йохану. К чему тот уже вполне привычен. В последний раз он проехал на велике через весь город в самую жуткую за весь год метель, чтобы спеть ей «Колыбельную для слона»[117], хотя полиция и не рекомендовала пользоваться в тот вечер личным транспортом.

* * *

Мой отец все больше времени проводит на острове. Филиппа постоянно возникает у родителей в памяти и разрушает семейную идиллию. И в такие периоды мать моя предпочитает обслуживать заморские рейсы, а папа, забрав с собой голубей, отправляется в шхеры.

Правда, он регулярно звонит и Ольге, и мне, чтобы узнать последние новости о моих живописных работах и успехах сестры в исполнении оперных арий.

– У голубей появился приплод, – рассказывает он, стараясь придать голосу больше бодрости.

Им со Свеном даже удалось увидеть на рыбалке редкого в тех краях белохвостого орлана, парящего в высоком небе.

– А еще зеленушки запели.

Здесь же, в Кристиансхауне, на углу по ночам слышны по большей части нестройные пьяные песни. Весна наступила.

Ольга мечтает жить в Париже. Желание это возникло у нее с той поры, когда она стала носить французские шляпки и посмотрела «Собор Парижской Богоматери» в Амагер Био[118]. И вот мечта ее близка к осуществлению. План состоит в том, чтобы попасть в состав стажеров и таким образом получить роль на французской оперной сцене. Одновременно она будет брать уроки для особо одаренных молодых исполнителей в Conservatoire de Paris[119]. А по-французски сестра моя изъясняется уже вполне себе прилично. С помощью Эллы Блюменсот она к тому же получила стипендию от фонда, поддерживающего молодых и подающих большие надежды оперных певиц.

Ольга и вправду уникальный талант, у нее в запасе много октав. Прядь ее медового цвета волос развивается, свисая на лоб в момент крещендо, и отплясывает под звуки ее голоса.

В последнее время она выглядит намного взрослее меня, хотя чисто формально я старше нее. В общем, она уже стала взрослой женщиной.

Но всем ли это видно? Надеюсь, суд не будет слишком беспощаден. «А эти что, действительно двойняшки? Да они ни фига не похожи!» И слышится мне шепот мира: «Есть те, что играют, и те, что таскают рояль». Чудо, что Себастиан видит меня совсем другими глазами.

Ольга пакует вещи, а мы с Йоханом сидим на постели и наблюдаем за ней. Себастиан уехал в Амстердам работать с какой-то голландской художественной группой. Я уже тоскую по его огромным башмакам в прихожей и едва заметному углублению на нашем прозрачно-голубом диване. А мне так хочется утонуть в его лесных озерах с упавшими туда листочками.

На самое дно чемодана Ольга отправляет заляпанную паштетом дедову Библию, сборники стихов и французские книги.

– Флобер и Пруст, это все-таки совсем другая интонация.

– Да ведь и у нас в Дании такие тоже имеются, – возражаю я.

– Окей, Ореструп, он никогда не устареет! Ну ты знаешь. Да и Йенса Петера Якобсена тоже вполне можно взять, – соглашается она и откусывает от бутерброда с паштетом. – «Маково-красная кровь течет в жилах ее», – цитирует она, а я закрываю глаза. И представляю, что и у меня в жилах течет чудесная маково-красная кровь. Хочу быть неотразимо прекрасной.

– Маковая кровь? Так она что, опием баловалась? – бормочет Йохан. И кровь маковых цветов чернеет у меня перед глазами.

– Нет-нет, не думаю… и вообще, Париж… – говорит Ольга и на время забывает о морфинистах любви. –   В любом случае Париж – это совсем другое дело, – поправляет себя она, ей не терпится оказаться в городе городов. Там, где решают обосноваться величайшие художники мира. Сестра моя, возможно, даже встретит саму мадам Каллас, когда дива выйдет прогуливать своего черного пуделя по Елисейским Полям.

Еще Ольге пообещали устроить ее на работу, чтобы заработать дополнительные средства на жилье и учебу. Она станет официанткой в Cha-cha-cha du Loup[120], популярном бистро, названном в честь вечнозеленого шлягера Сержа Генсбура, в самом сердце квартала Бастилия. Ольге самой надо раздобыть официантскую форму, но тут Варинька, что в высшей степени поразительно, предлагает пошить ей превосходную экипировку и настаивает на этом. Что меня сильно удивляет. Ведь, насколько мне известно, бабушка моя никогда ничего не шила с тех пор, когда латала цирковые костюмы в Санкт-Петербурге, а позднее вместе с карликами одевала Белоснежку. Однако черное платье и белый, точно слоновая кость, фартук оказываются готовы в последний момент и потому укладываются в чемодан сверху. Ольга даже не успевает примерить рабочий наряд. И вот она выходит за дверь и едет ночным поездом в Париж.

Сестре моей предстоит приступить к работе в Le Loup в конце месяца, а пока она, наверное, всю свою энергию тратит на репетиции. Временно Ольга снимает комнату в расположенной позади Сакре-Кёр квартире полицейского, женатого на ночной медсестре.

«Эти двое, вероятно, в основном пальтируются днем», – пишет Ольга в первом, отправленном авиапочтой письме, словно бы вымоченном в «Шанели № 5».

Дело в том, что в результате этого брака на свет появились пятеро пацанов со срезанными подбородками, а также дочка Клэр, с которой Ольга живет в одной комнате. Наверняка по ночам они хихикают по-французски.

Я же, если Себастиан в отъезде, подолгу брожу на ветру. Или же еду на велике до самой оконечности Амагера, чтобы унять тревогу на душе. Поля лежат, ощетинившись, а меня в отсутствие Ольги настигает ощущение пустоты. Я тоскую по бурным взрывам ее темперамента, ее восторгам, ариям и приступам бешенства, пусть даже рот ее никогда не закрывается на замок. Ловлю себя на том, что даже пуканья ее мне не хватает.

Йохан, которого я как-то встретила в городе, тоже как бы слегка сбледнул с лица. И уж, конечно, его настроения не улучшила новость, что весьма размытое фото, на котором Нэсси высунула голову из воды – событие, которого он так долго ждал! – оказалось фальшивкой.

К счастью, у меня есть Себастиан. Я встречаю моего могучего Медведя на Главном вокзале, и мир снова становится единым. Мы пропадаем друг в друге, когда я не пропадаю в «Лавке художника». Наше существование наполняют скульптуры и дорогущие пигменты для красок.

Когда я в Академии, глаза мои с удовольствием утопают в жженой охре и персидской сини, которые только и ждут, чтобы их смешали и пригласили на танец. Если мне удается избежать критики свитеров луковичного цвета, я, с измазанным красками лицом, иду домой, напевая и строя великие планы.

Вечером Себастиан готовит пасту и открывает бутылку белого вина. Целует меня, собираясь поплясать на диване, и, сдается мне, пребывает в полном ладу со своими фигурами. А еще он любит, когда я горжусь своими работами.

– Ольга сегодня звонила? – спрашивает он.

Я качаю головой. Нет, сегодня тоже не звонила.

Мы вообще пока еще по телефону с нею не общались.



Когда две недели спустя я наконец-то слышу голос сестры моей на другом конце провода, она безудержно хохочет.

– Она просто настолько отстала от жизни, – хихикая, говорит Ольга сквозь треск в телефонной трубке.

– Кто?

– Алло? – На линии шум и французские голоса.

– Oui.

– Кто?

– Варинька!

– Почему?

– Ты не представляешь… В первый рабочий день в Le Loup я надела ее униформу. И вдруг чувствую, сзади под подкладкой что-то твердое.

– Ничего себе… и что это было?

– Да она, черт бы ее побрал совсем, в подкладку мышеловку зашила!

Ольгин смех всегда разворачивается в нескольких частях. Сперва она хихикает, выпуская шептуна, потом следует заливистая искрящаяся волна, что предвещает громовые раскаты. Смех ее обволакивает меня, и я с головой окунаюсь в его поток. Хотя изначально чувствовала себя преданной ее молчанием и собиралась вспылить.

Мышеловка! Никому в этом мире Варинька не доверяет, а уж о французах с их извечным похлопыванием по заду новой зеленоглазой официантки и вовсе говорить не приходится. Однако мышеловки в качестве превентивной меры не годятся. Во всяком случае, в городе городов. Стоит только персидским кошечкам в зимних мехах потереться причинными местами о парижские мусорные баки в задних дворах, перед ними не устоять. Четыре недели спустя Ольга попадает в ловушку и влюбляется в некоего тромбониста из пятого округа.

Тем не менее с того дня Ольга всегда перед поездкой укладывает платье с мышеловкой в чемодан. Механизм временного воздержания в виде зубцов на гвóздиках – штука замечательная. Ибо всякий раз, когда Ольга одета в черное рабочее платье, все знают, что она находится на островке безопасности.

Увеличенные сердца и уменьшительные линзы

Тем летом я, что твой ботаник, изучаю пшеничную гриву Себастиана. Купаюсь в его нежности и северо-ютландском диалекте. Как-то утром в конце сентября мы на великах отправляемся в Клампенборг и бросаемся в волны пролива.

Выходя на берег, я замечаю, что у Себастиана все тело как-то странно покраснело. Он пошатывается, словно пьяный, и падает ничком на песок.

– Что случилось… что с тобой? – кричу я и падаю перед ним на колени.

– Мне надо немножко полежать, – говорит он чужим голосом. – Просто немного поспать.

Потом голова его склоняется набок, глаза лезут вон из орбит, а у меня в груди поднимается волна ужаса.

– Нет, любимый, не спи. Дыши, родной мой. Я только об этом тебя прошу! Дыши, пожалуйста!

«Он сейчас умрет! Милый Бог, помоги! Нет, это не должно случиться! Я же наконец-то нашла его. Милый Бог, я сделаю все, о чем бы ты меня ни попросил».

В отчаянии я озираюсь вокруг. Пляж пуст. Одежда наша лежит где-то далеко. Я никого не вижу, но и не решаюсь оставить Себастиана одного.

«Как положить его, чтобы освободить дыхательные пути? Как вообще делают искусственное дыхание? Какого черта я не научилась правильно это делать?! Он сейчас умрет, и умрет из-за меня. Вода была слишком холодная. А я захотела купаться».

– Проснись же, любимый. Дыши. Я позову на помощь!

«Нет!»

И тут вдалеке на пляже я вижу мужчину с собакой. Я кричу и размахиваю руками. Пес навостряет уши и бросается к нам, а его хозяин плетется за ним. Собака обнюхивает лежащего без сознания Себастиана, а я плачу, когда мужчина наконец-то подходит. Секунды не останавливаются, но это бег на месте. Мужчина же бежит через дорогу к ближайшему дому, чтобы позвонить в «Скорую», и теперь уже пес едва поспевает за ним.



Целая вечность прошла, прежде чем я услышала сирену. Себастиана кладут на носилки и относят в машину, а я устраиваюсь на переднем сиденье. Врачи сразу же приступают к работе, ставят ему капельницу и делают укол. Я нервно оглядываюсь. Глаза у Себастиана открыты. Водитель кладет мне руку на плечо.

Себастиана переносят в палату. Он то приходит в сознание, то снова теряет его. Его оборачивают в фольгу, чтобы тело скорее согрелось. Я касаюсь его красивых ступней, и с моих мокрых волос на фольгу падают капли. Потом медсестра просит меня подождать в коридоре.

– У него есть аллергия на что-нибудь? – спрашивает она.

«Господи, как много я все еще не знаю о нем! Милый Бог, сохрани его для меня!» Час спустя из палаты выходит врач. У Себастиана случилось переохлаждение. Температура его большого тела упала до тридцати пяти градусов. Но я могу войти к нему.

– Любимая, – шепотом произносит он и долго смотрит на меня.

«Большие воды не могут потушить любви, и реки не зальют ее…»

– Вечная Любовь, – шепчу я в ответ.

Оказывается, у Себастиана кардиомегалия, а увеличенные сердца, как ни странно, всегда находятся в зоне риска. Если он забудет принять лекарство, это может привести к фатальному исходу.

В воскресенье меня одолевает непреодолимое желание пойти в церковь Нафанаила и пропеть «Аллилуйя». Только не с этим плоским тупым ударением на А́ллилуйя, что ненавистно Ольге, а протяжно – Аллилу-у-у-у-йя, как в ходящей ходуном евангелической церкви в Гарлеме.

Через неделю я поступаю на курсы оказания первой помощи, но всякий раз, когда Себастиан возвращается позже обещанного, меня охватывает жуткая паника. А вдруг он вообще не вернется…

* * *

Себастиан воспитывался в детском доме в Вильсунде. Каково ему там приходилось, я не ведаю. У него нет ни дядюшек, ни тетушек, ни двоюродных братьев, которые могли бы мне что-нибудь рассказать о нем. Сам же он говорить на эту тему не желает, но по ночам часто спит с подушкой на животе. Бурого медведя дразнить нельзя, а то он может рассвирепеть. Но гневается он, разумеется, не на меня, а на те огромные фигуры, с которыми сражается в зале скульпторов. На сомнения, что, бывает, высовывают наружу свои безобразные рожи, хотя Себастиан считается одним из тех североевропейских талантов, за работами которых стоит внимательно следить.

Особенно часто он впадает в черную меланхолию, выпив красного вина. И тогда уж его не утешить, не помочь советом даже такому самозваному духовнику, как я. Единственное, что может излечить его от хандры, – это труба Чета Бейкера. Лишь она да еще медленный танец в гостиной успокаивают его.

Оказывается, много что может вызвать у Себастиана аллергическую реакцию: красное вино, чрезмерная забота о нем и советы, касающиеся его ремесла. И больше всего, может быть, мои сомнения в собственном таланте, сомнения, с которыми он не в силах справиться вдобавок к своим.

Такими вечерами мы ложимся раздельно, и сплю я скверно. Но следующим утром просыпаюсь от его поцелуя в затылок. Нет ничего более сокровенного, нежели лежать в этот момент к нему спиной. И принимать этот нежданный жест, не улыбнувшись ему и вообще ничем его не заслужив.

Наконец я поворачиваюсь и встречаю его взгляд. Пропасть в оливковых глазах Себастиана – бо́льшего счастья я никогда не испытывала.