— Прекрасно. Позвольте я расскажу как было дело — это не затронет вашу честь дворянина и репутацию священника, подтверждать или опровергать мои умозаключения я не призываю и на этом не настаиваю.
— Как угодно, шевалье.
— Буду краток: Орден Бедных Рыцарей Храма Соломонова в течении последних лет раздирали внутренние противоречия. Капитул Тампля разделился на две партии: традиционалистов, державших сторону Жака де Моле, и реформаторов, которые понимали, что прошлое ушло безвозвратно и Орден в его нынешнем виде обречен. Старинное рыцарское братство, изначально ставившее перед собой высокие и святые цели с роковой неумолимостью превращалось в сборище торгашей, бездельников и мистиков — праздность разума приводит к ереси…
— Господин де Партене, вы прекрасно осведомлены, но этот секрет давно перестал быть настоящим секретом. О непокое в капитуле Тампля знал каждый, но никто не говорил вслух.
— Позвольте окончить, монсеньор. Реформисты во главе с командором Жераром де Вилье стояли за объединение Госпиталя и Тампля, слитые воедино богатство храмовников и чистая душа иоаннитов позволили бы нанести сокрушительный удар по сарацинам и вернуть Иерусалим. Де Моле был против: его вполне устраивало текущее положение дел, единственной целью была власть ради власти — огромная власть, сопоставимая с королевской. Или даже с папской. Орден-государство, наподобие владений Тевтонцев. Только Германские рыцари владеют клочком земли на границе с дикими балтами и схизматиками-славянами, а здесь можно взять под свою руку половину Европы. Или две трети. Весь католический мир, наконец!
— Я ничего не знал об этом, сударь. Более того, не способен определить, изрекаете ли вы истину, или доносите собственные измышления.
— Неважно! Командор де Вилье и его соратники — Бернар де Ла Рока, Жоффруа де Гонневиль, — были готовы свергнуть магистра и предложить госпитальерам альянс. Не успели, Филипп Капетинг нанес упреждающий удар, опасаясь тамплиерского мятежа. Вы не могли отказать успевшим спастись храмовникам в убежище, вас ведь связывала взаимная клятва о помощи? Партию де Вилье в Тампле справедливо назвать «иоаннитской», не так ли? Утром тринадцатого октября в лепрозории появились несколько новых страждущих — там никто искать не будет, испугаются. А вы и ваши братья отлично знаете, что заразиться проказой, даже за месяц-другой пребывания в обществе больных, практически невозможно: этот скверный недуг прилипает долго, как доказывает опыт трудов госпитальеров в Святой Земле.
— И что? — наклонил голову комтур.
— Я даю слово чести — инквизиция в вашем монастыре не появится. Королевские сержанты тоже обойдут его стороной. При одном условии: вы позволите мне поговорить с Жераром де Вилье, — Иван поднял два пальца и повернулся к распятию. — Клянусь именем Господа нашего Иисуса Христа, Духа Святого, Приснодевы и апостолов!
— Сказано в Писании — не клянись, — бросил рыцарь де Вакейрас. — Пусть будет по-вашему. Я позволю встретиться с… больными. И помните: вы назвали имена Сил, с которыми нельзя шутить, мессир де Партене.
— Bog ne Timoshka, — быстро ответил посланник короля на непонятном языке. — Я сдержу обещание, сударь.
* * *
— Предостерегающее послание вы должны были получить ночью на первое октября, лично в руки. Никаких сомнений, депеша нашла адресата, поскольку служба парижского прево заметила возы с сеном направлявшиеся из Старого Тампля к городским воротам уже третьего числа. Вы приняли правильное решение: выжидать до последнего, чтобы никто ничего не заподозрил — магистр, люди короля или собратья по капитулу. И исчезли сразу после отпевания дамы де Куртене в соборе Богоматери, когда меч уже был занесен.
— Хорошо, допустим… Одно в голове не укладывается: каков смысл верному слуге его величества Филиппа нас предупреждать? Или это очередная интрига двора Капетингов?
— Мессир, отчего вы убеждены в том, что я — слуга короля? Внешность обманчива. Вы должны знать, что именно находится в подвале церкви Нотр-Дам де Шанз Монмартрского предместья. Под капеллой святого Иосифа. Нет?
— Сен-Бернар и Луи Праведник… — тут-то командора проняло по настоящему. Аж побледнел и закашлялся. — Вы… Вы… Пришли оттуда?
— Никаких ошибок, знаете, — удовлетворенно кивнул шевалье де Партене. — Мы давно заметили интерес братьев Ордена к храму девы Марии в Полях, двое рыцарей навещали библиотеку монастыря незадолго до известных событий, забрали никому не интересные хроники обители. Неужели вы всерьез рассматривали возможность скрыться за Дверью?
— Дверь? — зачарованно повторил Жерар де Вилье. — Очень точное название — Дверь… Мы называли их «Trou», «прореха». Поймите, я не могу говорить! Это опасная тайна!
— Оставьте тайны при себе. Мне требуется иное. Часть вывезенного из Парижа на возах и одна-единственная жизнь. Справедливый обмен, не находите?
…Корпус для прокаженных стоял на отшибе, за садом и мелкой речушкой впадавшей в залив Ла-Рошель. Кирпичная стена, один вход, за которым открывался дворик с огородом и колодцем. Нежданных гостей встретили два хмурых госпитальера — еще бы, поработаешь в лепрозории, так навсегда утратишь веселость! Правда, скорбные телом не выставляли свои язвы и уродства напоказ: больные как один облачены в длинные одеяния тонкого беленого холста, у многих закутаны лица по подобию сарацинских повязок-куфий. Сильно пахнет можжевеловым дымом из жаровен — иоанниты полагают, что окуривание снижает риск заражения.
Брат Ренье, келарь обители, молча проводил господ на второй этаж, дал знак обождать на открытой галерее-балконе, обводившей здание по периметру и скрылся в одной из комнат. Спустя минуту объявился в компании высокого человека — Иван мельком отметил, что этот «прокаженный» одет куда богаче остальных: хламида из мягкого хлопка, волосы и нижняя часть лица прикрыты шелковой лентой, а шелк нынче в большой цене…
— Времени у вас немного, — сообщил Ренье. — Скоро месса, все должны присутствовать в храме. Закончите — обратную дорогу найдете самостоятельно.
— Командор де Вилье, вас ждут два корабля в Португалию, — шевалье де Партене ударил сразу, резко и наотмашь, без куртуазных вступлений. — Если, разумеется, вы не хотите разделить участь короля Иерусалимского Болдуина, известного под прозвищем «Прокаженный». Отплытие — сегодня, перед закатом, ветер благоприятен. Спустя два-три дня вы окажетесь в замке Томар у своих соратников, в полной безопасности — земли Лузитании, находящиеся под управлением короля Диниша Первого, находятся вне юрисдикции французского престола и он готов предоставить вам убежище.
— Но…
— Никаких «но», сударь, никаких «если», Или вы отправляетесь в плавание сегодня, или навсегда останетесь во Франции. И закончите жизнь на костре вместе с магистром де Моле. Вынужден огорчить — отнюдь не сразу. Только после длительного, малоприятного и до крайности жестокого следствия Трибунала инквизиции. Не надейтесь на апелляции к Риму, приговор уже вынесен, дело за вашем признанием. Папа вас предал. Итак?
— Сударь! Черт побери, кто вы такой?! Брат Ренье сообщил, будто вы здесь по благословению отца-настоятеля, комтура Пьера де Вакейраса, но ваши речи заставляют меня…
— Примите, — королевский ордонанс был передан человеку в белом. — Вам и скрывающимся в монастыре рыцарям капитула Тампля предлагаются свобода действий, жизнь и возможность продолжить труды на избранном поприще. Этому есть цена. Вы соблагоизволите выслушать меня, командор?
— Отказ, как я полагаю, чреват?
— Вы справедливо полагаете. Выйти из комтурии невозможно. Гавань закрыта. Город подчинен власти государя Филиппа. Вы в ловушке. Бога ради, не вините монсеньора де Вакейраса — он сдержал слово, я сам вас нашел. Комтур лишь подчинился обстоятельствам. У вас два пути, мессир де Вилье: или на палубу корабля и далее к португальским берегам, или в руки Sanctum Officium. Выбирайте.
— Я могу узнать, с кем говорю? — де Вилье рывком сбросил с лица повязку. Смотрит без всякой боязни. — Подписанный королем Франции пергамент многое объяснил, но что стоит за этими строками? И кто стоит непосредственно за вами, шевалье? Филипп? Или… Другие? Святейший папа? Курия?
— Не то, и не другое. Вы ошиблись. Командор, припомните, в начале октября вам доставили письмо, заставившее вас задуматься о многом. А равно и принять решения, ныне приведшие вас в Ла-Рошель. Не так ли?
* * *
Увы, но строгим монастырским уставом иоаннитов пришлось пренебречь — на мессе в церкви комтурии де Вилье не появился. Славика отправили к сержанту де Бару, доложить, что обстановка спокойная и опасений не вызывает, но бдительность терять не следует: оставаться на месте, ждать, а по необходимости — тащить и не пущать. Словом, чтоб в оба глаза!
Шевалье де Партене тем временем занимался архиважным делом: изучал содержимое двух сундучков, стоявших в помещении выделенном госпитальерами липовым прокаженным — их поселили отдельно от прочих больных, рядом с покоями рыцарей, призревавших за лепрозорием. Незачем подвергать здоровье собратьев лишней опасности.
— Приблизительно четыре с половиной миллиона ливров, — не без уважения сказал Иван, просмотрев внушительные подшивки пергаментов. — Потрясающий размах, монсеньор командор! Ну и, конечно, никакой глупой брезгливости: ведете дела с испанскими евреями, купцами из Халифата, с Александрией, Византией, Персией! Я предполагал, что Орден Храма является… Являлся самой могущественной финансовой организацией католического мира, особенно с учетом конфискованных в парижском Тампле векселей, но чтобы настолько? Позвольте выразить вам свое восхищение, брат-рыцарь.
— Половина документов теперь не имеет никакой цены, — поморщился командор де Вилье. — Множество нитей находились в руках великого магистра и генерального визитатора Франции, но ведь они арестованы, правильно? Вероятно, Святейшая инквизиция получит от Жака де Моле и Гуго де Пейро сведения о деятельности банков Ордена, но без этих бумаг они будут стоить не дороже пергамента, на котором…
— Простите, что перебиваю, — Партене подчеркнул ногтем одну из строк в закладном письме торгового дома флорентийских Барди, извлеченном из толстой пачки таких же расписок. — Взгляните. Это тайнопись, верно?
— Да. Ключом владели только магистр и Пейро.
— Зачем тогда вам понадобилось забирать бесполезные расписки из Парижа?
— По вышеназванной причине. Дыба и раскаленное железо побуждают к откровенности даже самых стойких — иначе мы бы сейчас не разговаривали, сударь.
Иван мимолетно ухмыльнулся: напряженный ночной разговор с одним из схваченных в Ла-Рошели тамплиеров принес зримые плоды — он знал о месте, где укрылись члены орденского капитула и после недолгих запирательств открыл всё, палачу не пришлось особо стараться. Инквизиторы, третьего дня получив признание в реальных и мнимых грехах упустили самое главное, не задав вопросы, которые задал мессир де Партене. Им это и в голову не пришло.
— Значит, командор, вы спасли бумаги только ради того, чтобы они не достались королю? Не проще было бы сжечь?
— На глазах у всей братии? Скрипторов? Хранителя библиотеки? Приора? Гораздо проще объяснить вывоз архива в Пуату и Ла-Рошель некоей гипотетической угрозой!
— Справедливо, я об этом не подумал… Вернемся к криптографии. Составлено очень разумно, такой шифр разгадать невозможно. Арабские буквы — вот «алиф», «нун», «гайн», несколько астрологических символов, иудейские «гимел» и «тав», символы сефир… Надо же, египетские иероглифы! Что должна означать эта строка?
— Пароль, подтверждающий личность вкладчика или заемщика, — со знанием дела ответил де Вилье. — Дайте посмотреть поближе… Да, это долговая расписка дома Барди за предоставление кредита на три года в размере пятидесяти тысяч ливром золотом в монетах или слитках. Через подставное лицо, конечно же. По предъявлению купцы обязаны оплатить всю сумму и проценты — девять годовых.
— Ага, ага… Замечательно!
— Не вижу ничего замечательного, шевалье. Сумма колоссальная, а открыть пароль могли только визитатор и мессир де Моле. Может быть еще двое-трое. Но не я и прочие приоры провинций.
— Этот ваш магистр был изрядным богохульником, — задумчиво сказал Иван. — Вот что, сударь… Пора платить откупные. Я спас ваши жизни и готов навсегда забыть о вашем существовании, кроме того дам несколько полезнейших советов — как человек оттуда. Я знаю ключ к шифру.
— Что? — выпрямился командор. — Как вы сказали?
— Миллион ливров. Бумаги я отберу сам. Согласитесь, это честно: я беру менее четверти и позволяю вам воспользоваться остальными богатствами. Они понадобятся в Португалии — Реконкиста еще не завершена, придется возрождать Тампль под новым именем. Предлагаю красивое название «Орден Христа» — вам нравится?
— И все же я не понимаю…
— Сейчас поймете, — мессир де Партене щелкнул замком сумочки висевшей на поясе, извлекая оттуда небольшой томик в богатом золотом окладе, украшенном яшмой и рубинами. — Вы когда-нибудь видели эту книгу?
— Иисус Всеблагой…
— Значит, видели. Библия великого магистра, хранившаяся в его личной часовне, да? Странная Библия, способная заинтересовать Святой Трибунал. На последних листах фолии указаны все ключи. Ключи и символы… Господи, как просто! Грешен, я подозревал, будто Тампль обладает вселенскими секретами, тайнами бытия, а оказывается вы всего лишь торгаши под белыми плащами с алым крестом! И нет никакого Святого Грааля!
— Далеко не все так просто, сударь, — напряженно сказал командор де Вилье, сверкнув глазами. Он физически не мог отвести взгляд от книги, она его словно заворожила. — Миллион? Тысяча тысяч? Хорошо, берите. Если вам нужно — не обязательно векселями, я могу назвать укрытия, где спрятаны золото и камни… Много!
— Вы очень легко согласились, — покачал головой Иван. — Значит, Святой Грааль существует?.. Не беспокойтесь, я не хочу выспрашивать о самых сокровенных тайнах Храма. В тех местах, откуда я родом говорят: меньше знаешь, крепче спишь.
— В вашей стране обитают мудрые люди, — дернув щекой сказал тамплиер. — С вами приятно иметь дело, сударь. Каковы гарантии? Корабль?
— Вечером, с отливом.
— Прекрасно. Вы просили у меня одну жизнь. Назовите имя.
— Фюстель де Бевер, рыцарь Ордена Храма. Он с вами?
— Почему именно он?
— Это личное, мессир.
— Слово дворянина?
— Слово.
* * *
— Игра сделана, — Иван со Славиком вновь сидели на широком зубце башни Сен-Николя, господствовавшей над портом Ла-Рошель и прикрывавшей город со стороны моря. Баклага с вином переходила из рук в руки. — Гляди, отходят. Ну что ж, доброго пути, командор Жерар де Вилье, будущий магистр Ордена Христа…
Пристань напротив башни была оцеплена лотарингцами, действовавшими «именем короля» — помешать им не смел никто, ни заподозривший неладное епископ Адемар Ангулемский, ни новоназначенный прево Ла-Рошели, ни пуатевинские дворяне: статус lieutenant du roi давал право игнорировать мнение прелатов Святой Церкви или вассалов его величества.
Две парусные галеры ранее принадлежавшие командорству тамплиеров были первыми кораблями покидавшими гавань с 13 октября — особое распоряжение шевалье де Партене, человека короля, по рескрипту Филиппа Красивого временно обладавшего всей полнотой исполнительной и судебной власти.
Хотите возразить? Попробуйте.
Возражать, понятно, никто не решился.
Подготовить суда и собрать команды труда не составило. Моряки, прежде работавшие на Тампль, ничуть не пострадали от смены хозяев, маршрут вдоль побережья Бискайского залива знали наизусть, а уж кто именно является нанимателем — дело даже не десятое, а двадцатое. Пункт назначения — порт Ортигейра? При благоприятных ветрах идти двое суток…
Пассажиров — одетых в статское платье мессиров, — доставили на причал в сопровождении нескольких рыцарей во главе с комтуром де Вакейрасом. Внешне всё было обставлено как экспедиция госпитальеров на Иберийский полуостров, с целью доставить продовольствие в одну из отдаленных провинций Ордена.
— До вечера заканчиваем дела и завтра возвращаемся в Париж, — сказал Жан де Партене компаньону. — Ждать прибытия королевских легистов смысла нет, а инквизиция и без нас управится. Нанимать дормез или все-таки ты поедешь верхом? Обещаю не гнать.
Славик только глаза закатил — всю жизнь проходив в пехоте в буквальном и переносном смыслах, к кавалерии он относился без всякого почтения. Лошадь для городского жителя XXI века остается экзотикой из кино про мушкетеров, от нее воняет, вдобавок чувствуя боязнь человека эти ужасные животные так и норовят цапнуть зубами, наступить на ногу или лягнуть! Про стертые в кровь афедрон и кожу на бедрах за время пути из столицы в Ла-Рошель лучше вовсе не вспоминать.
— Никакого галопа, — скрепя сердце согласился аргус. — К рыси я приноровился, но галопом?.. Шею однажды сломаю!
— Договорились. К тому же быстро и не получится — де Бевера-старшего повезем в клетке, как Емельку Пугачева. Лишний козырь для короля и Ногарэ…
— Не боишься, что он расколется на следствии в Париже и расскажет, куда подевались командор Вилье и остальные?
— Он ничего толком не знает — в капитул не входил, о нашей роли в этой истории не догадывается. Так, шестерка. Но ради памяти Герарда Кларенского дело по убийствам на улице Боннель надо довести до конца — пускай преподобный на небесах порадуется.
— Ты же не веришь в Бога!
— Остается надеяться, что Он верит в меня. Галеры покинули гавань, пойдем домой. Кстати, возьмем с собой раба-мавра, Самира — он остался без хозяев, а нам еще пригодится. До возвращения в объективную реальность больше полутора месяцев, благородным мессирам без прислуги никак, кроме того Самир немой, что само по себе полезно для обеспечения конспирации.
— Куда его потом девать?
— Пристроим. Подарим капитану де Марсиньи например.
— Живой ведь человек! Как его можно просто «подарить»?
— Четырнадцатый век на дворе, здесь еще и не такое можно. Он раб и прекрасно осознает свой статус, не представляя себя в иной социальной роли. Бросим — уйдет нищенствовать и обязательно погибнет. Лучше добрые хозяева, чем голодное прозябание на улице…
* * *
К наступлению сумерек следующего дня скромный кортеж с королевским вымпелом на пике сержанта де Бара миновал Пуатье, Амбуаз, Онзен и Божанси, выйдя к предместьям Орлеана — столице одноименного графства, входящего в земли его величества. Ночевать расположились в замке, коннетабль не мог отказать представителю государя, тем более, что шевалье де Партене сразу потребовал дополнительную ночную охрану для схваченного злодея.
В Орлеане с храмовниками расправились не менее быстро и эффективно, чем в Париже и других крупных городах: полицейская акция по разгрому могучего Тампля была организована канцлером Ногарэ с невероятным тщанием. Глава правительства еще раз доказал, что Филипп Красивый может целиком и полностью на него положиться в любых, самых захватывающих политических авантюрах.
— В наши времена за такие подвиги навешивают орден, — давно стемнело, слегка подвыпившие Иван и Славик расположились на отдых в согреваемой открытым очагом комнате под крышей восточной башни Орлеанского замка короны. Из окон-бойниц тянуло сквозняком и влагой, крепость прославящая Жанну д’Арк столетием позже, была воздвигнута на берегу полноводной Луары. — Ногарэ и казначей Рено де Руа меня на руках носить должны! Такое пополнение в бюджет!
Славик исподлобья посмотрел на пергаменты, изучаемые Иваном. Трофеев было не так чтобы очень много, но каждый документ стоил безумных денег. Закладные на земли и недвижимость, под чье обеспечение взяты огромные кредиты, долговые расписки «на предъявителя» украшенные подписями крупных феодалов и церковных иерархов, сведения о депозитах в банках Ломбардии и Тосканы, аккредитивы Флоренции и Венеции. Много разного. За любую из этих бумаг не то что разбойник с большой дороги, но и благородный шевалье родную мать на скотобойню отправит.
— Поступим честно, — Ваня рассортировал пергаменты на две стопки. Та, что потолще была возвращена обратно в окованный стальными полосками дорожный сундучок. — Здесь миллион ливров с небольшим в общей сложности. Сомнительные векселя, которые возможно станут причиной судебных тяжб, оставляем королю и канцлеру — с ордой юристов и административным ресурсом Филипп Капетинг отобьет свою ренту без затруднений. А себе мы возьмем бумаги со стопроцентной гарантией.
— Сколько?
— Сказал же: делим честно. Четыреста двадцать тысяч нам, около шестисот — в казну. За четыреста тысяч сейчас можно приобрести приличное баронство на юге с замком, городком и десятком-другим деревень с холопами. Надежность абсолютная: эти векселя принадлежат самому богатому человеку Европы.
— Филиппу?
— Папе Римскому, дурень. Вернее, теперь Авиньонскому. Надо же, оказывается Апостольский престол ссужал деньги у своих подчиненных-тамплиеров — войны в Италии, накладные расходы, задолженность по торговым операциям… Векселя таких серьезных корпораций как Барди и Перуцци — они обанкротятся ближе к концу столетия, вызвав общеевропейский дефолт почище финансового кризиса в нашем объективном времени, — однако в настоящий момент могут быть крайне полезны. Для будущих инвестиций.
— Ох, погорим…
— Исключено. Мы знаем, куда и в какое время вкладывать деньги. А они — рискуют, дрейфуя в неспокойном море средневекового бизнеса. Отставить уныние! Положись на меня: кажется я тебя ни разу не подводил. Убить хотел разочек, случилось такое, но не подводил. Раз ты остался жив, запомни навечно: опереться на мое плечо можно всегда и в любой ситуации. Я жду от тебя того же.
* * *
Веселый город Париж встретил легким морозцем, тысячами белых дымков, поднимавшихся над черепичными крышами и ярким солнцем. Наилучшая погода для поздней осени.
Шумела Гревская гавань — ледостава на Сене ждали вскорости, надо успеть доставить в столицу припасы и заказанные товары. На дровяных складах, что сразу за Турнельскими воротами, громоздились штабеля бревен, которые к весне сгинут в бесчисленных печах и каминах города.
Возле площади Мобер Университетской стороны мимы давали представление — сюжет оказался стар как мир: обманутый муж, неверная жена и распутный монах. Сорбонские школяры хохотали в голос, кидая на деревянный помост медные монетки, а проходившие мимо клирики в черных рясах изображали на физиономиях невинно-постные выражения, что явно свидетельствовало о поголовной виновности духовенства в грешках, обличаемых автором пьесы.
Через улицу кому-то на эшафоте причиняли что-то, очень интересующее праздную публику. Визг, исторгаемый объектом внимания палача, спугнул ворон с коньков крыш. Публика с благоговением внимала захватывающему зрелищу, одобрительно гудя, обсуждая подробности и проявляя неплохие знания в области анатомии.
Жизнь, словом, бурлила.
Вот и отель августинцев под Нельской башней — дом, ставший почти привычным и родным. Узрев прежних постояльцев медведеподобный помощник келаря, брат Клементин, озарился приветливой улыбкой, известил, что комнаты не заняты и тотчас получил плату вперед. Немого сарацина оглядел с подозрением, но возражать против его присутствия не решился — гости платят щедро, а если обидишь слугу, обидишь и господина. Негоже так поступать с щедрыми жертвователями обители.
— Отдыхайте, — распорядился Иван. — Покажи Самиру где кухня, чтоб к моему возвращению принес горячий обед. А я сначала в инквизицию, потом забегу к Гуго де Кастро с новостями… Визит к важным особам отложим на завтра, сначала выспимся и отмоемся с дороги — знаю неподалеку прекрасную общественную баню с отделением для благородного сословия.
— Только без излишеств, — заметил Славик, зная, что в нынешнем Париже слово «баня» прочно ассоциировалось с домом свиданий и распутными девками. Столько веков прошло, а ничего не меняется! — Прививки прививками, а подцепить что-нибудь нехорошее…
— Ты за кого меня принимаешь? Обычная баня, где моются, и ничего больше! К здешним курвам я подойду только в костюме полной биологической защиты, предварительно сыпанув на них дустом и негашеной известью!.. Дай мавру один тюфяк и одеяло, пусть спит на сундуках в большой комнате.
Как и ожидал шевалье де Партене, место безвременно почившего Герарда из Кларено занял брат Арнальд Геттингенский — бывший секретарь Священного Трибунала. Особых талантов следователя за ним не замечалось, зато усердия было хоть отбавляй. Герард брал интеллектом и безупречной логикой, Арнальд же предпочитал проверенные методы — допрос с пристрастием, юридические ловушки и взаимное стукачество. Впрочем, на дознании по делу Тампля ничего другого и не требовалось: признание — мать всех доказательств, а выбивать признания в Сен-Жан-ан-Грев умели.
— Дело Бевера? — пожилой доминиканец поначалу не осмыслил, о чем толкует брат-мирянин сообщества Головы Иоанна Крестителя, помощников Трибунала не имеющих священнического сана. Затем сообразил. Перекрестился. — Значит, вы схватили сообщника?
— Более того, преподобный — он рыцарь Храма, это значится в показаниях свидетелей, королевских сержантов и капитана службы прево. Он не мог не знать о том, что происходило в доме на улице Боннель. С радостью передаю его в руки Sanctum Officium, телега с клеткой ждет во дворе под охраной лотарингских латников…
— Прекрасно, — Арнальд потер руки. Стрельнул взглядом на господина де Партене, вздохнул, извлек из шкатулки матерчатый кошель. Протянул. — Вознаграждение, мессир. Как и полагается, пять ливров серебром.
Иван не стал отказываться — бескорыстие в отношениях со Святейшей инквизицией выглядит подозрительно, братья-миряне трудятся не только за идею, но и за деньги. Придется отдать Альфриду де Бару, разделит между своими дуболомами, заслужили — лишних вопросов не задавали, приказы исполняли беспрекословно и раздумывать над ними не привыкли. Пускай начальство думает, наше дело — меч да копье.
Отчета о событиях в Ла-Рошели инквизитор не потребовал, не то позабыл, не то попросту не интересовался — у самого забот выше головы. С тем раскланялись. Иван, не без удовольствия понаблюдав, как дюжие братья-доминиканцы увлекли Фюстеля де Бевера к лестнице в подвал, решил, что зло наказано, забрался в седло, подтолкнул своего фландрийского жеребца шпорами и выехав на берег реки направился к крепости Гран-Шатле — резиденции прево и судебной власти Парижа, где следовало отыскать сержанта де Кастро, теперь возглавлявшего медиаторов корпорации…
* * *
— Недурно, очень недурно сударь, — одобрительно сказал Гийом де Ногарэ, хранитель печати и канцлер королевства Франция. — Ангерран, взгляните…
Кроме всемогущего премьера и Жана де Партене в кабинете замка Консьержери присутствовал располневший с возрастом господин в мехах и синей с золотом парче — коадъютор, он же министр финансов Ангерран де Мариньи. Человек больших талантов, может быть немножко коррупционер, сребролюбец и карьерист, но в целом весьма успешный управленец, сумевший стабилизировать французскую валюту и стать одним из самых близких помощников короля. Выглядит человеком малоподвижным, с присущей всем толстякам ленцой и флегматичностью, но смотрит умно и остро — такому выжиге зицпредседатель Фунт палец в рот точно бы не положил.
Мариньи неторопливо ознакомился с пергаментами, некоторые откладывал в сторону, хмыкал, что-то беззвучно шептал под нос. Ну чисто ганзейский купец с картины Ганса Гольбейна.
— Вы правы, дорогой Гийом, — с непривычной для официальной обстановки фамильярностью сказал коадъютор. Улыбнулся, деликатно зевнул, прикрыв рот пухлым кулачком. И вдруг резко, с неожиданном напором, рявкнул на мессира де Партене: — Сколько вы взяли себе? Отвечайте!
Два серых нормандских глаза как сверла. Небось более впечатлительных визитеров одним взглядом в обморок роняет.
— Вот, сударь, — Партене не смутившись извлек из разреза рукава колета два векселя. Положил на канцлерский стол.
— Вы понимаете, что украли деньги у короля? — еще более повысил голос Мариньи. — Это плаха, мессир!
— Как будет угодно вашей светлости.
— Он не боится, Ангерран, вы же видите, — фыркнул внимательно наблюдавший за сценой Ги де Ногарэ. — Оставьте. Стяжательство — смертный грех, равно и гневливость… Сколько там? Расписки на семнадцать тысяч ливров? Берите, сударь. Только ничего более не просите.
— Ваша щедрость не…
— Помолчите. Вы поступили неразумно. Вовсе не потому, что решили утаить векселя, на месте небогатого дворянина я поступил бы так же. В молодости. Вы попросту ничего по ним не получите — король своим ордонансом запрещает вывозить из страны золото, а бумаги принадлежат дому Аччаюоли нарушившему указ, их активы подлежат проскрипции на всей территории Франции. Предъявив векселя за пределами страны вы, Партене, тем более останетесь ни с чем — вас попросту прирежут как француза… В вашем лице отомстят мне, как грабителю без чести и совести, положившему начало разорению семейного предприятия сеньоров Аччаюоли. Понимаете?
— И этот человек говорил про стяжательство? — Мариньи неожиданно весело подмигнул, мгновенно сменив личину «злого» толстяка на образ толстяка «доброго». — Действительно, не будем настаивать — Жан де Партене проявил исключительное рвение… Значит, документы были обнаружены при обыске в командорстве храмовников Ла-Рошели?
— Да, ваша светлость.
— Протоколы инквизиции и описи это подтверждают?
— Совершенно верно, ваша светлость.
— Вы понимаете, что ваши слова будут проверены?
— Безусловно, ваша светлость.
— И зачем же в таком случае вы решили утаить часть… Собственности короля? — хищно усмехнулся Мариньи.
— Знал, что вопрос о том, сколько я взял себе непременно будет задан.
— Каково, а? — коадъютор расхохотался. Закашлялся. Схватил стаканчик венецианского стекла, отхлебнул. Снова прыснул, закапав красным туренским вином ковер. — Изумительная наглость! Далеко пойдете, шевалье! Ногарэ, вы заметили? Но все-таки шестьсот тысяч ливров! Наградите его, черт возьми!
— За вами будут присматривать, — бесстрастно проговорил канцлер, обращаясь к Жану де Партене. — Если вы неожиданно без меры разбогатеете и удерете из Франции — мне дадут знать, и тогда я найду вас даже в Индии или Катае. Обещаю, а обещания я держу…
— Не сомневаюсь, ваша светлость.
— Вот и чудесно. Два вопроса. Останетесь ли вы, господин де Партене, трудиться под моим покровительством? В числе людей, преданных королю?
— Ответ очевиден, сударь. Остаюсь.
— Я так и знал. Дальнейшие распоряжения вы получите своевременно. Второй вопрос: что вы хотите за свою преданность? Только умоляю, без пошлостей. Слова о том, что «мне дороги лишь ваша милость и расположение» я слышу каждый день. И меня тянет от них блевать.
«Вот видно, что плебей, — подумал Иван. — Но как хорош, а? Ни одного ненужного слова, говорит прямо и без обиняков. Извольте!»
— Титул, ваша светлость. И достаточно золота, чтобы поддерживать status quo titularis.
— Насколько я помню, вы младший ненаследный сын рыцаря Журдена де Партене, павшего при Куртре?
— Истинно, ваша светлость.
— Я знавал Журдена де Партене. И обоих его сыновей. Старший, Бертран, сейчас в Англии. Младший, Жан, скончался от оспы в Марселе пять лет назад, — не меняя спокойного тона сказал канцлер. — Кроме того, он был худощав, светловолос и чудовищно шепелявил. Вы самозванец. Но судя по редкой для нашего дворянства образованности, хитрости и начитанности, вы происходите из знатного рода, этого не отнять — видна кровь… Не могу понять одного — что за изредка появляющийся акцент? Не германский, не испанский, не польский, не греческий и уж тем более не итальянский. Откуда вы, сударь?
«Попался! Всё или ничего! Правда обезоруживает — попробую!»
— Я не уверен, что эти названия вам что-нибудь скажут. Novgorod? Kiev? Vladimir?
— Достаточно. Я понял. Королева Анна, дочь великого герцога Ярислейва Киевского, супруга короля Генриха Первого и основательница монастыря Сенлис… Прапрабабка его величества Филиппа, да? — канцлер выдержал паузу. — Не люблю чужие тайны, сударь. Вашу оставлю при вас. Решено, вы останетесь Жаном де Партене. Французом. А теперь я исполню вашу просьбу.
Гийом де Ногарэ протянул руку к серебряному с золотыми накладками в виде королевских лилий тубусу, отвинтил крышечку, выбрал из нескольких подписанных монархом жалованных грамот одну, на баронский титул. Вписал имя.
— Примите. И вот это тоже, — вместе со свитком в ладонь Ивана перекочевал тяжеленький мешочек с развязанной горловиной. Полновесные венецианские цехины, золото. — Теперь вы настоящий подданный династии Капетингов. Я сказал, что не люблю чужие тайны, но люблю интересные загадки. Не обижайтесь, если однажды вашу загадку я разгадаю. За вами пошлют в аббатство августинцев, когда придет время. Более не задерживаю.
…— Гийом, но зачем? — изумленно сказал коадъютор, когда шевалье де Партене вышел из кабинета второго этажа самого блистательного замка средневековой Европы. — Что ты в нем нашел? Он лгал с самого начала!
— Лгал, но не во вред, — Ногарэ коснулся пальцами кипы долговых обязательств. — Я не понимаю, с чем, вернее — с кем столкнулся. И куда ведет эта нить. Рано или поздно увидим. Загадка, как и было сказано.
— Не стоит пытаться объяснить сложной интригой события, вполне объясняемые банальным идиотизмом! Беглый дворянин из какого-то русского герцогства, изгнанный за прегрешения или измену, представившийся французским рыцарем!..
— Любезный Ангерран, оставьте мне этот казус, а себе возьмите шестьсот тысяч ливров, валяющиеся на столе. Доложите королю.
* * *
Впредь Жан де Партене и канцлер Франции никогда не встречались — новоиспеченный барон де Фременкур бесследно исчез две с небольшим недели спустя. Загадка осталась неразгаданной.
В январе 2010 года в древнюю часовню замка Марсильяк, что в Камарге, вошел хорошо одетый молодой человек.
Постоял у надгробной плиты с полустертой надписью «Guillaume de Nogaret. Conseiller du Roi».
Положил на могилу шесть белых гвоздик. Затеплил свечку. Оставил записку для кюре — помолиться за упокой души раба Божьего Гийома и пожертвование на храм, купюру в 500 евро.
Затем вернулся к воротам замка-музея, сел в ожидавшее такси и приказал ехать в аэропорт Марселя.
Свечка погасла сразу после его ухода — видать крепко нагрешил раб Божий Гийом.
* * *
— Мечта всей жизни, а? Ты только посмотри! — довольный, будто заваливший лося матерый волк, Иван уселся на краю постели беспощадно разбуженного Славика. Сунул в руки пергамент.
— Сколько сейчас времени?
— За полдень перевалило, ты дрыхнешь вторые сутки подряд! Эй, Самир!
Мавр появился у дверей. Глянул вопросительно.
— Смешай вино с водой и дай господину!
Безъязыкий кивнул и исчез. Хозяин, зовущийся Стефаном Ласкарисом, и впрямь изволил почивать со вчерашнего дня — просыпался дважды, чтобы справить малую нужду да пожевать теплого пшеничного хлеба с телятиной в желе, после чего снова заваливался на огромное ложе и кутался в меховое одеяло. Двухдневный конный переход от Ла-Рошели до Парижа Стефана утомил несказанно.
— Что это такое? — Славик мутно разглядывал солидный документ с выведенным умелым монахом-рисовальщиком гербом августейшего дома Капетингов и оттисками печатей на драгоценном синем сургуче. — Еще один вексель стырил?
— Хам, быдло и смерд! Ты сейчас удостоен беседой не просто с Жаном де Партене, но с его милостью бароном де Фременкур!
— Чего?
— Фременкур — это городок к северо-востоку от Парижа, — снисходительно пояснил Ваня. — Точнее, городок образуется веком-другим позже, сейчас это просто небольшой замок и ленная территория в домене короля. Без своего хозяина — род вымер, Филипп владеет правом даровать титул! Вот он и дарован!
— Охренеть, — заключил Славик, уяснив, что компаньон опять ухитрился или потешить свою гордыню, или просто реализовать детские желания быть не просто крутым парнем (в Ивановской крутости и так сомнений нет), а еще и крутым со справкой. — Что теперь?
— Хлебни, освежает, — Самир, как и положено выдрессированному тамплиерами слуге, втихую материализовался из ничего, подал бронзовый кубок в коем были намешаны сладкое провансальское, кипяченая вода охлажденная на монастырском леднике, отвар мяты и ложка меда. Местный напиток-энергетик, почище любого «Ягуара» — вкусно, полезно и никакой гадкой химии. — Одевайся. Программа такая: сначала ты покушаешь, потом займемся инвестициями в большой бизнес. Ради солидности забежал в швейную лавку рядом с Сен-Андре, заказал котту с фамильным гербом!
— Гербом? — спросонья аргус соображал исключительно туго.
— Итальянским торгашам будет куда приятнее общаться с настоящим бароном, чем просто человеком с улицы, пускай и дворянином. Скорняк обещал изготовить требуемое за час. Герб старинный, с одной фигурой — золотая сломанная стрела в лазурном щите, цвета ну прямо королевские.
— Погоди! — взмолился Славик. — Почему ты стал бароном? Как?
— Удостоится милости канцлера Франции. За честность, ага… Потом расскажу.
Решили прогуляться пешочком — до острова Ситэ и моста Менял рукой подать, незачем седлать лошадей.
Осчастливили визитом скорняка и впрямь выполнившего работу в рекордно короткий срок — теперь господин Жан де Партене напоминал персону из монаршей свиты: шитье золотой нитью, поверх перевязь с клинком, шаперон черного бархата с брошью и падающим на плечи шарфом. Красотища!
— Выдам тебя за оруженосца, — сказал Иван. — И не забудь прописную истину: подчиненный перед лицом начальствующим должен иметь вид лихой и глуповатый, дабы разумением своим не смущать начальство. Макаронники обязаны поверить, что я дворянин не просто обеспеченный, а богат до полнейшей непристойности. Только тогда они начнут меня уважать — в Италии этого века все решают деньги и только отчасти знатность происхождения… Не просто деньги, а огромные деньги.
Мост Менял, еще известный как Grand Pont, соединял правобережную часть Парижа и Ситэ — кратчайший путь между резиденцией Консьержери и угрожающе-хмурой громадой цитадели Гран-Шатле. Привычное слово «мост» применительно к этому грандиозному сооружению звучало сущим эвфемизмом: Grand Pont настолько плотно застроен зданиями, что увидеть мутный поток Сены можно было только из окон, выходивших на реку. Больше сотни домов, лавочек, мастерских, собственная мельница возле центральной опоры — немаленький городской квартал!
Именно на мосту Менял, писатель Патрик Зюскинд поселит парфюмера Бальдини и его странного ученика Жана-Батиста Гренуя, но создатели удивительных ароматов обоснуются тут лишь четыреста лет спустя, в галантном XVIII веке, а ныне мост является финансовым центром столицы.
Иван фыркнул, увидев, что хорошо знакомая ему меняльная контора тамплиеров уже сменила вывеску: новым владельцем стал некий Алонсо Сан-Романо, ювелир из Наварры. Недвижимость оставалась пустующей всего две недели.
* * *
…Этот герб известен всей Европе: пять червленых ромбов расположенных по диагонали в золотом гербовом щите, поддерживаемым двумя орлами: родовая эмблема Бартоло Барди, итальянца основавшего крупнейшую транснациональную корпорацию своего времени с филиалами от Лондона и Севильи до Константинополя и Родоса.
— Нам сюда, — Иван указал на покрытую изящной резьбой дверь под гербом. — Замечу, что мы обязаны появлением «Божественной комедии» Данте Алигьери в том числе и фамилии Барди — скончавшаяся пятнадцать лет назад жена главы дома, сеньора Беатриче Барди, в девичестве Портинари, та самая прекрасная Беатриче, которой великий флорентиец посвятил поэму… Когда у тебя золота с избытком, почему не меценатствовать и не поддерживать людей искусства? Идем.
«Офис» банкиры оформили с апеннинской пышностью, никакой ложной стыдливости или глупых комплексов. Если подсвечники, то серебряные, если кресла — так обязательно ливанского кедра. Окна забраны цветными витражами: такую роскошь не всякое аббатство позволить может. Пахнет благовониями и корицей. На представительские расходы Барди не скупились: необходимо поразить воображение потенциального клиента и уверить его в абсолютной надежности предприятия!
Гостей встретили двое клерков — солидный господин в возрасте и шустрый молодой итальянец. Последний, мурлыча и сочась елеем, незамедлительно завел сладкие речи о том, как распрекрасно, что такой знатный господин и благородный рыцарь решил прибегнуть к услугам самого известного в католическом мире торгового дома! Займы под любое обеспечение, в золоте, серебре или товарах — к примеру, в специях!
— Мне не нужен займ, — высокомерно бросил господин де Партене, останавливая поток словесной амброзии. — Вклад.
— Только от тысячи ливров, — расплылся в любезнейшей улыбке чернявый, но по скептическому взгляду было видно, что эта колоссальная сумма призвана лишь отпугнуть его баронскую милость. Видать привык, что французское дворянство в большинстве — нищеброды, голь, бось и рвань, за исключением невеликой прослойки герцогов и епископов-феодалов. Все правильно: провинциальные бароны в руках никогда больше сотни золотых ливров и не держали.
Однако, тут случай особый.
Пожилой, услышав о предполагаемой сделке, вначале ушам своим не поверил и решил, что его милость изволят шутить. Сколько-сколько? Сто двадцать тысяч? Я не ослышался?
Не ослышались.
В таком случае не соблаговолит ли благородный шевалье вместе с оруженосцем подняться в мои личные покои на втором этаже? Чтобы обсудить дело в тишине кабинета? Амадео, лучшего бургундского вина господам!
Шевалье соблаговолил.
Переговоры высоких сторон продолжались два с половиной часа, а когда договор был скреплен подписями, глаза у мэтра Леандро Барди, главы парижского представительства и двоюродного племянника дона Бартоло, были совершенно шалые — за многие годы трудов на банкирском поприще он всякое видывал, но чтобы такое?.. Никаких сомнений, эти молодые люди знаются с дьяволом, иначе как объяснить их престранные требования и желания?
— Полагаю, вас не должны заботить наши отношения с силами потусторонними, — усмехнулся господин де Партене, отвечая на полушутливое-полусерьезное замечание банкира. — О многих богатых людях поговаривают, будто они продали душу Люциферу, но вы-то, мэтр, должны знать, что это не так. В конце концов, это моя собственная душа, справедливо? Я предлагаю вам золото, которое, как известно, не пахнет ничем, включая серу преисподней.
— Оставим сей разговор, — сеньор Леандро перекрестился и поцеловал перстень с изображением Мадонны. — Соглашение принято, теперь ничего не изменишь. Но… Никто прежде не предлагал семье Барди вести совместные дела с расчетом на полстолетия вперед!
— Всё однажды случается впервые, — философски заключил барон де Фременкур. — Надеюсь, мои рекомендации будут исполнены в точности.
— Слово Барди, ваша милость. Оно ценится выше золота.
Необычные визитеры отбыли восвояси, а банкир заново перечитал подробнейший контракт, написанный на трех листах лучшего пергамента. Нечто умопомрачительное!
К примеру вот такой пункт: «1367 год по Рождеству Христову, весна. Передать две трети средств на поддержку ткацкого предприятия Ганса Фуггера, что в городе Аугсбург, герцогство Швабия». Или еще чище: «1348 и 1349 годы. Скупать все ленные владения, освободившиеся по смерти хозяев в Бургундии, Италии, Германии и Провансе. Спустя пять лет перепродать по наиболее выгодной цене».
Неслыханно!
Но договор есть договор. Долговые расписки Апостольского престола, Святейшего папы и Римской курии будут использованы как и предписывается.
…— Да ничего особенного, — втолковывал Иван Славику, на обратной дороге к монастырю августинцев. — В сорок восьмом году в Европе начнется эпидемия бубонной чумы — знаменитая «черная смерть» выкосит едва не половину населения материка. Потери среди дворянства окажутся не меньшими, чем у плебса, освободится множество поместий, родственники и наследники начнут их распродавать по бросовым ценам. Чем не гешефт? Когда солнце семей Барди и Перуцци зайдет, им на смену явятся могучие Фуггеры, которых надо обязательно поддержать на ранних этапах создания предприятия и посоветовать вложиться в добычу меди и серебра в Тироле и Венгрии… Усек, каков план? После Фуггеров можно развернуться более глобально — например Ост-Индская компания, финансирование экспедиции Кортеса, вывод средств из Византии перед падением Константинополя и так далее. Это уже мои заботы — техническая часть проекта висит на моей совести.
— Что-то я не уверен в успехе.
— Риск, безусловно, велик. Класть все яйца в одну корзину мы не станем: сто с лишним тысяч оставим Барди, столько же вложим в нарождающуюся Ганзу — город Любек скоро станет первейшим торговым центром Европы! — кастильским и арагонским купцам намекнем, что Реконкиста завершается, а это новые земли и рудники Иберии, использовавшиеся еще при Цезаре… Вряд ли генуэзец Кристобаль Колон будет догадываться, что его экспедицию в Новый Свет отчасти проспонсируют из фондов, вывезенных командором де Вилье из замка Тампль. Главное, чтобы цепочка не оборвалась вплоть до двадцать первого века — «червоточин» более чем достаточно и я знаю, как ими пользоваться. Не унывай, заброска скоро закончится — откроется «окно», мы вернемся в объективное время, а дальше… Дальше как Бог даст и как кривая вывезет!
— Одно беспокоит: отчет перед Домиником Жоффром. Он нас с кишками съест за провал операции!
— А кто сказал, будто операция провалена? — Иван лукаво покосился на Славика. — Жерар де Вилье сообщил мне, где спрятана часть сокровищ — золото в слитках. Пиренеи, пещера неподалеку от местечка Ренн-ле-Шато, которую не отыщет никто и никогда. За исключением одного посвященного — меня. Часть выкупа за жизни уцелевших храмовников. Через семьсот три года мы порадуем старика полутонной драгмета, он успокоится и простит. Книжек редких ему привезем — библиотеку Храма пограбили знатно.
— Твоими бы устами…
* * *
Над Парижем плыл низкий звон колоколов — на башнях недостроенного Нотр-Дам, в аббатстве Сен-Жермен и десятках других церквей отбивали время вечерни.
Франция провожала еще один день беспокойного XIV века и шла в будущее — к опустошительной Столетней войне, неслыханной прежде и самой ужасной в истории Европы катастрофе «черной смерти», чумы убившей в Галльских землях каждого четвертого, будь он дворянином или смердом. Шла к грядущим подвигам Орлеанской девы и Бертрана Дюгеклена, к гугенотским войнам и Анри Наваррскому, Королю-Солнце, к Республике, обеим Империям и снова Республике, фундамент которых закладывался прямо сейчас, в эпоху осененную лазурным знаменем с золотыми лилиями угасающей династии Капетингов.
Вскоре проклятие магистра тамплиеров Жака де Моле исполнится: этот мир покинут Филипп IV, Ги де Ногарэ, коадъютор Мариньи и папа Климент, королевство обрушится в пропасть несчитанных бедствий и едва не погибнет, но произойдет это куда позже.
Ныне же благочестивые прихожане мирно собирались к мессе, уверенные в грядущем счастливом дне и расположении Небес к прекрасной Франции, процветающей под скипетром короля, носящего в народе заслуженное прозвание Красивый…
Vive le Roi Philippe!!
* * *
— Конечно, все утомились, — добродушно гудел Ваня, поглядывая в иллюминатор джета. Под брюхом самолета плыла холмистая саванна с редкими купами деревьев. — Мы пересекли воздушную границу ЮАР, сядем в Йоханнесбурге минут через сорок. Знаете что? Вспомним народную мудрость: тише едешь, дальше будешь. Остановимся в городе на сутки — дадим отдохнуть экипажу и сами разомнемся. Попрошу капитана связаться с представительством «Интерлюфта», пускай обеспечат номер в хорошей гостинице. А уж завтра отправимся на полюс.
— Полюс? — переспросила Алёна. — Я была уверена, что станция «Ноймайер» расположена ближе к побережью.
— Это в переносном смысле. «Hawker» доставит нас на чилийскую базу и сразу улетит на Фолькленды, дожидаться обратного рейса — погодные условия не позволяют ставить этот аэроплан на длительную стоянку в Антарктиде. Так будет надежнее.
— Длительная стоянка, — повторил Славик, пробуя эти слова на вкус. — Ты нарочно пугаешь? У меня, вообрази, нет никакого желания зимовать вместе с пингвинами! Сколько мы там пробудем?
— День-другой, пока знающие люди не организуют встречу с… С теми, кто знает о «червоточинах» несколько побольше всех нас вместе взятых. Край — неделя. Что ты куксишься? Другой бы на твоем месте только радовался — ничего себе, скататься в настоящую Антарктику!
— Я радуюсь.
— Это прекрасно заметно по похоронному выражению на твоем лице. Что опять не так? Отчего вселенская скорбь?
— Ты точно знаешь, к кому и зачем мы едем?
— Не знаю, но догадываюсь. Делиться догадками не намерен, иначе ты отдерешь от кресла ремень безопасности и немедля повесишься в сортире. Нам с Алёной Дмитриевной затем придется выплачивать авиакомпании компенсацию за моральный ущерб и репатриировать труп в Россию.
— Ваня, перестаньте троллить Славика, — усмехнувшись сказала филологесса. — Я понимаю его сомнения, самой чуточку не по себе, но во-первых барон фон Фальц-Фейн в гостях у этих господ бывал неоднократно и остался живым-невредимым, а во-вторых обожаемый премьер мог придумать другой способ избавиться от нашей теплой компании. Менее экзотический. Романы Тома Клэнси помните? Ассортимент богатейший: автокатастрофа, несчастный случай. Полоний там какой-нибудь в чай — газеты читали? Киллер в подъезде…
Славик ненамеренно перехватил взгляд Ивана, которым тот одарил Алёну после слов о киллере — холодный-прехолодный, тяжелый, плохой. Господи, неужели и Гончаров пал жертвой «своей игры»? Да нет же, быть не может — мы тогда о существовании друг друга и не подозревали! Или я один не подозревал?
— Премьеру мы нужны, — медленно сказал Ваня. — Он ясно дал понять. Любезному отечеству достался такой лакомый кусочек и на халяву!.. Сердце мне отчего-то вещует, будто Сам пытается через наше посредничество навести утерянные контакты в Антарктиде…
— Контакты? — Славик хлопнул себя ладонью по лбу. — С кем?! Ассоциация любителей морских львов? Общество защиты касаток? Лига ценителей подледного дайвинга? Проще к Чилингарову было обратиться! Ну не верю я в ваши эзотерические и конспирологические построения! Не ве-рю! Не бывает такого! А если бы было — об этом писала вся желтая пресса мира!
— Она и пишет, — пожал плечами Иван. — Отличное прикрытие по-моему. Статья в лондонской «Sun» по данной теме даст понять любому разумному человеку: это лажа, гонево и бред ополоумевшей журналистской борзоты, предназначенный для скучающих домохозяек. Доходчиво объяснил?
— Вполне…
— Поэтому заканчивай без толку шевелить извилинами и возьми конфетку — снижаемся, уши закладывает… Сами все увидим! И собственными ручками пощупаем!
Капитан включил громкую связь — ожили невидимые динамики в салоне. Господа, уважаемая фройлен, к сожалению международный аэропорт Йоханнесбурга сможет принять нас только через час, разгар дня, большая очередь на посадку. Горючее на исходе, поэтому борт перенаправлен на «Grand Central» в Преторию. Вас обязательно встретит сотрудник компании «Интерлюфт». Пристегнитесь, мы выходим на глиссаду.
«Hawker» заложил крутой вираж, изменив направление к северо-востоку. Справа по борту раскинулась панорама огромного города — Йоханнесбург, жемчужина Африки.
— Такую страну загубили, — с сожалением сказал Иван, непонятно к кому обращаясь. — Изумительные перспективы были — региональная супердержава, свое ядерное оружие, независимая политика… А теперь что? Сплошные вувузелы? Тьфу!
— Ты о чем? — отозвался Славик.
— Южная Африка при белых людях. Страна мечты, идеальное государство, павшее первой жертвой политкорректности. У нас в Иностранном легионе было несколько буров из ЮАР — выпусти этих парней на Гитлера, никакого второго Белорусского фронта не нужно, порвали бы голыми руками. Здесь они теперь не нужны, как и я оказался не нужен в нынешней русской армии… Лучше уж сам по себе.
— Какое тебе дело до буров?
— Судьба одинаковая. Мы не нужны никому кроме себя и своих друзей…
Глава пятая. Те, кто живет внизу
Антарктида, станция «Ноймайер»
3–4 марта 2010.
— Холод совсем не чувствуется. Южное полушарие, в марте здесь разгар лета… Минус тридцать или около того, самый сезон позагорать! А воздух какой!
«Hawker», высадивший концессионеров рядом с полярной станцией «Профессор Хулио Эскудеро», не заглушая двигателей развернулся, притормозил на несколько секунд и начал разбег, вскоре исчезнув в густо-сапфировом небе на севере.
Пейзаж глаз не радовал: выветрившиеся голые скалы, бурый щебень, пятна серого снега. Вымерзшая пустыня, единственным украшением которой были жилые и научные модули расположенной неподалеку базы — окрашенные в сине-голубой цвет домики на сваях, объединенные в единый комплекс.
На центральном корпусе надпись огромными буквами «Instituto Antarctico Chileno», рядом флагшток со знаменем Чили, чуть левее нелепо смотрящиеся здесь квадроциклы, на каких в России обычно катаются детишки богатеньких буратин и два легких снегохода. В полукилометре — берег океана.
Иван обмолвился, что на «Эскудеро» обычно живут два десятка исследователей, еще примерно столько же на близлежащих станциях — «Президент Фрей Монтальва» и русской «Беллинсгаузен»: остров Ватерлоо по меркам южного континента густо населен, аэропорт имени Тениенте Марша, способный принимать даже тяжелые транспорты, строили чилийцы и он является главными воздушными воротами в Антарктиду.
Правда, сейчас возле посадочной полосы из фауны наблюдались только мохнатая лайкоподобная псина без ошейника и до смешного похожий на Бармалея тип с густейшей разбойничьей бородищей. Пуховик на пирате пронзительно-алый, инструкциями предписывается носить яркую одежду — в случае чего, человека будет значительно легче найти.
— Señorita, Señores, buenos tardes! Pasemonos para la oficina, voy a preparar un cafecito… — скороговоркой выпалил Бармалей. — Me llamo Fernando Alonzo, soy el superintendante del aeropuerto…
Иван, знавший испанский, переводил. Сеньор суперинтендант полностью в курсе дела. Вертолет с «Ноймайера» за вами вылетел, должен приземлиться в «Марша» приблизительно через полчаса. Подождем в диспетчерском центре, незачем мерзнуть!
Преувеличенная общительность дона Фернандо показывала, что гости с большой земли тут бывают редко — летом приезжают небольшие туристические группы, взглянуть на гнездовья пингвинов у южного побережья острова и морских львов, два раза в месяц самолетами подвозят продовольствие… Вы же русские, правда? Ваши соотечественники построили на острове Iglesia de la Santa Trinidad, церковь Святой Троицы — совсем рядом, пешком десять минут. Когда поедете обратно могу показать, если, конечно интересуетесь.
Ваню интересовало другое. Сеньор, вы бывали на базе «Ноймайер»? Нет? Что значит, «эти немцы какие-то странные»? Почему вы так думаете?
— Антарктида — демилитаризованная зона, — охотно объяснил суперинтендант. — А мне кажется, будто на «Ноймайере» обосновались военные. Сотрудничество с другими базами не поддерживают, грузы получают по линии НАТО, видел парней из персонала — выправка заметна. Туда, считай, никто не летает, я на острове Ватерлоо уже четвертый сезон, за все время к этим Alemanes arrogante посетители приезжали всего дважды — тоже господа на дорогих частных джетах, похожи на бизнесменов или политиков… Но почему вы спрашиваете? Если собрались на «Ноймайер», значит должны знать, что вам нужно на станции?
— Только отчасти, — сказал Ваня по-русски.
От необходимости и дальше отвечать на вопросы любознательного Бармалея избавил шум винтов — экая ностальгия, Ми-17-1В, экспортная модификация заслуженного трудяги Ми-8, раскраска серо-зеленая, цвета Люфтваффе ФРГ — отсутствует лишь опознавательный знак военно-воздушных сил, Flugzeugkokarde в виде «Железного креста» с белым кантом.
Похоже, дон Фернандо не ошибался и за «Ноймайером» присматривают люди в погонах.
— Очередное неоспоримое доказательство надежности советской техники, — проворчал Иван. — Прекрасно работает в любых условиях, не то что всякое барахло вроде «Еврокоптера». Идем, не стоит заставлять себя ждать…
— Доброго дня! — из вертолета выбрался подтянутый седой господин лет около пятидесяти, в брезентовой куртке с меховым воротником. — Густав Фальке, к услугам. Ваши бумаги?
— Прошу, — Иван передал конверты с берлинскими гербами. Фальке надорвал один, вытянул сложенный втрое лист, пробежался взглядом по строчкам. Кивнул, сунул письма в карман. — Очень хорошо. Вы готовы? Погода портится, нам лучше успеть до вечера…
— Вечера? Полярный день, лето…
— Порядок есть порядок, у нас отход ко сну в десять сорок пять пополудни. Прошу на борт, не забудьте пристегнуться. Салон отапливается, но если угодно — у меня есть термос с горячим чаем и коньяком.
Южные Шетландские острова остались далеко позади — маршрут пролегал над обширным морем Уэдделла, к материковым шельфовым льдам Земли королевы Мод. Внизу бескрайний океан с одиночными пятнышками айсбергов, ни единого судна в обозримом радиусе.
— Мы с вами заочно знакомы, — на вполне сносном русском сказал Славику господин Фальке. — Через барона Альберта фон Фальц-Фейна, поддерживаю связь со стариком… Удивляетесь, что знаю язык? Начинал в тысяча девятьсот семьдесят первом, после дрезденской военной академии «Фридрих Энгельс» в ГДР, потом разведывательный батальон девятой танковой дивизии в Торгелов-Дрёгехайде, курс академии ГРУ в Москве…
— Ого! — потрясенно выдохнул Ваня, прислушивавшийся к разговору. — Вызывает невольное почтение! Но ведь в девяностом Национальную народную армию ГДР разогнали самым безжалостным образом, офицерам не сохраняли звания и стаж! Как вы ухитрились остаться на службе?
— Лучше не вспоминайте. Эту мразь Райнера Эппельмана, — Фальке скривился и просюсюкал нарочно противным голосом, — министра «разоружения и обороны» в «демократическом правительстве» пристрелил бы своими руками! Такое могли придумать только наши диссиденты, которых не добила Штази — невероятное сочетание, «разоружение и оборона», вдумаетесь!
— Зря полагаете, что русские диссиденты оказались лучше…
— Вы хоть страну сохранили и есть надежда, что когда-нибудь вернете утраченное! У нас после объявления «демократии» и разрушения стены в Берлине началась дичайшая вакханалия — эти кретины за несколько месяцев уничтожили лучшую армию Европы, людей выбросили на улицу… — герр Фальке сокрушенно махнул рукой. — Меня не тронули, как уникального специалиста. Проблемой червоточин занимались всерьез исключительно в ГДР, у нас в руках были архивы SS и «Анненербе», в конце сороковых Адэнауэру и его преемникам не досталось ничего из документации нацистов. Впрочем, чин и награды я не сохранил, номинально числюсь гражданским руководителем антарктических исследований: «Ноймайер» на две трети частное предприятие, правительство втайне оказывает нам материальную поддержку лишь потому, что огласка приведет к неминуемой катастрофе. Получается в точности по евангелисту Матфею — «Пусть мертвые сами хоронят своих мертвецов».
— Можно подробнее про архивы? — задал вопрос Славик, не понявший смысл последней сентенции. — Я многое слышал…
— Да что вы могли слышать? — усмехнулся седой тевтон. — Бульварные сплетни и не более. Девяносто пять процентов россказней об оккультизме Третьего рейха не соответствуют действительности, а ценность тогдашних «исследований» в основном равна нулю или даже величинам отрицательным: эзотерический бред, игрушка для экзальтированных мистиков вроде рейхсфюрера Гиммлера или Вальтера Вюста. Занимались сразу всем и ничем, от вполне полезных дисциплин наподобие генетики растений, до парапсихологии. Но кое-что они все-таки знали. В противном случае наша встреча не состоялась бы, верно?