Мартьянов Андрей

Последняя война

(Мир Волкодава: Время беды-1)

Автор искренне благодарит: Марину Михайловну Кижину — соавтора, Алексея Игоревича Семенова — консультанта, Марию Васильевну Семенову — основателя проекта и консультанта, Сергея Владимировича Казакова — за постоянную моральную поддержку и мастерскую группу историко-реконструкторской игры \"Русь в огне\" (Саратов, 1998) В тексте использованы стихи Ларисы Бочаровой (Екатеринбург)
В скриптории холодно, палец у меня ноет. Оставляю эти письмена, уже не знаю кому, уже не знаю о чем. Stat rosa pristina nomine, nomina nuda tenemus. Умберто Эко. \"Имя розы\"


Предварение

Письмо Эвриха Иллирия Вера, смотрителя анналов Истории Обитаемого Мира книжного хранилища при тетрархии города Лаваланга, что в Аррантиаде, к божественному басилевсу аррантов, Царю-Солнцу Каттону Аврелиаду, ныне благополучно царствующему
Слава тебе, басилевс!

Изыскивая по твоему, о царственный, приказу сохранившиеся до наших дней сведения об эпохах, давно минувших, а особливо помня о твоем интересе к тайнам, сопряженным с событиями Последней войны, я не могу остановить внимания на удивительном событии, происшедшем со мною во время разбора стариннейшей части библиотеки Лаваланги, коя вплоть до моего назначения смотрителем пребывала в запустении и небрежении.

Теперь я старик, времена веселой юности давно канули в бесконечной череде лет и ушли за грани зримого мира, однако я сохраняю в себе силы, поспешествующие служению на благо и во славу Аррантиады и ее повелителя. Посему, когда прокуратор Лаваланги Ариген Благочестивый вверил моему попечению старинную библиотеку, я вместе с помощниками немедленно приступил к трудам: здание было восстановлено и подновлено, построены новый скриптории и хранилище, затем же пришла очередь осмотреть содержащиеся на древних полках сокровища Знания и поместилища Истины. Найдены считавшиеся пропавшими летописи времен басилевса Аристокла, рукопись поэмы Фивана Герия \"Хрустальные слезы\", коя ныне отправлена тебе, владыка, в Арр, и сотни прочих драгоценных манускриптов. Признаться, я был бы склонен просить моего господина наказать прежнего смотрителя за столь варварское обращение с вверенными его попечению документами, но сей маломудрый муж ныне пребывает там, где гнев царственного уже не настигнет его…

Пять седмиц назад, когда восстановление библиотеки было почти закончено, воля случая направила меня и присланных прокуратором Аригеном каменщиков к замурованной грубым кирпичом нише, — вероятно, когда здание стало разрушаться, недобросовестные скрипторы пытались таким образом укрепить стены. Едва кладка оказалась разбита, выяснилось, что ниша некогда являлась частью общего хранилища, и средь каменного крошева да зломерзкой грязи рассмотрел я несколько сгнивших пергаментов, полдесятка отдельных листков, на которых ничего разобрать теперь невозможно, да три относительно недурно сохранившихся тома в прохудившихся переплетах. Клянусь богами Белой горы, я своими руками оторвал бы, голову болвану, до моего прихода надзиравшему за библиотекой! Смею надеяться, за пределами нашего мира. Незримые отыщут способ проучить нерадивца.

Первоначально я решил, что найденные гримуары не подлежат восстановлению и, к счастью, не содержат в себе ничего интересного, — мельком пробежавшись по расплывшимся от сырости начальным строкам, я заметил нардарские слова и буквицы. Увиденные мною страницы, были всего лишь отнюдь не занимательными записками путешественника, много десятилетий назад посещавшего Аррантиаду. Отдав рукопись молодому скриптору Геониду, я занялся более насущными делами, совершенно позабыв о находке.

Неизбежно подходя к восьмому десятку лет жизни, приходится оказывать должное уважение ночному отдыху. Каково же было мое негодование, когда Геонид вскоре после полуночи, в одной легкой тунике и без сандалий, ворвался в мою комнату и начал трясти за плечо, вскрикивая: \"Почтенный Эврих, проснись! Проснись же!\"

Отчитав со всею строгостию мальчишку за вероломство и непочтение к старости, я, однако, вопросил Геонида, чем же вызвано столь возмутительное его поведение. В ответ он выложил передо мною один из найденных фолиантов.

— Хроника Последней войны! — на едином дыхании выпалил скриптор. — И… словом, тут написано про Самоцветный кряж! Про Небесную гору!

Отдыха я был лишен надолго. Вместе с Геонидом, минувшим вечером догадавшимся внимательно просмотреть рукопись и найти в ней то, что ускользнуло от моего взора, мы просидели до рассвета, разбирая текст. Стало понятно, что манускрипт составлен не одним человеком, но несколькими, что он изобилует рассказами людей, больше двух с половиной столетий назад самолично участвовавших во всех трагических событиях, связанных с пробуждением Неназываемого, нашедшего свою гибель лишь совсем недавно…

Полагаю, ты, о басилевс, помнишь наши беседы в Арре, когда я рассказывал тебе о путешествиях, совершенных в молодости, и знакомствах с преинтереснейшими людьми, средь которых были как просвещенные мудрецы великих государств, так и варвары дальних и малоизвестных земель. Особо заинтересовала тебя, владыка, повесть о человеке, носившем имя Волкодав, с коим судьба свела меня шестьдесят лет назад, в 1521 году по общему счету, в пределах города кнесов Галирада. Муж сей, исполненный множества похвальнейших добродетелей и бесконечно памятный моему сердцу, происходил из народа венное, что обитают на полуночном закате материка, именуемого Длинной Землей. Именно с Волкодавом у меня связано воспоминание о поразившем сердце Самоцветных гор бедствии, про которое ты, безусловно, наслышан. Уж не ведаю ныне, жив ли Волкодав, пронеся на плечах тяжесть стольких лет, а если и покинул смертную юдоль, то в каких кругах Вселенной обитает… Теперь же, обнаружив старую хронику, я получил нить, способную бесповоротно распутать узел слухов, преданий и домыслов, связанных с начавшейся в древнейшие эпохи историей, окончательному завершению которой я стал свидетелем во времена дружбы с помянутым сыном племени Серых Псов.

Впрочем, я еще составлю для тебя отдельную повесть про сего варвара, продолжающую прежние, уже поведанные мною за время наших продолжительных бесед в Арре. Сейчас следует перейти к самой сути моего нежданного открытия и обратить твои, о царственный, мысли к жестокой правде о Последней войне и породивших ее первопричинах, сколь удивительных, столь же и ужасных.

Рукопись датирована 1320 годом, но, как стало заметно, она впоследствии многократно дополнялась более поздними вставками и некоторыми документами той неспокойной эпохи. Главнейшим ее автором является некий нардарец, возродивший вслед за событиями Последней войны правящую династию конисата — Драйбен Лаур-Хелък из Кешта. Некоторые части были впоследствии написаны. верховным Учителем Веры из священного города Меддаи, знаменитым аттали Фарром атт-Кадиром. Есть приписки от имени некоего варвара из племени горных вельхов по имени Кэрис и некоторых других, неизвестных доселе хронистов, включая, к величайшему моему удивлению, дальнего родича Волкодава, жившего за двести лет до рождения моего старинного друга. Имя сего венна — Зорко, из рода Серых Псов.

Во время прочтения манускрипта перед моими глазами прошла длинная череда лиц давно умерших людей, гремели отзвуки бесцельных и жестоких сражений, веяло иномировым холодом, порожденным черными тайнами прошлого. Но для того чтобы, непосредственно ознакомить тебя, господин, с рукописью, я обязан напомнить о предшествовавших Последней войне достопамятных событиях.

Старые, очень старые, невероятным чудом сохранившиеся хроники неизвестных ученых мужей, живших в древние времена, повествуют о великой трагедии, свершившейся почти шестнадцать сотен лет назад.

В те годы мир был красив и зелен. Повсюду меж людьми царило согласие и благоговейное богопочитание, златоперые птицы сидели на деревьях, издавая дивные трели, золото было не дороже свинца, а хлеб раздавали каждому голодному (да и голодных-то тогда наверняка не было…). Сын не шел войной на отца, дочери вначале почитали матерей и лишь потом — отцов, оружие было одной только забавой для доблестных мужчин и бесценным украшением… Цвела Аррантиада в блеске и величии своем, величайшие мудрецы Шо-Ситайна беседовали о незыблемости бытия и строении Вселенной, фрукты Мономатаны были сладки и сочны, сегваны приходили в чужие земли лишь для торговли и знакомств с ближними племенами, неся на своих кораблях не головы драконов, но клювы лебедей…

И вот благостные века окончились. На землю пришла беда со стороны, вечного звездного неба. Вначале луны затмили друг друга, уступив место черной луне, затем же над западным горизонтом зажглась багровая звезда. Начали сгущаться тучи, застилающие небеса, но все одно — черные облака по краям были подсвечены. красным ядом пришедшей извне напасти.

Арранты первыми поняли, в чем состоит опасность. Басилевс Аррантиады, выслушав предостерегающие речи звездочетов, отослал своих гонцов ко всем государям мира, о которых ему было известно. Но…

Ранним утром, при восходе солнца, тысячу пятьсот восемьдесят два года назад свершилось то, что изменило облик мира.

Померк небесный светоч, над всеми землями, лежащими что средь океана, что на ледяных краях его, прокатился тяжкий гром, мелькнула в неизмеримой вышине огненная тень, видом схожая с наконечником копья невероятных размеров, и спустя несколько мгновений земли Западного материка оказались сим копьем поражены.

Дальние предки венное, нарлаков, саккаремцев и многих других племен узрели в тот миг лишь вздымающийся над их вотчинами купол белого огня, разорвавший небеса и окрасивший их лазурный цвет в краски безжизненного мрамора, после же сменившую огонь черную тучу, простершуюся с заката на восход, от края до края, увидели лесные пожары, пересохшие реки, бунтующий океан и черную от пепла траву.

Никто не знал, что произошло. Поколение свидетелей катаклизма вымерло быстро, оставив после себя слабых и болезненных детей. Оставшиеся вопрошали: \"Упала Небесная гора. За что боги послали нам столь тяжкое испытание?\"

Столетие Черного неба пережили немногие. Когда воздух очистился, люди принялись возрождать утраченное, однако Золотой Век никогда не вернулся. А в наш мир пришла неведомая сила, изгнанная из Верхней Сферы, обители богов…

И эта сила дремала под горами вплоть до 1320 года.

Такова история, о царственный, и никто не в силах ее изменить. Теперь, когда опасность, исходящая от Повелителя Небесной горы, минула, мы стали забывать уроки прошлого и пребываем в уверенности: чужое зло не вернется. Но вдруг наша самоуспокоенность принесет лишь погибель в будущем? Не след аррантам, извечным хранителям мудрости, выбрасывать из памяти трагедии давних лет, полагая, что берега Благословенного острова навсегда останутся неприкосновенными и благополучными…

Итак, я переписал для тебя, басилевс, рукопись Драйбена из Кешта начисто, сопроводив своими комментариями и некоторыми разъяснениями. Осмелюсь думать, что столь важный документ эпохи Последней войны не пройдет мимо твоего внимания и разъяснит многие загадки, на которые у нас поныне не было ответа.

Вторую часть обновленного манускрипта я перешлю в столицу через несколько седмиц, едва скрипторы закончат копировать текст на новый пергамент.

Да хранят тебя боги. Великолепный!

Подписал собственноручно Эврих Иллирий Вер.

Лаваланга, 17 день месяца Льва 1582 года по счету от начала эпохи Черного неба.

Часть первая. Приближение

Cecedit de coelo Stella magna… [И упала с неба большая звезда… (лат.)]
Глава первая. Волк без стаи

— Великий хаган! Великий хаган?

Гурцат медленно, даже преувеличенно медленно оглянулся. Он не повернул голову, не скосил глаза, а развернулся всем туловищем. Повелитель Вечной Степи не забывал, что любое его движение должно быть значительно, должно иметь некий смысл. И любую новость, будь она хороша или дурна, следует принимать с развернутыми плечами, встречая ее грудью, будто копье или саблю врага.

Владыка молчал. В его узких, широко поставленных глазах даже самый искушенный саккаремский придворный не сумел бы прочитать ничего, кроме выражения безмятежности, а может быть, отчасти скуки.

Гурцат ждал слов нукера, стоявшего в страже этой ночью. Повелитель не произнес и звука, лишь почти незаметно для глаза шевельнул пальцами. Это было разрешение. Скорее, приказ — «говори».

Нукер не смел глядеть прямо на хагана (\"Как же его имя? — немного нахмурился Гурцат. — Я его видел, это точно. И чапан на нем цветов моего охранного тумена… Неважно!\") и сейчас, упав на колени, находился рядом с опущенным пологом юрты. Дальше пройти было нельзя, особенно простому воину. Да что воину! Даже сотники и тысяцкие не осмеливались входить в жилище вождя более чем на три шага. А ступать на белую кошму, разостланную возле подушек, разрешалось только самой старшей и мудрой жене, шаману Саийгину — выходцу из того же становища, что и Гурцат, — да немногим десятитысячникам.

\"Ну? — мелькнула мысль у Гурцата. — Если ко мне прибежал простой нукер, значит, новости важные. А главное — его пропустила стража и сотник Ховэр не встал на его пути…\"

— Великий хаган. — Нукер говорил сдавленно, по-прежнему глядя в ковер, лежащий у порога юрты. — В трех полетах стрелы отсюда замечены знамена Худук-хана, Борхойн-батора и…

— А ты что здесь делаешь? — Гурцат мгновенно понял, о чем идет речь, однако решил напомнить обычному воину охранной тысячи, где тот находится и с кем разговаривает. Не след нукеру врываться в ханское жилище. Если ты великий хаган! — не будешь строг с ничтожными, тебя перестанут слушаться туменчи. — Отчего не передал своему сотнику?

Владыка вдруг вспомнил имя нукера — Менгу.

Ховэр взял его в охранную тысячу совсем недавно — дней двадцать пять назад. Менгу был высок ростом, силен, а самое главное — приходился великому хагану Гурцату дальним родственником по матери, происходившей из становища-кюрийена Байшинт. Не то сын, не то племянник ее двоюродной сестры.

Менгу, согласно законам, выдержал почтительную паузу и, приложив ладони ко рту, сказал:

— Если разрешит Великий, скажу, что увидел гостей первым. — Нукер запнулся, произнося слово «гостей». — Был в дальнем разъезде, в одиночку. Если бы поскакал к сотнику — гости успели бы подойти к твоей юрте. Все ханы едут вместе. У каждого пять охранных десятков. Пять с половиной сотен всадников.

\"Ага, — хмыкнул про себя Гурцат. — Еще шестеро не приехали. Значит, у меня будет шесть верных десятитысячников. И каждый получит свой улус на новых землях. А с этими одиннадцатью будет разговор…\"

— Что ты еще видел? — вопросил хаган более спокойно. Он решил, что наказывать Менгу не за что — нукер лишь доказал свою преданность. И все равно придется напомнить большому сотнику Ховэру, чтобы вначале расспрашивал гонцов, а уж затем впускал в юрту.

— Они без кибиток, — отрывисто говорил Менгу, не отнимая ладоней от лица. — Без рабов.

\"Значит, подарков ханы не везут, — прикинул Гурцат. — Отлично!\"

— Ховэр! — вполголоса произнес великий хаган. Казалось бы, речь повелителя была тише шелеста ковыля в степи. Но его услышали.

Легко отстранив полог юрты, в маленьком теплом войлочном жилище повелителя, словно ниоткуда, появился человек, называемый у мер-гейтов большим сотником. То есть командиром личной охраны великого хагана, его гвардии тысячи лучших бойцов, лучников, наездников… Ховэр был очень мал ростом, даже на взгляд мергейтов — древнего и великого степного племени кочевников. Ховэр напоминал четырнадцатилетнего ребенка как по сложению, ширине кости, так и по лицу, хотя сотнику было не меньше тридцати пяти весен. Но в то же время именно Ховэр доставил великому хагану несколько малоприятных мгновений, победив его прошлым летом в потешном состязании на саблях, а затем обставив в бою на ножах великого батора Техьела.

Даже непонятливый, чужой для Степи человек не мог не заметить разницы между Ховэром и Менгу. Пускай последний был куда шире в плечах и выше большого сотника почти на две головы, на в то же время… Ховэр смотрел на Гурцата прямо, не склоняя головы. В его глазах ни в коем случае не могло читаться вызова или надменности — одна покорность. Но покорность гордая, как у безгранично чтящей хозяина и столь же безгранично ненавидящей его врагов злой собаки.

— Ховэр, — столь же тихо сказал Гурцат, — поднимай полутысячу. Пусть окружат мою юрту, дома жен и ближних. Кроме вождей племен, никого ко мне не пускать. Гостей принимаем в большой белой юрте, возле священного столба бога войны. Пусть приведут белого коня и привяжут его там.

Великий хаган перевел свой безразличный взгляд на Менгу, который по-прежнему стоял на коленях, положив руки ладонями вниз на ковер, и добавил:

— Этому — десять плетей. Чтобы впредь не забывал свое место. За каждую плеть даешь ему в подчинение человека из охранной тысячи. После наказания этот человек будет десятником. Его десяток встанет на охране белой юрты перед рассветом. Сам Менгу должен будет прийти ко мне.

— Сделаю, — чуть поклонился Ховэр. — Слово хагана — слово Отца Неба.

Большой сотник, пятясь, мелкими шажками покинул юрту. Но прежде него, не желая оскорблять взгляд владыки, ушел Менгу. Он успел пробормотать только:

— Благодарю хагана… Это великая честь.

Гурцат услышал его слова. И сумел перехватить короткий и осторожный взгляд Менгу. В черных зрачках нукера светилось искреннее счастье.

Все ханы (или, как их называли иноплеменники, нанги) Вечной Степи — главы кочевых племен — знали, что в священную ночь весеннего полнолуния хаган Гурцат будет разговаривать с богами. Боги скажут, следует ли мергейтам идти дальше, в земли Заката и Полудня, или восстанавливать разрушенные пришельцами с Вечного океана кюрийены, возрождая древний уклад.

Никто не смел помешать хагану разговаривать с Небом-Отцом, Землей-Матерью и их бесчисленными сыновьями-духами. Ни один кочевник, принесший клятву повелителю, не имел права войти этой ночью в пределы его лагеря. Нельзя мешать человеку, приближенному к незнаемым силам, общаться с богами.

Но Гурцат всего седмицу тому разослал гонцов по Степи. Посланники от его имени говорили так:

— Хаган племен мергейтов решил, что каждый из ханов может войти в священный круг, встретиться с предками и покровителями наших равнин. Тогда на общем совете и решится судьба народа. Хаган ждет гостей в ночь полной луны, после заката дневного светила.

Только ближайшие родичи Гурцата и вдобавок самые верные его тысячники, прошедшие через войну с меорэ, полуночными лесовиками и непобедимой конницей солнцеликого шада Саккарема, ответили:

— Пусть хаган решает без нас. Мы — лишь верные его слуги. Что скажет Гурцат после священной ночи — будет законом не только человеческим, но и законом богов.

С другими было иначе. Худук-хан, глава рода шайбани, услышав речи гонцов, не стал покорно склонять голову перед знаком повелителя Степи.

Он ответил так:

— Хаган разослал слово по Степи. Видать, Гурцат полагает, что стоит ему чихнуть, и в других кюрийенах все начнут кашлять. А его советник, этот проклятый чужеземец с волосами белыми, как крылья моли, начал слишком много себе позволять. Однако Гурцат предложил говорить с богами. Я, ведущий свой род от прародителя мергейтов, принимаю приглашение. Решено — я еду. И со мной отправятся старшие сыновья. Пусть учатся мудрости у богов…

И улыбнулся Худук-хан гонцу. Нехорошо улыбнулся. Посланник, взяв свежего коня, тотчас ускакал дальше оповещать иные улусы. Стих быстрый постук копыт, и из-за тканного золотом полога появилась старшая жена хана Худука, вождя всех шайбани.

— Люди рассказывают, — тихо проговорила госпожа Алакчинь, — будто у хагана Гурцата не два уха, но две сотни. Зачем было произносить такие слова перед лицом его посланника?

— Посланника?! — искренне возмутился Ху-дук и даже покраснел от злости. Перед лицом? Ты о чем говоришь, женщина? Не перед лицом, а перед шакальей мордой! Я не боюсь человека, которого мы по своему недомыслию избрали хаганом, а уж тем более не могу страшиться сплетен падалыциков, которых он набрал в свои тысячи!

Спокойная чарующая речь прекрасной Алакчинь не изменилась:

— Гурцат выпил воды из реки власти. Из отравленной реки. Теперь он будет пить лишь из этого источника…

— Ну и что? — буркнул Худук. — Обопьется и лопнет. Никто, ни один хан, ни единый вождь на памяти наших отцов и матерей, не требовал от шайбани слепого подчинения. Да, когда явились проклятые меорэ, понадобился вождь. Однако теперь опасность минула. Земля-Мать не потерпела на своем лике чужих сыновей.

— Тебе не нужна слава? — чуть приподняла изогнутую бровь жена. Алакчинь по-прежнему стояла у полога, опустив глаза и почти не шевелясь. Едва заметно двигались одни ее губы. — Не нужны новые земли?

— Зачем? — яростно вытаращился Худук и ударил ладонью по кошме. — Степь прокормит еще пять поколений! Или пятьдесят пять! Так было всегда — так и останется! Никто не хочет менять древние законы, и я не буду. А Гурцат сам себе готовит погребальный костер! Эй, Тули. — Хан развернулся ко входу в юрту. — Тули! Сюда!

И добавил уже тише, не глядя на Алакчинь:

— Пойди прочь…

Госпожа неслышно скрылась за занавесью. Ни один воин хана не должен знать, что глава племени советуется с женщиной.

Вбежал молодой нукер, ничем не отличавшийся от прочих. Разве что шапка была украшена тремя перьями, а не одним. Единственный знак отличия, который хан позволил носить своим сыновьям.

— Тули, — Худук говорил быстро и зло, — собери полусотню воинов. Послезавтра мы должны быть у хагана Гурцата. Он позволил мне говорить с богами.

— Слушаю, отец, — низко склонился Тули и, повернувшись, вышел из юрты. Показывать спину вождю шайбани имели право лишь трое старших его детей да престарелый слепой отец…

\"Что мог задумать Гурцат? — Худук-хан опустился на толстый, сложенный в три слоя войлок, машинально раздул саккаремский кальян и глубоко втянул в себя сизый, пахнущий благовониями дым. — При моем отце, деде или прадеде общий вождь Степи (когда такового избирали!) не приглашал других говорить с богами вместе с ним. Каждый из ханов беседовал с предками в своем кюрийене… Если Гурцат просто хотел видеть всех вождей, он мог собрать Большой Круг. При чем здесь боги? На Кругу решаются вопросы земные. Теперь хаган обещает, что каждый из гостей встретится с силами, которые за пределами нашего мира… Если Гурцат дал слово, так оно и произойдет. Каким бы ни был хаган, обвинять его в бесчестии права нет ни у кого. Только что это может значить?.. Говорить с богами…\"

Следующим днем Худук-хан и его старший сын Тули в сопровождении пяти неполных десятков воинов племени шайбани покинули свой улус и отправились вниз по руслу реки Идэр к Полудню. Там, в полутора дневных конных переходах, стояли белые юрты хагана.

* * *

Всадников было одиннадцать.

Уже после заката, однако до времени, когда багровый край полной луны показался над ковыльными холмами Степи, копыта их лошадей ударили о серую утоптанную землю за первым кругом шатров, окружавших временное пристанище повелителя. Никто не боялся, да и стоит ли воинам Степи опасаться избранного ими же повелителя? Более наблюдательные отцы племен заметили, что все лошади нукеров Гурцата оседланы, костры пылают ярко, а бойцы Непобедимой тысячи хагана сидят возле огня и как будто ждут.

Чего ждут?

Великий хаган Гурцат, сын Улбулана, воитель, которому шаманы всех родов Большого Круга предрекли быть первым среди равных и обречь пришельцев из-за моря на гибель, обещал. Значит, все сбудется по его слову. Ханы будут говорить с богами. Каждый вождь племени знал: нарушить слово — обречь себя на общее осмеяние и бесчестие по всем кочевым равнинам от Саккарема до полуночных веннских лесов, от рубежей Северных Врат до перевалов, ведущих в таинственный и почти сказочный Нарлак.

Ни Худука, вождя шайбани, ни Эртая, седобородого отца племени хагийнов, ни Борхойн-батора, молодого, но уже чтимого в поднебесных степях воина и владыку улуса Эрэн-Хото, не смутили косые взгляды ничтожных псов, прислуживающих лисе Гурцату. Но коли простой нукер смотрит на хана чужого племени, в его глазах разве должно читать насмешку? Приятно ли вождям слышать за спиной покашливания, вот-вот готовые обратиться в смех? Какой богатырь Степи вытерпит даже косвенное оскорбление?

Одиннадцать ханов не видели и не слышали многого. А вернее — не хотели напрягать слух и вглядываться в темноту. Они были уверены в себе, своих родичах, старших сыновьях или младших братьях, ставших лагерем в половине полета стрелы от кюрийена Гурцата на берегу бурного и шумного Ид эра. В полнолуние весной, когда год растет и готов принести новый урожай, новые победы и новое потомство, когда Небо-Отец и Земля-Мать сближаются, порождая новую жизнь, нужно ли класть руку на рукоять сабли, заслышав рядом грубоватый смешок чужого нукера?

Сегодня великая ночь. Боги подскажут, как быть дальше.

…В тысяче шагах конного хода от белой юрты Гурцата, скрытая холмом, на котором пылал огонь, охраняемый тремя шаманами и посвященный Лазоревому Отцу, укрывающему мир своим невесомым куполом, ждала знака конная полутысяча. Копыта лошадей загодя обвязали тряпками, замотали им морды, чтобы ни одна низенькая, но быстрая и выносливая лошадка не фыркнула или не заржала в ночи.

Полутысячей командовал младший брат большого сотника Ховэра по имени Амар.

Шаманы на вершине холма всматривались в темноту.

Рядом со становищем Гурцата споро разбивали легкие походные шатры приближенные гостей ха-гана. Когда владыки племен поговорят с богами, им нужно будет отдохнуть…

Стража возле юрт одиннадцати ханов не была выставлена. Кого страшиться?

Большой сотник, худощавый и низкорослый, обходил лагерь. Говорил с сотниками, перебрасывался одной-двумя фразами с командирами десятков, чуть кивал простым воинам… Лишь у одного костра Ховэр задержался.

— Менгу-батор? — тихо позвал приближенный хагана. — Подойди…

Сидевший на простой серовато-коричневой кошме воин с бронзовым знаком десятника на груди вскочил, чуть поежился и повел плечами так, будто болела спина, и подбежал к Ховэру, стоящему в тени. На узком лице большого сотника оранжево мерцал отблеск огня.

— Ты знаешь, что делать. — Ховэр не спрашивал и не утверждал. Он просто говорил. Его интонацию было невозможно распознать. — Когда луна взойдет, я жду тебя. Остальные десятники тоже придут.

— Да, господин, — кивнул Менгу и как-то странно замялся. Несколько рубцов от камчи еще горели на его коже, но… Бывший нукер, а теперь волею хагана десятник Непобедимой тысячи вдруг ощутил тихий, незаметный страх, свернувшийся внутри него, будто мышонок в гнездышке полевки. Не страх битвы, дальнего похода или ночного налета на саккаремский поселок — разве воин станет пугаться своего предназначения? Менгу леденили кровь видения грядущей ночи. Ночи священнодейства. Времени, когда боги приходят на землю говорить с великими.

Пускай этими великими и являются смертные…

— Что? — Лицо Ховэра не помрачнело, оставшись по-прежнему непроницаемой маской, какие обычно привозят торговцы из далекого Шо-Ситай-на. — Ты слышал приказ хагана. Неужели мне нужно его повторять?

Повторить приказ? Закон Степи гласит: если тебе повторили приказ, ты умираешь тотчас. Тебе приставят ноги к затылку, сломают хребет, и ты навсегда уйдешь из кругов этого мира к звездному небу. Почему так случается? Очень просто; разве хану нужен воин, которому нужно повторять слова дважды?

Менгу понял свою ошибку и заново поклонился Ховэру.

— Кто даст мне факел? — Разум новоиспеченного десятника мгновенно нашел ответ на короткое и, как кажется, вовсе неугрожающее слово \"правой руки\" Гурцата. Действительно, никому из людей, обязанных зажечь костры вокруг белой юрты, не сказали, кто принесет огонь.

Вопрос Менгу был понятен Ховэру. Возле палатки хагана и шатра, где Гурцат собирал Большой Круг Степи, костры не горели. Эти две юрты — маленькую и большую — обегало окружье жилищ ближайших слуг, жен и родичей хагана. За ним, шагах в тридцати, стояла вторая цепь юрт, также замыкавшаяся в кольцо, кибитки и юрты тысячников, сотников и полусотников. Третье, и самое плотное, кольцо, границу кюрийена-становища, составляли палатки простых воинов. Приказом Гурцата этой ночью костры можно было разжигать только здесь.

— Я сам вынесу огонь, — безразлично ответил Ховэр. — Огонь будет… Много огня. И сейчас, и потом.

Большой сотник развернулся на каблуках своих замечательных, мягких саккаремских сапог и неслышно, ровно бестелесный дух, исчез в темноте, скрывавшей нутро лагеря. Ховэр ушел туда, где хаган Гурцат принимал гостей.

Тихонько пощелкивали ветви сухого кустарника, брошенного в костер. Над головой, будто первые снежинки, загорались все новые и новые звезды, прогоняя до грядущего дня последние красноватые взблески заката. От реки тянуло сырым, но приятно пахнущим водяной пылью ветерком. Очень далеко, ближе к полуночным землям саккаремского шада, бурлила непроглядная тьма, изредка посверкивая синеватыми зарницами, — видать, там собиралась гроза.

Полная тишина. Обычно шумный военный лагерь хагана молчал. Все ждали. Никто не смел мешать повелителю Гурцату говорить с богами.

Ждал и Менгу.

Вначале над восходной стороной степи редкие облачка, парящие в поднебесной выси, засветились цветом крови. После же окрасились в серебро, сменившееся желтоватыми лучами. Край полной луны показался над холмами.

Менгу по давней привычке, данной ему погибшим в веннских лесах отцом, ощупал оружие и медленно встал.

— Теперь командует сотник, — сказал он притихшим воинам своего десятка, первого маленького отряда, который ему доверил хаган. — Меня не ждите.

Нукеры промолчали. Они знали, что делать, когда десятник уйдет.

Менгу бесшумно скользнул во тьму. Невзрачная серенькая юрта осталась за спиной. Второй круг жилищ, третий… Сапоги мягко ступают по черной в ночи земле. Светлое пятно впереди. Белая юрта, в которой собирается Круг.

Маленький красный огонь. Справа от полога шатра хагана. Приглушенные голоса — тяжкие, будто свинцовые. Похоже, ханы недовольны Гурцатом.

— Кто? — Тихий вопрос из темноты.

— Менгу, десятник Непобедимых…

— Иди за мной. — Лица не видно, один силуэт. Однако голос знаком. Ховэр? Еще несколько шагов. Спотыкаешься о груду веток. — Оставаться здесь. Ждать.

— Да, господин, — на всякий случай прошептал Менгу и застыл. Может быть, придется стоять до рассвета. Охранять покой хагана. И в нужное время зажечь священный огонь, который скажет любому: Гурцат закончил говорить с богами…

Одинокий степной волк, бежавший по своим волчьим делам, неожиданно остановился на гребне холмистой гряды и посверкивающими зелеными глазами оглядел кольцо огней, опоясавшее кюрийен человеческого вожака. Ветер донес нехороший запах. Так обычно пахнет травимый стаей сайгак.

Волк почему-то тявкнул, опустил хвост и побежал в сторону от оранжевых точек костров. Он испугался. Чего — сам не знал.

— Зачем война нашему народу? — горячился молодой Борохойн-батор. — Три года воины не слезают с седел! Сколько людей полегло в лесах на полуночи? Сколько жизней забрали болота и болезни? Я не пойду за тобой, хаган!

\"К утру он не будет хаганом, — мельком подумал Худук, сидевший справа от Гурцата. — Если все скажут: \"Войне не быть\" — нам, мергей-там, больше не потребуется военный вождь. И все вернется. Гурцат вновь станет равным среди равных…\"

Владыки племен были приняты хаганом прохладно, но уважительно. По праву избранного Гурцат сам рассадил гостей так, чтобы никому не было обидно. Рядом с ним устроились не доблестные воины, как это случалось обычно, а наиболее старшие и мудрые. По левую руку — Эртай, чье лицо было украшено бесчисленными белыми шрамами и серебряной бородой, свидетельствовавшей о многих прожитых веснах. Справа, возле руки, почти бок о бок с хаганом, на расшитой золотом шелковой саккаремской подушке громоздился толстяк Худжирт, уже пятьдесят лет водящий под своей рукой большое племя киренов — еще одно колено степного народа мергейтов.

В глубине юрты, за спиной Гурцата, можно было рассмотреть человека, обликом никак не напоминавшего мергейта. Мужчина лет тридцати, высокий и постоянно улыбающийся углом рта. Ханы, увидев его, недовольно морщились и посматривали куда более высокомерно — явившийся зимой в становище Гурцата чужеземец всего за несколько лун превратился в советника степного вождя. Говорят, человек, пришедший с Заката, был мудр и владел даром волшебства, но разве можно допускать на Большой Круг чужака?

Однако хаган решил, что его новый друг, происходящий родом из безвестного Нардара, где люди строят каменные дома и никогда не кочуют, предпочитая постоянно жить на одном месте, обязательно должен присутствовать. Именно он посоветовал Гурцату созвать ханов нынешним вечером. Он только лишь посоветовал…

…Становище Худжирта располагалось у самого подножия гор. Состарившийся и раздобревший с возрастом хан не хотел ехать в немыслимую даль только затем, чтобы увидеть Гурцата. Кто он такой? Да, разбил коричневокожих дикарей, пришедших на лодках к побережью. Да, запер остатки этого странного племени на Лисьем полуострове. Взял добычу на границах Саккарема и раздал воинам, не обделив никого. А потом… Зачем Гурцату потребовалось вести свои тысячи на полночь?

— И я не пойду, — замотал головой Худжирт после быстрой и невыдержанной речи Борохойн-батора. Молод он еще и лишняя горячность не избыта. — Весна нынче теплая, зима была снежная. Степь расцвела, значит, будет приплод у скота. Прокормимся и без Саккарема!

— Двенадцать тысяч воинов, мужчин, которые могли кормить свои семьи, ушли в вечность за последние три весны, — добавил Худук. Его место тоже было почетным — сразу за вождем киренов. — Зачем новые смерти? Во имя чего? Золота? Его нельзя съесть! Рабов? К чему они в Степи, когда любой мергейтский мальчишка знает, как управляться с табунами?

Гурцат молчал. Он признавал право ханов высказать свои мысли. Однако почему никто, даже умудренный восемью десятками весен Эртай, не может увидеть круги, идущие по воде? Меорэ, пусть и многочисленные, но слабые, оказались той последней каплей, которая вызывает оползень в холмах. Ничто не вечно, даже Степь. Худжирт твердит, что грядущий год будет богат урожаем трав, потомством лошадей, овец… У него в улусе, наверное, так и случится. Но кто встанет за прибрежных мергейтов, кочующих у восходных берегов Великого океана? Разве не их становища были выжжены и разграблены меорэ? Не их ли скот был угнан, жены и дети захвачены в рабство, а у мужчин из всего достояния остались только сверкающие под солнцем сабли, которые они принесли хагану, горя желанием отомстить пришельцам?

Как бы то ни было, за три года войны меорэ разгромлены. Не меньше трети пространств Степи разорено, выжжено, а на месте бывших кюрийе-нов сейчас одни пепелища… Там никто не сможет жить по крайней мере пять лет. Дальняя часть Степи доныне занята остатками \"племени, пришедшего из-за моря\", — неуловимыми летучими отрядами пучеглазых, курчавых и беспощадных меорэ, слишком быстро приспособившихся к жизни на чужой земле. Маленькие улусы никогда не будут чувствовать себя в безопасности.

\"Они винят меня за поражение в полуночных лесах… Думают, будто я нарочно загнал войско в гнилые болота и отдал на растерзание лесовикам с белой кожей и светлыми глазами? — думал Гурцат, лишь краем уха прислушиваясь к разговорам Большого Круга, сводившимся к одному — война кончена, хаган нам теперь не нужен, а коли вновь появится опасность, тогда и будем решать. — Меорэ пришли, но они пришли не только к нам, в Степь. Нашествие затронуло и земли Саккарема, и людей с полуночи. Начался водоворот, будто на весенней реке возле гор. Одни племена сгоняют с насиженных мест другие, особенно там, где кончается Степь и начинаются леса. Третьи выходят в Степь и пытаются жить за счет грабежей дальних, маленьких улусов и кюрийенов… Грозит беда, и никто не хочет этого понять\".

— Хош! — Гурцат неожиданно для своих гостей хлопнул себя ладонью по колену и повторил: — Довольно!

— Ты знаешь наши слова и мысли, — проскрипел Эртай, старейший из старейших. — Скажи, зачем нужен поход в полуденные земли? К чему мне и другим ханам отдавать тебе своих воинов?

Гости замолчали. Все-таки Гурцат пока оставался избранным ими хаганом и его слово могло многое изменить.

— Под моей рукой, — как всегда, медленно и тихо начал Гурцат, убедившись, что все одиннадцать пар глаз смотрят на него, — три тумена. Тридцать тысяч лучших воителей…

В Кругу прошел ропот. Как же, разве воины хагийнов, шайбани или киренов хуже, чем его псы? Или Гурцат намеренно собрался оскорбить вождей?

— Молчите. — Хаган дождался, пока гости успокоятся. — Скажу так: из трех туменов лишь четверть принадлежит к моему роду. Кем являются остальные, вы знаете?

— Знаем, — почти прошептал Эртай. — Эти трусы, вместо того чтобы умереть защищаясь, прибежали к тебе за помощью…

— Неправда, — покачал головой Гурцат. — Скажи, Эртай, разве люди твоего кюрийена, стоящего глубоко в Степи, смогли бы выдержать натиск незваных гостей? Разве твое племя оборонило бы себя?

Старик промолчал. В узких щелочках его глаз читалось одно упрямство. Какое дело Эртаю, главе рода хагийнов, до каких-то побережных становищ?

Гурцат продолжил:

— Я могу лишь благодарить заоблачных богов за то, что они вразумили вождей Большого Круга и заставили их объединиться против общей опасности. Мы потеряли часть земель, большинство моих воинов теперь изгнанники, не способные кормить сами себя и оставшихся в живых родичей. Что скажут вожди, если тумены поднимутся и пойдут на вас войной? Вот ты, Худжирт-хан, сказал, будто год будет урожайным. Для твоего улуса — будет. Но не для моего. Как мне на своих землях кормить триста сотен воинов и двадцать тысяч их женщин, старцев и детей?

Беловолосый чужеземец, не произнесший пока ни слова, едва заметно пошевелился. Видимо, это означало, что он одобряет слова хагана.

— Ты сам принял их под свою опеку! — ответил толстяк. — И ты не прав. Степняк-мергейт никогда не поднимет меч на сородича. Пусть таковой и происходит из другого кюрийена.

— Хочешь пойти и взять силой земли Саккарема — иди, — воскликнул Борохойн-батор. — Но без нас! Кто сказал, будто держит раскрытую ладонь над тремя туменами? Пусть эти тумены принесут тебе Саккарем на золотом блюде!

Некоторые вожди Круга засмеялись. Каждый понимал, что взять могучий Саккарем тридцатью тысячами воинов, пусть и лучших, невозможно. Шад, сидящий на золотом троне в Мельсине, невероятно силен. Когда два года назад, в разгар нашествия меорэ, дошли вести с полудня о том, как непобедимая конница шада сбросила обратно в море пришельцев, все вожди Степи хлопнули себя по колену и сказали: \"Хош! — Хорошо!\" Настоящих воинов следует уважать.

Гурцату больше не верили. Вначале, сказав слово, открывшее Большой Круг, хаган попытался добиться желаемого своей властью, коей его наделили три весны назад эти же самые вожди.

Ему ответили:

— Золотого Сокола Степи избранному вождю дарует Круг. И Круг его может забрать обратно. Это была не скрытая ничем угроза. Золотой Сокол уже многие века хранился в скрытом от всех капище в горах, бессменно охраняемый шаманами. Сей знак высшей власти над Степью вручался вождю, который в момент великой опасности имел достаточно мудрости, чтобы объединить рассеянные племена мергейтов и повести их за собой. Ныне Золотой Сокол украшал древко знамени Гурцата. Хаган не собирался расставаться с ним. Ибо только он один (да немногие приближенные) понимал, что беда не минула Степь, а лишь затаилась на недолгое время.

Перед Большим Кругом Гурцат встретил первую волну недоверия. Теперь следовала вторая, еще более ожесточенная.

Чхон Чжихе

Запрет на браки в Чосоне. Том 1

Chun Ji hye

THE FORBIDDEN MARRIAGE (BOOK 1)



Copyright © 2020 by Chun Ji hye

This edition is published by arrangement with CO.MINT INC.



Russian Translation Copyright © 2024 by EKSMO

Перевод с корейского Аделии Зубаревой



Cover illustrations by HYE KANG

Cover design by Anastasia Zinina



Во внутреннем оформлении использованы иллюстрации:

© Gaulois_s, Lucky Image / Shutterstock.com

Используется по лицензии от Shutterstock.com



© Зубарева А., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке. Издательство «Эксмо», 2024



ЭТО ВЫМЫШЛЕННАЯ ИСТОРИЯ, ДЕЙСТВИЕ КОТОРОЙ ПРОИСХОДИТ В ЭПОХУ ДИНАСТИИ ЧОСОН; ЛЮБОЕ СХОДСТВО С РЕАЛЬНЫМИ ИСТОРИЧЕСКИМИ ФИГУРАМИ И СОБЫТИЯМИ НОСИТ СЛУЧАЙНЫЙ ХАРАКТЕР.

Глава 1

Что произойдет, если в государстве Чосон на семь лет запретят любить?



– Что, по-вашему, произойдет, если в государстве Чосон на семь лет запретят любить?

После слов старика-предсказателя по имени Кэи, который сидел в конце рыночной площади, собравшиеся вокруг него юноши и девушки дружно ахнули.

– Что вы будете делать, если следующие семь лет в Чосоне будет запрещено связывать себя узами брака?

Слушатели удивленно замерли, и удивление их было понятно. Сейчас, в эпоху Чосон, мальчикам и девочкам старше семи запрещалось даже сидеть рядом и было совершенно немыслимо, чтобы мужчина и женщина встречались или держались за руки до брака. Как он сказал? Следующие семь лет в Чосоне будет запрещено связывать себя узами брака? Это приведет к тому, что между неженатыми мужчинами и незамужними женщинами вырастет стена, которую ни разрушить, ни преодолеть!

– Боже правый, уважаемый господин предсказатель! Ваши слова как гром среди ясного неба!

Лица собравшихся юношей побледнели как полотно. Одного вида женских туфель, выглядывающих из-под платья, было достаточно, чтобы их тела сгорали от желания! От одной только мысли о том, чтобы пересчитать слои нижних юбок, закипала кровь! А теперь им говорят, что следующие семь лет они не смогут жениться? Нет, этого не может быть!

– Что за нелепицы, уважаемый господин предсказатель!

Лица собравшихся девушек покраснели, как свекла. Прыгать на подкидной доске нольттвиги[1] как одержимая, только чтобы мельком увидеть за забором мужчин, или всем на потеху качаться на качелях на пронизывающем ветру можно денек-другой, не больше. А теперь им говорят, что следующие семь лет они не смогут выйти замуж? Нет, этого просто не может быть!

– Что за нелепость! Прекратите!

Присутствующие возмущались, с негодованием закатывали глаза, однако взгляд старца Кэи не дрогнул. Кэи был известен как лучший предсказатель и сводник в Ханьяне[2], способный с поразительной точностью подбирать пары. Он шутит! Да, наверняка! Следующие семь лет в Чосоне будет запрещено связывать себя узами брака?! В это пророчество никто не хотел верить.



Сегодня на рыночной площади Ханьяна чувствовалось необычайное оживление. В узеньких проходах кипела жизнь. Внезапно в одном из уголков рынка поднялся переполох: появились оголенные по пояс лесорубы, которым едва ли исполнилось восемнадцать. Каждый нес на плече по бревну. Сильные мышцы перекатывались под кожей, словно волны, а по лбу катился пот. Неожиданное появление этих суровых полуобнаженных юношей вызвало у присутствующих на рыночной площади женщин восхищенные возгласы. Однако открыто глазеть было непозволительно. Одна женщина с покрытой головой[3] сделала вид, что выбирает бронзовое зеркальце, и украдкой разглядывала их мускулистые плечи. Какие движения, какая грация! Другая женщина притворилась, что уронила янтарный кулон норигэ[4], и наклонилась, рассматривая юношей с головы до ног. Но на этом все. Женщины ничего больше не могли сделать, как бы суровые лесорубы ни источали свое животное очарование. С сожалением проводив их взглядами, женщины обнаруживали, что оставшиеся на рыночной площади мужчины – от бородатых ученых до странствующих торговцев, кузнецов и даже монахов – призывно поглядывают на них, словно спрашивая: «А что насчет меня?» От одних женщины поспешно отворачивались, на других неуверенно смотрели в ответ. Взгляды переплетались как паутина. Даже в благопристойном Чосоне невозможно было скрыть желания мужчин и женщин. Напротив, чем больше они пытались, тем сильнее чувства разгорались, готовые вырваться наружу. Возьмем, к примеру, этого торговца – он поймал соблазнительный взгляд одной из женщин и, не в силах больше сопротивляться, готов был схватить ее за запястье!

В следующую секунду мимо стремительно пронеслась девушка, которая ловким движением рассекла паутину любви и вожделения. Бодрые пружинистые шаги не имели ничего общего со сдержанной походкой воспитанных девушек благородного происхождения. Она шла так порывисто, что, казалось, юбка у нее на голове[5] вот-вот соскользнет. Следовавшая за ней служанка Эволь беспокойно попросила:

– Госпожа, помедленнее, прошу вас!

Не успела она договорить, как ветер от колес стремительно несущейся повозки заставил юбку юной госпожи слететь. Показавшееся лицо было свежим и нежным, будто только что сорванный персик. Лучезарная улыбка освещала все вокруг, как солнечный свет. Однако в этой улыбке угадывался острый ум. Казалось, во всем Чосоне нет другой молодой госпожи, которая была бы столь же сильна духом и решительна.

Девушку, что оказалась не в силах скрыть свое трепетное волнение, звали Е Хёнсон и была она старшей дочерью достопочтенного Е Хёнхо. Пока служанка торопливо поднимала упавшую юбку, чтобы прикрыть госпоже лицо, Хёнсон заметила старика-предсказателя, сидящего в углу рыночной площади. Глаза ее заблестели от любопытства.

– Ух ты! Этот господин выглядит очень необычно, правда?

Словно зачарованная, Хёнсон, шагнула к старцу Кэи. Он не был ни женщиной, ни мужчиной. Наличие бороды явно указывало на то, что он мужчина, однако изящная манера заправлять упавшие волосы за уши казалась явно женской. Неужели это пудра у него на щеках? Неужели румяна на губах? Было невозможно сказать, какого пола этот человек, – и все же вместо того, чтобы вызывать отвращение, странный старец излучал необъяснимое обаяние и теплоту, как родная бабушка. Когда прохожие спрашивали, кто он такой, то слышали в ответ: это Кэи, чье имя имеет значение «открытое ухо», лучший предсказатель в столице, известный своей готовностью выслушать любого. Собравшихся вокруг юношей и девушек интересовало только одно.

– Уважаемый господин Кэи, скажите, когда я встречу свою настоящую любовь и выйду замуж?

Действительно, нужно найти тутовое дерево, чтобы собрать шелковицу, и только после свадьбы мужчина и женщина могут соединиться. Потому и возникает вопрос: когда ждать свадьбу? В мире, где браки заключают родители с обеих сторон, было бы странно думать, что желания их детей имеют значение. У юношей и девушек нет возможности успокоить свои томящиеся сердца.

– В очередь, становитесь в очередь!

Удивленная серьезностью собравшихся, Хёнсон не смогла удержаться от смешка. Решительно отодвинув ее в сторону, тучная женщина протиснулась вперед и спросила:

– Когда я встречу суженого? В ночь зимнего солнцестояния я пошла в отхожее место, держа во рту нож. Я молилась, чтобы на лезвии отразилось лицо моего будущего мужа, но никого не увидела!

С первого взгляда было ясно, что эта женщина отчаянно желает выйти замуж.

– Хммм, ваш живот… не беременны ли вы?

– От кого бы мне забеременеть! Нелепица! У нас недостаточно зерна, которое можно отдать в качестве приданого, поэтому я осталась старой девой!

– Похоже, все зерно в вашем доме припасено исключительно для вас.

Под смех окружающих Кэи внимательно изучил ее лицо и продолжил:

– Вам лучше всего подойдет мужчина с элементом дерева!

– Где мне найти мужчину с элементом дерева?

– Отправляйтесь на северо-запад от дома.

– На северо-запад? Вы, должно быть, шутите! Там одни горы! Где я найду там мужчину? – возмутилась женщина.

Хёнсон сверкнула глазами и сказала:

– Ваш дом, случайно, находится не на горной тропинке?

– А вы откуда знаете?

– Я почувствовала исходящий от вас аромат азалий, которые, как говорят, цветут только на той тропинке.

– Правда? Неужели я пахну азалиями? – переспросила женщина. Несколько секунд назад она была злой, как попавший в капкан кабан, но теперь покраснела и застенчиво за-улыбалась, словно поросенок, катающийся в цветочном саду.

– Должно быть, вы с раннего детства гасили по ночам все огни в доме, боясь, что нагрянут волки. Но в тех горах нет ни волков, ни тигров. Таких зверей там нет!

Хёнсон удалось заинтересовать присутствующих, и теперь те внимательно ловили каждое ее слово.

– Однако есть люди, похожие на зверей!

Ах, те самые лесорубы, которые недавно устроили переполох на рыночной площади?

– Когда они теряются в горах, то дрожат, словно птенчики! Представьте, каким спасением им покажется освещенный дом! А какой неземной покажется девушка, если предложит им кувшин воды, чтобы утолить жажду? Настоящей феей…

Ах, остаться ночью наедине с мужчиной-зверем…

Все были поражены хитрым, но простым ответом знатной дамы.

– Настоящей феей, говорите?..

– Все остальное – в ваших руках. Решите ли вы помассировать его уставшие плечи или подать горячую еду, а потом, возможно, заняться… другими делами. Не мне вас учить. В конце концов, я редко покидаю внутренние покои[6].

Услышав это, женщина расцвела.

– Уж я-то не буду сидеть сложа руки! Сегодня же скуплю все свечи и фонари, что есть на рынке, и зажгу у себя дома!

Поблагодарив Хёнсон, женщина радостно убежала.

Кэи тем временем чувствовал себя глупо. Из-за решительных действий этой юной особы его репутация лучшего сводника оказалась под угрозой. А вдруг его обойдут? Пока люди расхваливали молодую госпожу, Кэи, преисполненный ревности, подобно Чан Ноксу[7], молвил:

– Что, по-вашему, произойдет, если в государстве Чосон на семь лет запретят любить?

Собравшиеся вокруг дружно ахнули.

– Что вы будете делать, если следующие семь лет в Чосоне будет запрещено связывать себя узами брака?

Среди испуганного ропота толпы раздался звонкий голос Хёнсон:

– Что вы такое говорите, господин сводник!

Ее глаза сверкнули.

– Моя свадьба назначена на следующую неделю! Я собираюсь выйти замуж за выдающегося господина из обеспеченной семьи, если, конечно, не наступит конец света! Хотите сказать, что мое почти свершившееся замужество может каким-то образом сорваться?

Кэи твердо встретил взгляд девушки.

– Что находится в свертке, который держит ваша служанка?

– Вы же предсказатель, вы и скажите! – с вызовом ответила Хёнсон.

– Разве не красивые башмачки с цветочным узором, которые вы, молодая госпожа, собираетесь надеть на свадьбу?

Когда служанка по имени Эволь нерешительно развернула сверток, все вокруг увидели, что сводник-предсказатель прав.

Хёнсон вздрогнула.

– Какими красивыми бы ни были эти башмачки, вы не переступите в них порог мужниного дома. Вам следует немедленно вернуть их обратно. А лучше отдайте их мне.

– Ни за что! Вы хоть представляете, как долго я их выбирала? Если вы предсказатель, то скажите, кто мой будущий супруг!

Кэи фыркнул:

– За кого вы меня принимаете? О, ивовые листья, текущие в деревенском ручье! Разве вы не собираетесь заключить брак с молодым господином из дома с ивами?

А? Это было правдой! Первый сын уважаемого Ли Чонхака, Ли Синвон, действительно был молодым господином из дома с ивами. По выражению лица Хёнсон все догадались, что предсказатель сказал правду.

– Думаете, я не вижу, что красная нить, обвязанная вокруг вашего мизинца, тянется через ручей? Однако она вот-вот оборвется. Эта нить не продержится дольше недели. Судьба вас разведет, и трудно сказать, доведется ли вам встретиться вновь.

Пораженная услышанным, Хёнсон застыла.

– Если вы поведаете мне дату своего рождения, я смогу предсказать весь ваш жизненный путь.

– Матушка строго наказала мне не раскрывать дату своего рождения кому попало.

– Какая удобная отговорка!

Противостояние между благородной дамой и стариком Кэи, казалось, закончилось победой последнего.

– Пф! – презрительно фыркнула Хёнсон. – Семилетний запрет на браки? Глупости. Я во что бы то ни стало выйду замуж на следующей неделе! Сами увидите!

С этими словами Хёнсон развернулась и нерешительно направилась прочь.

– Госпожа, не надевайте эти башмачки с цветочным узором! – крикнул ей вслед Кэи.

После ухода Хёнсон воцарилась тишина, а потом ошеломленная толпа завалила Кэи вопросами.

– Значит, никому из нас не суждено вступить в брак? Почему? Что это значит?

– Ни о чем не спрашивайте. Опасно задавать слишком много вопросов!

Даже после того как Кэи, тихонько посмеиваясь, неторопливо собрал свои книги и направился прочь, ропот людей не утихал. Запрет на брак… Одна женщина глубоко задумалась, потом ударила себя по голове и воскликнула:

– Неужели королевский дворец собирается издать указ о безбрачии?

Указ о безбрачии? Как правило, указ о безбрачии издавался во время выбора наследной принцессы. В этот период девушкам в возрасте от тринадцати до восемнадцати лет запрещалось выходить замуж, причем это касалось не только девушек благородного происхождения, но и простолюдинок. Бывали случаи, когда чиновники, зная о готовящемся указе, спешили выдать замуж своих дочерей за ночь до его вступления в силу, но их ловили, снимали с должности и наказывали. Раз девушки на выданье не могли выйти замуж, то и юноши, конечно же, не могли жениться. Чем дольше длился запрет на вступление в брак, тем больше страданий он вызывал у мужчин. Невозможно было представить, чтобы король женился на всех женщинах страны, поэтому всеобщий запрет на браки казался абсурдным. Как бы ни было важно для поданных тщательно выбирать королеву, для них это был всего лишь драконовский закон. Тем не менее это правовая традиция, пришедшая из Китая, и династия Чосон не имела другого выбора, кроме как следовать ей.

– Какая чушь! – возразил кто-то. – Наследный принц и принцесса неразлучны как утки-мандаринки[8]. Указ о запрете на брак будет означать, что с наследной принцессой что-то случилось!

– Верно-верно! Говорить так, будто наследной принцессы не существует, – само по себе предательство. Будьте осторожны в своих словах!