— Как-то… — Гейдрих закатил глаза. — Как-то получается, да. При этом захлебываясь в сознании собственных очень невеликих достоинств. Я участвовал в разработке плана колонизации Восточных земель, в теории он должен частично претворяться в жизнь. По крайней мере, в районах Винницы, Каменец-Подольска и Житомира, где сейчас обитают около пяти с половиной миллионов коренных жителей… Согласно принятым решениям нежелательные в расовом отношении элементы должны быть переселены на восток, за Урал и замещены немецким населением. Ваше мнение, это выполнимо в настоящих условиях?
— Конечно же нет! — не раздумывая ответил я.
— А Розенберг и его теплая компания по-прежнему носятся с идеей начать колонизацию перечисленных областей. Немедленно. Крым еще, но это маловажные детали… Предположим, около двадцати пяти процентов украинцев подлежат германизации. Спрашивается: куда девать остальных? Четыре с лишним миллиона человек?
— К чему вы ведете, обергруппенфюрер?
— К той самой «грязи», которую необходимо побыстрее начать выметать. Не торопитесь, господин Шпеер, объяснения последуют. Хорошо, пускай часть населения Украины можно отправить в Германию в качестве неквалифицированной рабочей силы, что и делается — о вопросе остарбайтеров вы осведомлены не хуже меня. Но это капля в море! Министерство по делам Восточных территорий настаивает: вопрос надо решать, график срывается, план по переселению этнических немцев выполнен на четыре процента. Почему так мало? А потому что жить здесь нельзя, смотрим пункт об отсутствии нормальной экономической деятельности. Дефицит электроэнергии, нет хороших дорог, обслуживание сельскохозяйственной техники в лучшем случае затруднительно, а по факту нереально, в лесах бандиты. Кто сюда поедет?
— Никто, как ни пугай грозными приказами, — согласился я. — Тем более что отправить местных жителей «за Урал» вообще не представляется возможным. Мы пока даже не сумели выгнать русских за Волгу!
— Прекрасно, — согласился глава РСХА. — Начали осознавать глубину проблемы? Кох, к примеру, осознал давно и, в отличие от своего коллеги в Минске гауляйтера Вильгельма Кубе, взялся за дело рьяно. На второй год войны у Кубе хватило ума приостановить «восточную политику», отчего Гиммлер считает его чуть ли не гуманистом.
— Что означает «рьяно»? — я по-прежнему не догадывался, в чем смысл откровений Гейдриха. О происходящих на Востоке жестокостях я был наслышан, в частности от Йозефа Геббельса, убежденного, что крайне суровый курс, проводимый на оккупированных землях, невероятно вредит целям пропаганды, разлагает войска и способствует усилению партизан: Правобережная Украина прошлой осенью о большевистском подполье и не слышала, а год спустя леса западнее Днепра представляют нешуточную опасность!
— Население одного только Киева сократилось в три с лишним раза по сравнению с довоенным, оценивавшимся нами в девятьсот с небольшим тысяч. Большевики эвакуировали около трехсот тридцати тысяч человек, перепись населения, проведенная германскими властями в апреле этого года, указывает на триста пятьдесят две тысячи, это подтверждено документально. На работу в Германию, по данным на 1 сентября, отправлено примерно пятьдесят. Итого семьсот тридцать, с допущениями в большую или меньшую сторону. Куда пропали сто семьдесят тысяч?
— Ну-у… — протянул я. — Естественная убыль, многие могли уехать в деревни, где сытнее, чем в городе, погибли во время боев, полицейские репрессии против коммунистов и пособников.
— Хорошо, списываем еще двадцать, не более, — согласился Гейдрих. — Остается сто пятьдесят, которые никак не оправдаешь «естественной убылью». Хотите знать, где они?
— Не уверен, — после паузы сказал я, начав осознавать, о чем толкует собеседник. Тихие разговоры в Берлине ходили, но я полагал слухи преувеличенными и недостоверными.
— Эрих Кох отличный исполнитель, — обергруппенфюрер встал, подошел к рабочему столу, извлек из верхнего ящика стопку фотографий и машинописные бумаги. Вернулся. — Талант исполнителя состоит в том, чтобы реализовывать предписанное, а то и невысказанное, но желаемое начальством, на практике. При этом ничуть не задумываясь. Никаких эмоций, рефлексии и мыслей о последствиях. У рейхскомиссара это получается безупречно. Где потерявшиеся сто пятьдесят тысяч человек из общего населения Киева? Вот здесь…
Он остановился справа от моего кресла и аккуратно выложил на столик первую карточку. За ней вторую. Третью.
— …И здесь. И еще вот здесь. Вот тут тоже. Снимать экзекуции и их результаты категорически запрещено, но многие нарушают приказ, приходится конфисковывать фотографии и пленки…
— Прекратите, — взмолился я. Под грудиной сжался мерзкий тошнотный комок. — Что это за ужас?
— Это часть масштабнейшего государственного проекта, за реализацию которого в значительной мере отвечаю и я, господин рейхсминистр, — ровным тоном ответил Гейдрих. — А по большому счету и вы, как член правительства Рейха. Помните, что я пять минут назад говорил о проблеме восточной колонизации? Она решается и такими методами, что уж скрывать. Теперь вспомним выкладки доктора Тодта, Яльмара Шахта, ваши собственные умозаключения… Что произойдет с нами всеми, окажись война проиграна? А она проиграна, Шпеер, будем честны хотя бы перед самими собой.
— Повесят, и я сочту это самым благополучным исходом, — мой голос дрожал. — Но… Кто? Кто приказал вытворять такое?! Самодеятельность Коха? Не верю! Вы только что произнесли — «исполнитель»!
— Исполнитель, — Гейдрих медленно склонил голову. — Как и я, как и многие. Не изображайте святую невинность, вы отлично знаете, без чьей санкции в нашей удивительной стране не происходит ничего. Санкция есть.
— Это же… Невозможно! Да, я осведомлен о «Приказе о комиссарах», однако большевики идейные и вооруженные противники! Но гражданское население? На снимках именно гражданские! Женщины! С детьми!
— Не только, — обергруппенфюрер говорил с невозможным, запредельным спокойствием. — Отдельные категории военнопленных. Все без исключения неработоспособные евреи, политически неблагонадежные элементы. Долго перечислять. Извините, мне необходимо отлучиться на четверть часа, можете пока изучить отчетность по подразделениям СС на Украине, внимательно посмотрите фотографии, — их в пачке около пятидесяти, — а уж потом… Потом приступим к самой важной части разговора.
Рейнхард Гейдрих чеканным, будто на плацу, шагом двинулся в выходу из кабинета. Перед тем как открыть дверь в секретарскую, оглянулся и сказал будто невзначай:
— Кстати. Окажись вы волею случая главой кабинета министров, кого назначили бы на ключевые посты? Подумайте. Только умоляю, никаких дилетантов!
* * *
…Украина, Шталаг 339, Киев-Дарница. 68 тысяч, в основном военнопленные.
Тоже Киев, концентрационный лагерь Сырец. 19 тысяч, евреи и прочие гражданские.
Особый полигон Weiberschlucht, Киев. Исходно в ведении айнзатцгруппы С, приданной группе армий «Юг», в настоящий момент подчинен киевскому СД. 127 тысяч по состоянию на август 1942, спецмероприятия продолжаются.
Богдановка, под румынской юрисдикцией. 55 тысяч, гражданские.
Шталаг 325, Лемберг. Сателлитные лагеря еще в шести населенных пунктах. В общей сложности 140 тысяч; военнопленные, гражданские.
…Отчетность налажена безупречно. Колонки, графы, имена ответственных, порядковые и итоговые цифры, архивные регистрационные номера, печати. Аналогичные сводки я получаю ежедневно: танки, артиллерийские орудия по категориям, боеприпасы, вспомогательная техника. Да только здесь речь идет совсем об ином.
Попомнишь тут недовольство Геббельса «эксцессами на Востоке». Эксцессами. Государственным проектом, как сказал Гейдрих, и почему-то мне кажется, что обергруппенфюрер не лукавил: это не частная инициатива осткомиссаров, размах чересчур велик.
Вероятно, Рейнхард Гейдрих подозревал, что я обвиню его в подлоге документальных свидетельств. Какой вменяемый и здравомыслящий человек поверит в намеренное и систематическое уничтожение сотен тысяч человек, проводимое германской администрацией с самого начала Восточной кампании? Часть бумаг датирована сентябрем — октябрем 1941 года, сразу после взятия Киева. Вот и приложена кипа фотографий, подделать которые невозможно. Многие с поясняющими надписями на обороте, от чтения которых меня прошибал ледяной пот.
Господи боже. Если узнают на Западе… Отдельные сведения наверняка просачиваются и к большевистскому руководству, недаром в последнее время на радио зачастили опровержения «лживой красной пропаганды» и красочные рассказы о зверствах коммунистов.
— Насмотрелись? — я вздрогнул. Гейдрих вошел незаметно. — Что-нибудь скажете?
— Нет. Сказать нечего.
— Очень зря. Я вам показал вершину айсберга, а ведь еще есть Польша, Бессарабия, Прибалтика. Глава Рейхскомиссариата Остланд Генрих Лозе докладывает, что прибалты отлично справляются и без непосредственного участия германских подразделений. Эстония, допустим, благодаря поощряемым инициативам местного населения сейчас вообще свободна от евреев. И не спрашивайте меня, куда они подевались. Совершенно точно не переселены за Урал… Судя по выражению вашего лица, новость не из приятных? Тем не менее вы не протестуете, не требуете немедленного разбирательства и наказания виновных, как поступил бы на вашем месте любой неосведомленный. Отчего?
— Вы же сами сказали, есть санкция, — хрипло сказал я. — Бессмысленно.
— Всегда знал, что вы очень умный человек, — обергруппенфюрер забрал бумаги и фотографии, вновь отправив их в стол. Щелкнул замочком. — Давайте я расширю ваш кругозор. Собственно, в Киеве я контролирую несколько иную и крайне важную операцию. Директиву о проведении «Спецакции 1005» я издал еще полгода назад, в марте, а с конца мая она начала активно проводиться в жизнь под моим личным руководством… Не буду вдаваться в ненужные подробности: если в двух словах, подразумевается эксгумация тел, их сожжение и последующее погребение пепла. Объем работы, как вы догадываетесь, немалый, а оправдание «Спецакции 1005» более чем правдоподобное — подготовка освобожденных территорий для колонизации.
— Вдруг какой-нибудь фермер-переселенец из Шлезвига однажды наткнется на яму с десятком-другим тысяч трупов и поднимет шум?
— Повторяю: правдоподобное оправдание, которому поверили все, включая рейхсфюрера Гиммлера. Настоящая цель несколько сложнее. Вы не особенно удивитесь, если я скажу, что хочу жить? Долго. У меня семья.
— А это-то здесь при чем?! — едва ли не со стоном сказал я. — Мы имеем геноцид в России и неимоверное количество жертв! Помните, как после Великой войны союзники хотели засудить за военные преступления Вильгельма Гогенцоллерна и его приближенных? Только благодаря королеве Нидерландов Вильгельмине Оранской его не выдали французам! Очень сомневаюсь, что вы, я или Гиммлер найдем убежище в Голландии, подобно бывшему кайзеру! После… После этого!
— Успокойтесь и дослушайте! — прикрикнул Гейдрих. — Понимаю ваши чувства, но сейчас нет времени на эмоции. Итак. Я хочу жить. Вы тоже, все-таки пятеро детей. Равно и многие другие, осознающие, что кризис Германской империи на пике, и если тотчас же, немедля, не принять самых радикальных мер, мы окажемся на короткой дороге в никуда. В ничто, в пропасть, из которой уже не выберемся. Версальский договор покажется манной небесной…
— У вас есть конкретные предложения? — я наконец взял себя в руки. — Этот странный вопрос о предположительном составе кабинета… Такие решения принимает фюрер!
— Фюрер, — эхом повторил Гейдрих. — Мы давали ему личную присягу, верно? «Я клянусь тебе, Адольф Гитлер, как фюреру и как канцлеру Рейха, в верности и смелости…» Присягу можно и нужно трактовать так: в сложившихся условиях нам должно хватить верности и смелости спасти фюрера.
Молчание. Мне дали время осмыслить последнюю фразу. Толкование в контексте действительно получается донельзя широким.
— Временное отстранение от непосредственного руководства, — вкрадчиво сказал Рейнхард Гейдрих, выждав минуту. — Подчеркиваю, временное. Изоляция. Попутно убрать всех, кто оказывает на него неблагоприятное влияние. Начать мгновенно и жестко ломать устоявшуюся систему. Чистка партийного аппарата в стиле Сталина, беспощадная и решительная, нам есть чему поучиться у лидера большевиков. Дать армии возможность вести войну без вмешательства… Скажем так, без вмешательства политиков: достаточно четко определить цели, которых мы хотим достигнуть в войне, но без фантазий наподобие прорыва в Персию через Кавказ. Вот конкретные предложения.
— Вы не шутите? — я непроизвольно охнул. — Это государственная измена в дистиллированном виде!
— Неправда. Это выполнение присяги… Доктор Шпеер, я вас не неволю. Если угодно, я прямо сейчас прикажу Вагницу отвезти вас на аэродром. Отдам документы и фотографии, чтобы вы предъявили их фюреру и попросили объяснений. Если объяснения вас удовлетворят, расскажите о моем вероломстве, и мы больше никогда не увидимся. Мое дело будет рассматривать не Народный трибунал, а Высший суд СС, вас не привлекут к очным ставкам в качестве свидетеля обвинения, там своя кухня… Согласны?
— Не согласен, — отрекся я. — Мать с отцом воспитали меня в дореволюционных традициях, и я испытываю отвращение к доносительству. Даже в самых благих целях. Я не уйду, пока не получу внятных разъяснений!
— Извольте, — обергруппенфюрер сцепил пальцы замком, опершись на них подбородком и поставив локти на столешницу. — В Вермахте существует заговор. Настоящий заговор против Адольфа Гитлера. Имена называть не стану, это второстепенно. Армейская оппозиция действующему режиму существовала всегда, но оставалась сравнительно безобидной: глухое ворчание в среде офицерской элиты, осуждение партийных бюрократов и чрезмерного усиления СС как альтернативного вермахту вооруженного формирования и так далее. Большинство недовольных сдерживает присяга, однако есть и радикалы, готовые действовать. Добавочно, поддержка такого рода настроений в Министерстве иностранных дел, Министерстве экономики, среди промышленников, отлично знающих, каковы перспективы… Эту информацию до сегодняшнего дня я держал исключительно для себя, не отправляя выше: зачем? Вы первый. Нет, второй посвященный. После Константина фон Нейрата, формально моего непосредственного начальника по протекторату Богемия и Моравия.
— …Готовились однажды выступить в качестве спасителя отчизны? — съязвил я. — Раскрыть подготовку к мятежу в подходящий момент?
— В том числе, — преспокойно согласился Гейдрих. — Это вопрос политики. Но после событий под Москвой я подумал, что энергию армейских оппозиционеров следовало бы направить в нужную сторону и их руками спасти Германию, при этом оставаясь в тени.
— Удобно, — я откинулся на спинку кресла и покачал головой. — При неудаче заговора виновниками оказываются военные, при успехе — вы выходите на одну из первых ролей в государстве. Позвольте узнать, а кем вы себя видите в последнем случае?
— Э-э… — мне показалось, что Гейдрих чуть заметно улыбнулся. — Рейхсфюрером, не более. Я честолюбив в меру. При том, что структуру альгемайне-СС лучше всего будет ликвидировать как бесполезную и потенциально опасную в новых условиях. Важнейшие подразделения выделим в отдельные ведомства, а остальных разгоним. Оставим только Ваффен-СС, боевые части. Это пока лишь предварительные наметки, не более.
— Хорошо. А кем вы видите меня в данной схеме?
— То есть как — кем? — обергруппенфюрер не мигая посмотрел мне в глаза. — Канцлером Германии. При ваших-то изумительных организаторских способностях и небанальном мышлении!
— Канцлером? — я потянул за воротничок рубашки. — Но… Как же фюрер?
— Фюрер останется фюрером. Символом. Кресло рейхспрезидента резервируется за ним.
— Декоративная должность рейхспрезидента, не способного принимать важные решения? A’la Пауль фон Гинденбург?
— Временно, — сказал Гейдрих. — Временно. Пока мы не наведем порядок, не избавимся от паразитической партийной прослойки и не отыщем способ прекратить войну с наименьшими для Германии потерями. Теперь готов выслушать ваши соображения, доктор Шпеер…
* * *
Адольфу Гитлеру я обязан всем — стремительной и успешной карьерой архитектора, возможностью проектировать и строить то, что хотелось, а не тратить время на скучнейшие частные заказы. Обязан триумфом «главного зодчего империи», чьи сооружения простоят столетиями — Цеппелинфельд, Конгрессхалле и стадион в Нюрнберге, «новая» рейхсканцелярия, множество незавершенных проектов, которые я хотел бы увидеть оконченными еще при своей жизни. Наконец, благодаря фюреру я стал одним из первых лиц государства, ответственным за его будущее и будущее народа Германии.
Будущее, сейчас находящееся под угрозой, — этот неоспоримый и печальный факт за последние месяцы я осознал, вероятно, куда глубже Фрица Тодта, начавшего бить тревогу одним из первых.
Выбор невелик: оставить всё как есть, продолжать ревностно исполнять свой долг, наблюдая при этом стремительный распад и зная, что все труды напрасны, или…
Или начать активно противодействовать.
Предательство? Да, все признаки измены налицо, но дальше терпеть просто невозможно. Не под силу. В конце концов, Гейдрих предложил не самый худший выход: фюрера на какое-то время изолируют в ставке, уберут таких одиозных личностей, как Мартин Борман, гауляйтер Лей или этот кошмарный Иоахим фон Риббентроп. «Ближний круг» предполагалось заменить полностью, не исключая Генриха Гиммлера — «Я не хочу больше считаться его мозгом, для мозга такое тело оскорбительно», с обычным мрачноватым юмором сказал обергруппенфюрер, намекая на обидное прозвище шефа «Четыре „Х“», «Ха-ха, Ха-ха».
Технические подробности задуманного остались для меня тайной, и я отлично понимаю Рейнхарда Гейдриха: случись, что министр Шпеер ринется в «Вервольф» с докладом об открывшемся плане мятежа, сам руководитель РСХА или успеет бесследно исчезнуть, или покончит с собой, чтобы прикрыть остальных. Но сам факт того, что Гейдрих мне доверился, говорит о многом.
Подозрений в намеренной провокации, как в Праге, у меня сейчас не возникло — я подсознательно чувствовал, что изложенное обергруппенфюрером чистейшая правда. И армейский комплот, равно и намеки на «обширные возможности» претворить этот план в жизнь во взаимодействии с «иными государственными структурами, где сильно недовольство происходящим». Главное — стремительность, умеренный цинизм, тщательно дозированная наглость и слаженность действий, которые придется умело направлять…
Политическая программа? Какие мелочи, доктор Шпеер, не о том думаете! Программу вам составит любой советник МИД, обученный красивому слогу, а Министерство пропаганды убедит нацию в том, что это единственно верный путь! Цель, цель, прежде всего видеть конечную цель и всеми силами стремиться к ней! Как промежуточная стадия, прекращение боевых действий хотя бы на одном из фронтов, предпочтительно Западном — подвигнуть Черчилля на такой шаг будет очень и очень непросто, но придется пойти на уступки, возможно, огромные. Будем решать по обстановке, доктор.
Прежде всего сам замысел не вызывает у вас отторжения?
— Это очень, очень серьёзно, — подумав, ответил я, принципиально решив не говорить «да» или «нет». — Одно скажу: вам придется найти другого канцлера. Такая должность не для меня. Исключено.
— Боитесь не справиться… — скорее утвердительно, чем вопросительно произнес Рейнхард Гейдрих. — Или испугались ответственности? Что ж, воля ваша. Ответственности бояться поздно, с сегодняшнего дня ход истории Рейха в том числе и в ваших руках… Так куда все-таки отправитесь завтра?
* * *
Я не стал возвращаться в ставку, следующим утром вылетев из Киева в Берлин.
Встретиться с фюрером, попытаться объяснить, донести настоящее положение дел, попробовать уговорить, я решил твердо.
Но не сейчас.
Не сейчас.
V. Ванзейская пастораль
30 октября — 4 ноября 1942 года.
Берлин
Я не раз задумывался над вопросом о «точке расхождения» — когда, когда Германия вступила на нынешний путь? Нет, это, безусловно, не 30 января 1933 года и не назначение Адольфа Гитлера рейхсканцлером вместо Курта фон Шлейхера. Канцлерство вождя НСДАП лишь следствие куда более глубоких и сложных процессов.
Истоки надо искать гораздо раньше, в «ревущих двадцатых» и послевоенных метаниях разочаровавшегося общества — разочаровавшегося буквально во всём, в революции, демократии (вернее, той уродливой форме государственного устройства, которая после 1918 года у нас почему-то называлась демократией), в политике как таковой, в девальвировавшихся ценностях: «Бог, Кайзер, Отечество»…
Бога, как гласили новые доктрины, нет или он слишком далеко, кайзер бросил свою страну на произвол судьбы, а сама страна барахталась в гнилостном болоте невиданного в истории национального унижения. Германия так и не поверила, что Антанта добилась победы на поле боя, и презирала политиков, заключивших 11 ноября перемирие — Эберт, Шейдеман, Грёнер и остальные навсегда остались в истории «ноябрьскими преступниками», и это вовсе не пропагандистский штамп.
Было потеряно больше, чем могла пережить нация: рухнула империя, земли отторгнуты, армия оболгана и уничтожена не в битве, а по прихоти политиков, поддавшихся иностранному нажиму, экономика в руинах.
В 1923 году мне исполнилось восемнадцать — как раз тот возраст, о котором очень метко сказал Франсуа Гизо, премьер правительства короля Луи-Филиппа Орлеанского: «Кто не республиканец в двадцать лет, у того нет сердца; кто республиканец после тридцати, у того нет головы». Сердца у меня, видимо, не было — в годы величайшего кризиса Веймарской республики я был далек от политики. Меня и братьев воспитывали в соответствии с буржуазной консервативной традицией, и, несмотря на революцию, мы считали, что власть и признанные авторитеты в обществе — от Бога.
Но были и другие. Наши сверстники, выходцы из приличных семей, жаждавшие изменить жизнь к лучшему (в соответствии со своими представлениями о «лучшем»), при этом абсолютно не представляя, как это сделать.
Главное — действие! Действие как самоцель.
Они-то первыми и нацепили алые банты коммунистов или нарукавные повязки НСДАП. А ведь было множество других радикальных течений и политических сект: организация «Консул», троцкистский «Ленинбунд», «Младогерманский орден», «Общество Туле», левая оппозиция коммунистам, правая оппозиция им же и так далее до бесконечности. Это не считая уймы сепаратистов: рейнский сепаратизм, баварский, силезский, отрицавшие саму идею веймарского федерализма! Казалось, еще немного — и мы вернемся к состоянию «лоскутного одеяла» германских княжеств добисмарковской эпохи, а Германия как общая родина всех немцев прекратит существование.
Но вот канцлером становится Густав Штреземан, ликвидировавший гиперинфляцию (отлично помню, как покупал почтовую марку за миллиард, чтобы отправить письмо матери из Карлсруэ в Мангейм), начинается стабилизация, и «ревущие» двадцатые за несколько лет неожиданно превращаются в «золотые» — это было подобно вспышке фейерверка, извержению Везувия. Всё изменилось как-то сразу, резко; исчезло ощущение безысходности, полуголодное существование большинства заместилось сравнительным достатком, хотя бедность и безработица среди низов сгладились лишь частично.
Когда многим больше не надо ежедневно думать о куске хлеба, возникают другие потребности.
Сказочный расцвет кинематографа, ставшего едва ли не основным предметом экспорта Германии — имена Марлен Дитрих, Эриха Поммера и Фридриха Мурнау гремят по всему миру, от красной России до Северо-Американских Штатов. Насыщенная театральная жизнь. Недели не обходилось без новой художественной выставки. Класс артистический, литературный, творческий процветал как никогда.
И начинал сначала втихомолку, а затем все более и более громко проявлять недовольство. Деньги появились, теперь захотелось вершить судьбы.
С осени 1925 года я начал учиться в Берлинском Техническом институте в Шарлоттенбурге. С умонастроениями столичного студенчества знакомился не понаслышке, сам иногда участвовал в дискуссиях, но без увлеченности.
«…Демократия превратилась в плутократию, — таков был основополагающий тезис. — Всепроникающая коррупция, безумные доходы малочисленной элиты, упадок нравов и морали, на каждом шагу предательство национальных интересов. Надо что-то делать!»
Началось бегство в сторону упрощения. Мой университетский профессор Генрих Тессенов однажды сказал: «…Мышление наших современников стало слишком уж сложным. Необразованный человек, какой-нибудь крестьянин, гораздо легче смог бы решить все проблемы, именно потому, что он еще не испорчен. Он также отыскал бы в себе силы для реализации своих простых идей».
Он пришел. Тот самый человек, способный найти простые решения сложных задач. Направивший идеализм молодежи, начавшей забывать тяжкие годы войны и послевоенного краха, по единственному радикальному направлению: достаточно устранить плутократию и коммунистическую угрозу, вернуть народу чувство собственного достоинства, и вот тогда-то…
Очень показателен тот факт, что моя мать, женщина «старой формации», вступила в НСДАП почти одновременно со мной, сохранив свой шаг в тайне как от отца, так и от меня — этот секрет раскрылся только в конце тридцатых. Каковы оправдания? Ровно те же, что и мои: жажда порядка, противостоящего хаосу, желание получить уверенность взамен всеобщей беспомощности и наконец-то завершить эпоху послереволюционной смуты не путем долгой и постепенной эволюции, а тотчас же.
Сейчас.
Как можно быстрее.
Решить сложное простым.
Хайль Гитлер!
* * *
— Вот что, господин Аппель, — я побарабанил пальцами по столу. — У меня к вам незначительная и сугубо приватная просьба.
— Весь внимание.
— Не могли бы вы завтра сопровождать меня на одно… мероприятие. Неофициальное. В половине десятого утра я за вами заеду. Если не ошибаюсь, вы живете на служебной квартире в Тиргартене?
— Рядом, господин министр. На Литтенштрассе.
— Значит, я верно запомнил. Спуститесь к парадному входу в указанное время, форма «Организации Тодта» не обязательна, штатский костюм. Оповещать кого-либо об этой поездке не следует, даже супругу. Особенно супругу.
— Как вам будет угодно, доктор Шпеер.
Юлиус Аппель, с июля 1942 года переведенный из Бремена в центральное управление ОТ в ранге айнзатцгруппенляйтера и моего заместителя, ничуть не изменился — те же гладко зачесанные назад темные волосы, непременные очки, снисходительный взгляд и спокойная уверенность человека, знающего себе цену.
Семью он тоже перевез в Берлин, пускай я и предлагал устроить жену и детей где-нибудь в провинции: столицу бомбили регулярно, хотя и не с такой интенсивностью, как северо-западные области Германии. Отказался, что само по себе вызывало уважение. А кроме того, Аппель был одним из редких сотрудников, кому я мог доверять полностью — после первых признаков если не опалы, то по меньшей мере серьезного недовольства фюрера отдельными моими действиями Дорш и Карл Заур начали устраивать за моей спиной мелкие козни, пока не доставлявшие особых хлопот. В том-то и дело, что «пока».
Со времен Макиавелли известно, что нет надежнее способа привязать к себе человека, чем его облагодетельствовать, одновременно давая понять, что он всем тебе обязан. В случае, если ты сам окажешься на краю пропасти, то неизбежно потянешь вслед и своих протеже. Принцип нехитрый, но действенный.
Тем более что Аппель пока не обзавелся в Берлине нужными связями и знакомствами, наоборот, многие завидуют его мгновенной карьере и пытаются подсидеть — доносы недоброжелателей я получаю регулярно, однако ничего существенного и предосудительного в них не нахожу: новый руководитель стройуправления не ворует, к подношениям от чиновников относится разборчиво, в тяге к роскоши не замечен.
Больше того, за две недавние командировки в Россию Юлиус Аппель отлично себя проявил — на Днепровской электростанции в Запорожье пущены новые турбины, строительство оборонительного рубежа по западному берегу Дона завершено успешно. Разумеется, лично айнзатцгруппенляйтер этими объектами исходно не занимался, но сумел добиться окончания работ в кратчайший срок и навести порядок в подразделениях ОТ на юго-востоке. Деловая хватка отличная, при необходимости способен без сантиментов отправить виновников задержек и неудовлетворительных показателей под трибунал, строг как к подчиненным, так и к самому себе.
Это меня полностью устраивает. Человек, не развращенный столичными интригами, способный, а прежде всего верный.
Вечером 30 октября я вызвал Аппеля к себе в кабинет — ничего особенного, спешный доклад, внимания не привлечет. У меня ежедневно бывает до полусотни чиновников министерства и «Организации Тодта», военные, служащие самых разных ведомств, инженеры. Журнал посещений я вести запретил, незачем плодить бессмысленные бумаги.
Завтра суббота, формально день нерабочий — в здании на Паризерплац останутся только оперативные дежурные и еще десятка два сотрудников, обеспечивающих непрерывную координацию между важнейшими промышленными объектами. Прочие, включая начальство, отдыхают: стараюсь беречь персонал, людям и так нелегко.
Несомненно, Юлиус Аппель предпочел бы провести день с семьей, но от моего предложения посетить некую важную встречу не отказался, пускай и имел полное право.
Что за встреча, с кем, по какому вопросу, не спросил. Это тоже свидетельствует о многом, ненужное любопытство ему чуждо.
— Может быть, по бокальчику амонтильядо? — предложил я. — Употребление алкоголя в служебном кабинете — это единственная привилегия, которую можно себе позволить, зная, что тебе не вынесут порицания. Согласны?
— От таких предложений не отказываются, — мимолетно улыбнулся Аппель. Снова замолчал, предполагая, что я сам расскажу всё необходимое.
Небогатый личный бар у меня располагался в левой тумбе стола. Там же хранились простые фужеры темно-синего стекла.
— Ваше здоровье, доктор, — провозгласил господин Аппель. Чинно пригубил. — Значит, половина десятого?
— Именно, — я решился. — Хочу сразу предупредить: мы должны будем увидеться с весьма влиятельными персонами, которых… Которых не устраивает положение, сложившееся в Германии. И способных решительными действиями предотвратить назревающий кризис.
— Понимаю, — без паузы ответил Аппель. — Могу я уточнить, насколько влиятельными?
— Уж точно не бюрократы средней руки, — сказал я, остерегаясь до времени упоминать персоналии. Неизвестно еще, как воспримет мой заместитель по «Организации Тодта» эдакую крамолу.
— Чего-то похожего следовало ожидать, — он едва заметно повел плечами. Выдержка изумительная. — Другое дело — методы. «Решительные методы» можно толковать очень пространно в самую разную сторону. Утопить страну в крови гражданской войны и как следствие потерпеть стремительное поражение в войне с внешним противником или остановиться на малом, выигрывая многое. Вы играете в шахматы? Мат ферзем на втором ходу партии по незащищенной диагонали. Но получается «Мат дурака» только в одном случае — если игрок-противник или очень неопытен, или очень невнимателен. А мне кажется, что дело обстоит совершенно иначе.
«Прекрасно соображает, — я постарался не подать виду, что слова Аппеля мне понравились. — Схватывает на лету, моментально уловил, о чем идет речь. И начал выстраивать комбинации».
— Самые опытные и внимательные шахматисты не раз попадали в аналогичную ловушку, — парировал я. — Важна базовая идея.
— Революция технократов? — хладнокровно осведомился мой выдвиженец. — Против охлократии романтиков?
— Ну знаете… — я ошеломленно выпрямился. — Как у вас это получается?
— Что конкретно? А, формулировки? Ровным счетом ничего сложного, достаточно видеть очевидное. Глухое недовольство вызрело в основном в среде профильных специалистов, я знаю, о чем говорю. Инженерный корпус. Эксперты в технологической области. Ученые. Гуманитарную интеллигенцию не берем, ей достаточно внешней стороны, фасада, создаваемого пропагандой, и забавных игрушек, жупелов, подсунутых вместо реальной науки. Аналогично и с романтически настроенными кругами, обитающими в мире своих фантазий. Вы верите в то, что нордическое искусство превосходит, например, китайское или сиамское?.. Я не верю, поскольку нельзя сравнивать несравнимые категории. Железное и твердое — это вовсе не одно и то же. Я понятно излагаю?
— Вполне, — покивал я. — Предельно доходчиво.
— Схожий тип мышления, обусловленный образованием в области точных наук, — справедливо заметил Аппель. — Нам обоим около сорока лет, а…
— …А кто республиканец после тридцати, у того нет головы, — перебив, подхватил я, снова припомнив аксиому Франсуа Гизо. — Значит, никаких возражений?
— Я просто не знаю, против чего возражать, господин Шпеер. Надеюсь, этот вопрос прояснится завтра. Простите, но время к десяти, я хотел бы вернуться домой к ужину.
— Вас подвезти?
— Нет, благодарю. Иначе зачем мне выделен служебный автомобиль с шофером?
Ни единого лишнего вопроса. Никаких вздохов и заламываний рук. Умница.
Подозреваю, до состояния полного отторжения системы довели не только меня и Аппеля, но и несчитанное множество других «технократов» — взять хотя бы Мильха. Фельдмаршал втихомолку возмущается, сетует на невозможность работать, клянет на чем свет стоит поражающих своей бессмысленностью чинуш, способных порождать на свет лишь такую же бессмысленность, но предпочитает смириться. Долг, присяга, да и Эрхард слишком боязлив.
Опорой будущего станут такие вот Аппели — рассерженные профессионалы. Если, конечно, у нас получится.
* * *
Охлаждение отношений с Гитлером началось в конце сентября, когда я на свой страх и риск все-таки последовал совету Гейнца Гудериана и «притормозил» участие новых «Тигров» в боях под Ленинградом.
Документальное прикрытие было выполнено идеально: на основании поступивших докладов о поломках (которых и впрямь был переизбыток!) технические специалисты бронетанкового управления быстренько составили разгромный отчет, пестревший заумным формулировками, разобраться в которых мог только специалист — обычно «эпициклические шестерни суммирующих планетарных рядов», «неуправляемая пробуксовка фрикционов» или «дифференциальный двухпоточный механизм поворота» вызывают у среднестатистического чиновника ступор и желание как можно быстрее убрать пестрящую непонятными словесами бумагу с глаз долой.
Оснований для отзыва машин предостаточно: на завод «Хеншеля» в Касселе военные присылали рекламации вместе с дефектными узлами, двигатели перегревались, трансмиссия ломалась с удручающей частотой, и в итоге за шестью танками, отправленными под Ленинград, постоянно должен был плестись целый караван с запасными комплектующими и восемнадцатитонными тягачами на случай буксировки.
Отчет, переданный сперва в рейхсканцелярию, а оттуда непосредственно в ставку, бросал тень на инженеров фирмы, но я нарочно добавил абзац о необходимости избавиться от «детских болезней», которыми страдает любая новая машина.
И конечно, документ отправили задним числом, когда «Тигры» были эвакуированы в Новгород, где их ждала многочисленная делегация «Хеншеля», отправленная туда самолетом — разбираться с систематическими неполадками.
Собственно, ничего криминального в моих действиях не наблюдалось: пускать в бой неисправную технику категорически запрещено, читайте устав и соответствующие инструкции. Ответственные за поставку армии недоработанных машин, разумеется, будут найдены и строго наказаны. Дата, подпись.
Как я и ожидал, растянутый на двадцать с лишком страниц неудобочитаемый отчет добрался до «Вервольфа» только в десятых числах октября. Моментально последовал наисрочнейший вызов в Винницу — мне пришлось бросить все текущие дела, примчаться в Темпельхоф, оседлать «Кондора» и отправиться получать заслуженный разнос.
Тыл прикрыт надежно: свидетельства военных, заключения экспертов, выводы заводских специалистов, секретные телеграммы из Новгорода со списком выявленных дефектов. Я искренне предполагал, что фюрер внимет голосу разума и согласится с моей инициативой. Но не тут-то было.
Ничего похожего я не упомню со времен начальной школы. Учился я в привилегированном частном заведении «старого образца», где телесные наказания (в отличие от государственных школ) отменены не были, за провинность могли отхлестать линейкой по пальцам и поставить на два часа перед классом, чтобы проказник, осмелившийся съесть на уроке леденец, осознал всю глубину своего падения.
— …Я требую и буду требовать, чтобы мои приказы исполнялись в точности! — Гитлер не кричал, просто говорил очень громко, размеренно, четко артикулируя каждый звук. Его немигающий гипнотизирующий взгляд откровенно пугал. — Шпеер, столь возмутительное самоуправство не сойдет вам с рук! Поставлена под угрозу вся оборонительная операция в районе Ладоги!
Это было, мягко говоря, преувеличением. Русская Вторая ударная армия окружена, значительная часть атакующей группировки Волховского фронта уничтожена, Манштейн и фон Кюхлер восстановили положение. Фюрер избыточно драматизировал ситуацию, причем делал это совершенно сознательно: отсутствие шести танков никак не могло повлиять на бои в районе Мги — Синявино. Надо было отхлестать ослушника линейкой по пальцам.
Я попытался показать оправдательные документы. Бесполезно.
— Шпеер, впредь я запрещаю, — слышите, запрещаю! — вам вмешиваться в ситуацию на фронте! Вы не военный! Занимайтесь тем, чем вам предписано по должности! И если танки были недоработаны — это ваша вина!
И так далее, на протяжении получаса. В присутствии Кейтеля, генерал-полковника Йодля, Бормана и многих офицеров ставки. Я стоял вытянувшись, уши багровели. Ответить на несправедливые обвинения было решительно невозможно, Гитлер не давал мне и слова вымолвить. Полное подобие капризного ребенка.
Тут я впервые осознал, что вижу перед собой чужого человека. Я как-то упоминал, что маски постепенно замещают в фюрере настоящую жизнь. Явью считается вымышленный мир очередного сценического образа — представьте, как отыгравший пьесу актер и после занавеса остается Гамлетом, Ричардом III или Шейлоком, будучи не в силах покинуть роль и вернуться в реальный мир.
Я наблюдал нечто схожее. Адольф Гитлер, которого я знал почти десять лет, исчез. Осталась маска, и разглядеть под ней истинный облик не удавалось, как я этого ни желал.
Последовал короткий приказ: без промедлений завершить ремонт техники и вернуть таковую в боевые части. Об исполнении доложить лично. Идите!
Вот такой замечательный визит в ставку. Всего я там пробыл не больше часа, о семи часах в воздухе по дороге туда и обратно можно не упоминать. Ровно так же можно не упоминать и о том, что я не сумел задать тяготившие вопросы о «восточной политике». Стало ясно — ответа не будет.
* * *
…Общая обстановка на Востоке не улучшалась. Операция «Северное сияние» по взятию Ленинграда провалилась, соединиться с финнами не удалось. Мы завязли в позиционных боях под Сталинградом. Русские по-прежнему удерживали Кавказ.
В Африке Роммель с трудом держал оборону под Эль-Аламейном против многократно превосходящего силами неприятеля.
Летние успехи терялись на фоне возникшей тревожной паузы перед большими событиями.
И, как справедливо заметила «Таймс», подступала зима. Зима, обогнать которую мы не сумели.
* * *
Ехать от Шлахтензее до Тиргантена всего ничего. С Лейпцигского автобана направо по Бисмаркштрассе, до площади Звезды, затем через парк и на северный берег Шпрее. Движение на улицах минимальное, следом за моим «Хорьхом» обязательное сопровождение от СД. Сколько угодно, господа, ничуть не возражаю.
Я прибыл за десять минут до условленного времени, пришлось подождать. Юлиус Аппель спустился к выходу из парадной в точности к половине десятого. Педант. Серое пальто распахнуто, скромный костюм в елочку, темно-синий галстук.
— Садитесь, — я открыл правую переднюю дверь автомобиля и махнул рукой. — Мы никуда не опаздываем, почему бы не прокатиться по городу? Утро прелестное.
— Для служб противовоздушной обороны — в самый раз, — легко согласился Аппель. — Воздух прозрачный, ни облачка, легкий морозец…
— Вы ужасны в своем прагматизме, — фыркнул я. — Однако не возразишь, любой бомбардировщик будет видно за два десятка километров невооруженным глазом.
Я неторопливо проехал мимо парка Монбижу, через мост до собора Берлинер-Дом и дальше на юго-запад по Унтер-ден-Линден к Бранденбургским воротам. Эти внутригородские трассы, входившие в план реконструкции столицы, я сам когда-то проектировал. До войны.
— Будем считать, что мы сегодня отправились на загородную прогулку, — сказал я. — Нас пригласили в Ванзее, это между Целендорфом и Потсдамом, на озере. Вилла Марлир, слышали?
— Ни разу, доктор.
— Принадлежит хозяйственному управлению РСХА, по смерти хозяина, промышленника-фармацевта Эрнста Марлира, здание года два назад приобрела полиция безопасности, используется как гостевой дом…
— Значит, РСХА, — ничего не выражающим тоном произнес Аппель. — И кто же выступит в роли гостеприимного хозяина?
— Обергруппенфюрер Рейнхард Гейдрих, — я ответил напрямую. — Это имя вы точно должны знать.
— Наслышан, конечно. Вспоминая нашу вчерашнюю беседу, вы хотите сказать, что… Что господин Гейдрих и есть та самая «влиятельная персона», которую не устраивает путь, по которому идет Германия? О нем я бы подумал в последнюю очередь.
— Почему? — брякнул я.
— Меня всегда настораживали люди, неудовлетворенные своим положением, — задумчиво сказал мой заместитель, — Вспомним, к примеру, Бонапарта. Был первым консулом — захотел стать императором французов. Стал императором французов — возжаждал стать королем королей. Получил во владение Европу — пожелал Азию. А дни закончил на Святой Елене. Новый Бонапарт будет Германии не по силам.
— Вы преувеличиваете, — успокаивающе сказал я. — Даже определенной части элиты СС стало понятно, что требуются кардинальные изменения, иначе система пожрет саму себя.
— Система, замкнутая на одну-единственную персону, рухнет без посторонней помощи, как только уберут стержень, — убежденно ответил Аппель. — Исторических примеров не счесть. Тот же Наполеон — без него Империя существовать не могла, что убедительно доказали Сто дней. Цезарь. Фридрих Барбаросса. Ричард Львиное Сердце. Савонарола. Ян Жижка. Стоило выдернуть из исторического контекста личность, как дело, этой личностью вдохновляемое, стремительно рушилось.
— Нет-нет, — я притормозил на углу Хеерштрассе, собираясь повернуть на юг, вдоль берега озера Штессен. — Никто не говорит об… кхм… устранении личности, о которой вы говорите. Есть более мягкий способ…
— Вы в это верите? — Аппель развернулся ко мне и посмотрел изумленно. — Верите, будто можно изменить систему, оставив нетронутой первопричину ее существования? Жить только при лунном свете, когда на небе осталось солнце?
— А что вы предлагаете? — нахмурился я. — В разгар войны сообщить нации, что вождь, за которым шли восемьдесят миллионов, оказался не прав? Ошибался? Лгал? Представляете, что произойдет? Последствия? Деморализованная армия, потерявшие ориентиры граждане, парализованный государственный аппарат?
— Я далеко не идеалист и уж точно не романтик, доктор Шпеер, — сказал Юлиус Аппель. — Массам знать правду вовсе не обязательно. Людей интересует совсем другое: когда всё это наконец-то прекратится.
— Представления не имею, — я ничуть не погрешил против истины. — Но, может быть, сегодня мы приблизим финал?
— Как знать, — кивнул Аппель. — За исключением одной потенциальной возможности: если из Ванзее мы все под бдительной охраной не отправимся прямиком на Принц-Альбрехтштрассе для задушевного разговора с коллегами господина Гейдриха. Полагаете, такой вариант исключен?
Я предпочел не отвечать. Схожие мысли меня преследовали, пусть и не являясь навязчивыми.
— Подъезжаем. Кажется, сейчас направо, по Ам Гроссен Ванзее… Да, точно, вот указатель.
* * *
В 1914 году «Марлир» проектировал мой коллега и отчасти учитель, Пауль Отто Баумгартен, куда более знаменитый крупными работами тридцатых годов — театрами «Саарпфальц» и «Аугсбург», реконструкцией исторических зданий, вместе мы трудились над «новой» рейхсканцелярией и государственной резиденцией министра пропаганды Геббельса. Фюрер поручил Баумгартену строительство оперы в Линце, но этот проект сейчас заморожен — война.
Его прежние постройки времен монархии монументальностью не отличались. Индивидуальные заказы, как правило, от людей весьма обеспеченных — поместье «Хирш-фельде» для угольного магната и миллионера-филантропа Эдуарда Архольда, виллы «Кунхайм» и «Либерман», мавзолей-усыпальница княжеского дома Шаумбург-Липпе. «Мар-лир» выдержан в той же неоклассической стилистике, принятой в начале века.
— Очень мило, — сказал Аппель, когда автомобиль миновал ворота. — Ландшафтный парк, побережье… У хозяйственников РСХА неплохой вкус.
С архитектурной и эстетической точки зрения придраться решительно не к чему. Строгие формы, портик, беседка в парке, копии греческих скульптур, как мраморные, так и бронзовые. Живые изгороди. За деревьями видна пронзительно-синяя гладь озера Ванзее. Обязательные пристани для яхт. Тихий живописный уголок.
Машин на площадке перед домом немного, всего четыре. Конечно, мы приехали раньше, а назначено ровно на десять утра. У входа двое, серые шинели СД.
В дом мы прошли беспрепятственно, охрана, безусловно, знала, что доктора Шпеера с сопровождающим ожидают.
К моему безмерному удивлению, первым, кого я увидел в холле, оказался обегруппенфюрер Зепп Дитрих. Он тоже приехал несколько минут назад — снимал кожаный плащ возле небольшого гардероба. Прислуги не замечалось.
— Шпеер? — кажется, Дитрих изумился не меньше моего. И был, как всегда, чудовищно косноязычен: — Здесь? Ха, становится все интереснее и интереснее! Я прилетел с Руана, с самого ранья. Слышали ведь, что Лейбштандарт снят с фронта и переведен во Францию на переформирование? Чертовски рад вас видеть, Шпеер, — наши приключения на Украине забыть невозможно!
— Познакомьтесь, это мой ближайший помощник по «Организации Тодта» господин Аппель…
Из холла мы прошли в гостиную с огромным камином. Стены отделаны мрамором, пасторальные изразцы, живые пальмы в керамических вазонах по углам. Накрыт очень скромный шведский стол, Smorgasbord — несколько бутылок с вином и минеральной водой, бутерброды, крошечные пирожные. Значит, кто-то из обслуживающего персонала в доме остался…
— Не беспокойтесь, — Рейнхард Гейдрих появился в дверном проеме, уводящем направо, судя по всему, в столовую. С ним еще двое. — Весь штат я привез с собой из Праги, посторонних на вилле нет. Здравствуйте, господа. Исполню долг хозяина: церемониймейстер по понятным причинам отсутствует, представлять придется мне. С рейхспротектором Богемии Константином фон Нейратом вы, доктор Шпеер, знакомы. Бригадефюрер Отто Олендорф…
— Протектор я только номинально, — заметил Нейрат, величественный седой старикан. — Господин Шпеер, очень рад. Мы не виделись больше года, по-моему?
— С позапрошлого сентября, — уточнил я. — Господин Олендорф, рад приветствовать.
С бригадефюрером я тоже прежде общался. Выдвиженец Гейдриха, начальник III управления РСХА. Мы плотно контактировали по вопросам экономики и рабочей силы, чем занимались отделы A и D его ведомства. «Дилетантом» Отто Олендорфа никак не назовешь, Кильский университет, правоведение и экономика с отличием. Без его содействия мне было бы очень тяжело за несколько месяцев вывести военную промышленность к уверенному взлету.
— Как вы понимаете, — сказал Гейдрих, лукаво поблескивая голубыми глазами, — наша сегодняшняя встреча посвящена строго техническим аспектам: взаимодействие СД и промышленности. Каждый из вас получит надлежащий протокол. Не забудьте его прочесть, чтобы в случае… э-э… каких-либо накладок хотя бы твердить одно и то же.
— Накладки, значит, будут? — Зепп Дитрих взглянул на обергруппенфюрера исподлобья.
— Я предпочитаю просчитывать любые вероятности, — спокойно ответил Гейдрих. — Именно темой производственных вопросов я оправдал перед рейхсфюрером свой визит в Берлин. Кальтенбруннер тоже в курсе.
— Кто еще ожидается? — спросил я.
— Немногие. Доктор Шпеер, вы не ребенок, должны понимать: чем меньше посвященных, тем больше шансов. Должны прибыть граф Вернер фон дер Шуленбург, он представит Министерство иностранных дел — за рекомендацию следует благодарить господина фон Нейрата, как крупнейшего авторитета в МИД. С ним статс-секретарь Ульрих фон Хассель. От вермахта генерал Фридрих Ольбрихт, заместитель командующего армией резерва.
— То есть генерал-полковник Фромм в курсе? — невольно вырвалось у меня.
— Он еще не знает, в курсе или нет, — улыбнулся Рейнхард Гейдрих. — Похвальная осторожность. Представителей Люфтваффе не будет, Мильх ненадежен и трусоват, куда проще поставить его перед фактом впоследствии…
— Итого девять человек, — подвел итог Зепп Дитрих. — Трое от СС, трое от Министерства иностранных дел, считая с господином фон Нейратом, двое из «Организации Тодта» и Министерства вооружений, один армейский…
— Вам мало, обергруппенфюрер? — вздернул брови Гейдрих.
— Мне — завались, — грубовато ответил командир Лейбштандарта. Он всегда выражался с фронтовой прямолинейностью.
— Слышите? Подъехал автомобиль. Я, с вашего позволения, отойду…
* * *
Столовая. Огромный гобелен со сценами охоты на южной глухой стене. Узорчатые обои цвета морской волны, старинные портреты в овальных рамах. Резная деревянная мебель. Окна с темно-малиновыми шторами выходят на озеро.
Перед каждым участником встречи лежит светло-желтая картонная папка с «итоговым протоколом» — я мельком ознакомился. Трудовая мобилизация, рабочие из Франции, остарбайтеры, список производств, поддержка МИД в отношении правительства Виши, участие III управления РСХА в направлении потоков рабочей силы.
Вполне правдоподобно. Только на еще более правдоподобные (да что там, подлинные!) выкладки относительно небоеспособных «Тигров» под Ленинградом никто не обратил внимания.
— Опережая возможные вопросы, — сказал Гейдрих, когда гости расселись вокруг овального стола. — Прослуш-ки на вилле «Марлир» нет, запись предстоящего разговора исключена. Здесь и прежде проводились секретные совещания, информация о которых не должна просочиться за эти стены. Предлагаю еще раз представиться, по кругу, ход часовой стрелки. По сложившейся традиции себя оставлю напоследок, начнем с бригадефюрера Олендорфа.
— …Альберт Шпеер, архитектор, в настоящий момент рейхсминистр по делам вооружений и боеприпасов, руководитель «Организации Тодта», — сказал я, когда дошла очередь.
Я сидел напротив Гейдриха, спиной к окну. Справа Юлиус Аппель. Слева генерал Ольбрихт, лысоватый, с постным лицом законченного бюрократа. Образ дополняли круглые очки и тоненькие французские сигареты, чересчур манерные для кадрового военного. Тыловик, что взять.
— Хотел бы призвать выражаться открыто, — продолжил Гейдрих. — Иносказания, метафоры и недоговорки только вызовут вопросы и заставят потерять время. Итак… Через несколько дней рейхсканцлер, рейхспрезидент и фюрер германского народа Адольф Гитлер собирается покинуть ставку «Вервольф» под Винницей и отправиться в Оберзальцберг. Предусмотрено два промежуточных пункта посадки. Первый — Смоленск, с посещением штаба группы армий «Центр» и встречей с командующим, генерал-фельдмаршалом Гансом фон Клюге. Затем Растенбург, ночевка. Точная дата прибытия в Смоленск — третье ноября, следующий вторник, утро. Визит будет продолжаться около шести часов. Затем перелет в Восточную Пруссию. Этот день и должен стать решающим, господа.
— Ваша степень готовности? — спросил Константин фон Нейрат.
— Подразумевается Растенбург? Ситуация как нельзя благоприятна. Командование вермахта еще не успеет покинуть «Вервольф», это во-первых. Во-вторых, рейхсмаршал Геринг, Генрих Гиммлер и другие представители высшего руководства должны будут находиться в Берлине. Охрана ставки в Растенбурге заменена еще две недели назад и выполнит любой приказ. Как только из Растенбурга поступает сигнал «День W», в действие вводится план «Валькирия»…
— Постойте, не надо спешить! — запротестовал я. — Сначала объясните, что такое «День W»?!
— Полная изоляция главной квартиры «Вольфшанце» от внешнего мира, — хладнокровно пояснил обергруппенфюрер. — Останется только одна линия связи, под моим контролем. Официальная версия — мятеж внутри партийного руководства, пожелавшего отстранить фюрера от власти. В соответствии с оперативным планом «Валькирия» по тревоге поднимаются армия резерва и отдельные части Ваффен-СС, дислоцированные в Европе. Дитрих, координация по этой линии на вашей совести.
— Так точно, — буркнул Зепп Дитрих. — Но я не хочу стрелять в своих. Никто не хочет.
— Надеюсь, обойдется без стрельбы, — отозвался Гейдрих. — Господин Ольбрихт, тотчас же вступаете вы: Берлин должен перейти под полный контроль армии резерва в течение двух часов. График занятия правительственных объектов вы получили. Прежде всего — радио и коммуникации. Арест гауляйтеров, всех без исключения. Некоторых, чьи имена в списке «В», потом отпустим и привлечем к работе, но значительная часть должна быть ликвидирована.
— Кажется, вы только что сказали, что обойдется без стрельбы, — хмуро сказал я.
— Без крупных столкновений, — уточнил Гейдрих. — Доктор Шпеер, представьте, что с вами и вашей семьей сделает Роберт Лей, если ему удастся взять верх? Вообразили в подробностях? Вот именно поэтому забудьте о гуманизме. Жертвы неизбежны. Наша задача ограничить жесткие репрессии сравнительно узким кругом. Далее. Едва в руках выступивших против «партийного переворота» частей окажется машина пропаганды, за дело принимаются мастера риторики. Граф Шуленбург?
— Подготовлено, — коротко отозвался пожилой дипломат.
— Великолепно. Теперь давайте обсудим некоторые важнейшие детали. Несогласованность действий может оказаться губительной.
* * *
Я чувствовал себя на этой встрече статистом. Если Гейдрих, Олендорф или фон Нейрат понимали друг друга с полуслова, то у меня осталось множество вопросов, от которых глава РСХА или отмахивался как от «маловажных», или попросту переводил разговор на параллельную, но другую тематику.
Было очевидно: Рейнхард Гейдрих каким-то образом ухитрился связать между собой оппозиционеров-радикалов из вермахта и МИД, причем повернул всё таким замысловатым образом, что сам оказался во главе путча, перехватив инициативу. По отдельным недовольным репликам генерала Ольбрихта и графа Шуленбурга я осознал, что обергруппенфюрер однажды поставил их перед нехитрым выбором — или действовать вместе, или о заговоре станет известно Гитлеру. Примитивный шантаж, но работает безотказно.
Тогда-то я и вспомнил о словах Гейдриха: «Эту информацию я придерживал для себя». Окажись исполняющий обязанности рейхспротектора Богемии на месте гауляйтера Судет Карла Франка в пражском предместье утром 27 мая, все сведения, изобличающие потенциальных мятежников, умерли бы вместе с ним — предназначенное сугубо «для себя» в служебном сейфе не хранят и копий в архивы не сдают, это фундаментальная истина…
В целом программа выглядела адекватно: прежде всего необходимо отстранить от власти партию в лице наиболее скомпрометировавших себя руководителей, громогласно заявить об очищении НСДАП от ренегатов и изменников, обновлении рядов, приливе свежей крови. Пропаганде массы верят, и этим обстоятельством необходимо воспользоваться в полной мере. Фюреру начнут докладывать об истинном положении дел. При должной настойчивости он обязательно поймет, какова ситуация, и вернется в реальность. А пока Растенбург будет наглухо изолирован, новое правительство начнет работать — огнем и мечом.
«Правительство», впрочем, сказано громко. Гейдрих точно и без обиняков определил планирующуюся форму государственного устройства: военная диктатура с самыми чрезвычайными полномочиями. Одновременно никакого авторитаризма, решения принимаются коллегиально, простым большинством.
Лучшие силы генералитета занимаются фронтом. Технократы — экономикой. Дипломатический корпус — поиском возможностей для заключения перемирия с Западом.
Тотальная ликвидация всех до единого несуразных проектов наподобие выращивания каучуковых деревьев и ферм с шелкопрядами. Мобилизация всех трудовых резервов — женщины, подростки, отправка на работу высвободившихся чиновников, а их целая армия…
Неподчинение — лагерь. Упорствование — расстрел. Никакой сентиментальности. Все согласны?
— Я старый человек, семьдесят в феврале, — сказал на это фон Нейрат. — Жизненный опыт большой, многое пережито… Отвечу — да.
— Да, — подтвердил граф Шуленбург. Статс-секретарь Хассель кивнул. — Другого выхода нет.
— Согласен, — пожал плечами бригадефюрер Олендорф. — Это очевидно.
— Делать нечего, — отозвался Юлиус Аппель. — Пусть лучше так, чем… Чем то, что есть.
— …Доктор Шпеер? — окликнул меня Гейдрих.
— Да, — сказал я, не раздумывая. — Испачкать руки? Они и так грязные.
— Я вас услышал, господа, — сказал обергруппенфюрер. — Констатирую: соглашение по принципиальному вопросу достигнуто. Теперь хотелось бы поговорить о грязных руках. Олендорф, будьте любезны, ознакомьте собравшихся о ходе «Спецакции 1005». Осведомлен должен быть каждый. Хотя бы для того, чтобы знать о потенциальных последствиях военного поражения…
* * *
В Ванзее мы провели два с половиной часа с кратким перерывом на завтрак, разъезжаться начали около половины первого.
Рейнхард Гейдрих попросил остаться только генерала Ольбрихта — якобы следует обсудить несколько частных задач, стоящих перед Резервной армией. Возможно, так оно и было: острая нелюбовь военных к СС могла в итоге привести к ненужным инцидентам в столице, особенно учитывая план ареста Гиммлера и всех чинов «главного ведомства личного штаба рейхсфюрера» в Халензее-Кюрфюрстендам силами армии, пока Гейдрих со своими приверженцами займутся молниеносной чисткой на Принц-Альбрехтштрассе.
Знай я тогда, какой именно вопрос решали наедине Гейдрих с Фридрихом Ольбрихтом, может быть, и пошел бы на попятную. Но утром 30 октября все сомнения были отринуты: пути назад нет. Остается положиться на волю Провидения и надеяться, что обергруппенфюрер не ошибается в своих расчетах — все-таки Гейдрих шел к «Дню W» больше года, со времен ссылки в Прагу.
Хорошо его понимаю: повелитель Богемии жаждет обрести вполне заслуженное. При столь блистательной карьере Гейдриху надоело выступать в роли «мозга Гиммлера», а учитывая нешуточную взаимную ненависть между различными группировками внутри СС, он обоснованно боится за свою жизнь: «старые борцы» этого выскочку откровенно не любят, рейхсфюрер видит в нем потенциального конкурента.
А если учитывать мутные разговоры, в которых мелькало донельзя опасное слово «преемник», начнешь задумываться, являлось ли июньское покушение целиком спланированным в британской «Интеллиженс-сервис», или англичан к этой мысли активно подталкивали извне. К примеру, из Каринхалла.
Мотивы Рейнхарда Гейдриха ясны — считает себя недооцененным (прав Аппель!) и вдобавок ясно видит, что динамика развития страны полностью потеряна, а регресс во всех сферах жизни Германии приведет к скорому краху. Не осуждаю. Честолюбие вело вперед многих, главное вовремя остановиться.
Беспокоило одно: в Ванзее практически не поднимался вопрос о персоналиях в новом правительстве Рейха. Как-то мимоходом упомянули, что Зепп Дитрих возьмет на себя командование Ваффен-СС (вполне логично, с его-то непререкаемым авторитетом!), Гейдрих заменит рейхсфюрера, Константин фон Нейрат возглавит внешнеполитическое ведомство. И всё. Ни единого слова о перестановках в армии (разве что единогласно решено «убрать к чертовой матери этого кретина Кейтеля!»), молчание по поводу кандидатуры на канцлерское кресло, неясна осталась судьба доктора Геббельса. На все мои вопросы ответ был один: давайте сначала проведем операцию, а уж затем…
Они что-то недоговаривают. «Они» — троица Нейрат — Гейдрих — Олендорф, в чьих руках сосредоточены все нити. Рассудок, однако, подсказывает: такие нюансы должны быть учтены непременно, обергруппенфюрер многократно повторял, что кадровый вопрос является первостепенным и наиважнейшим. Иначе нам не вытянуть страну из болота, какими бы благими не выглядели намерения.
И эти недоговорки меня настораживают.
* * *
— Полагаете, нам удастся выйти сухими из воды? — спросил Аппель по дороге в город. — После всех эксцессов на Востоке? Рассказ бригадефюрера Олендорфа, признаться, звучал устрашающе. Вы знали об этом раньше?
— В общих чертах, — недовольно отозвался я. — В сентябре господин Гейдрих ознакомил подробно. Я и представить не мог, что репрессии имеют такие колоссальные масштабы. Ладно бы евреи, всё к этому шло в последние годы, но положение с военнопленными? Славянским населением, на чью поддержку в борьбе с большевизмом можно было рассчитывать? Как в принципе можно было такое допустить?..
— Вы слышали, доктор: решение принималось на самом высоком уровне. Остальные выполняли приказы. Оправдание весьма сомнительное, но невыполнение приказа чревато. Оставим пока этическую сторону дела, я не священник и не философ, чтобы морализаторствовать. Вопрос один: что дальше?
— Дальше?.. Господин Аппель, вы не торопитесь? Давайте прогуляемся на свежем воздухе.
Я повернул с бетона, идущего вдоль берега шоссе Хафель, на грунтовый проселок, упирающийся в небольшой пляж Куххорн, куда обычно отправлялся с семьей на пикники в теплое время года. Конец октября, сейчас там, скорее всего, пустынно.
— Будто и войны никакой нет, — сказал Юлиус Аппель. Автомобиль мы оставили у въезда на пляж, сами медленно пошли к берегу. — Только небо, вода, лес и абсолютная тишина. Не подумаешь, что где-то под Сталинградом в эту минуту гарь, грохот и пламя…
— Мой родной брат там, — заметил я. — Пишет редко, в основном матери. Полагает, я слишком занят, чтобы читать письма. У вас кто-нибудь из родственников служит в действующей армии?
— Как у всех, доктор. Племянник в Африканском корпусе, Шестьсот шестой зенитный батальон. А брат жены погиб еще во Франции, под Камбрэ, в сороковом — глупейшая смерть, парадоксальная. Убило обломком вражеского истребителя, развалившегося в воздухе. Стой в шаге правее, ничего бы не случилось, а тут — надо ведь такому случиться, — с ясных небес прилетает исковерканный кусок железа.
— Сочувствую, — сказал я, чувствуя фальшь в собственном голосе. — Скажите… То, что мы сейчас делаем, это правильно?
— Правильно, — ровно сказал Аппель. — Другого выхода нет и быть не может. Хотели услышать мое откровенное мнение, поэтому мы уединенно любуемся видами Ванзее? Отвечу: государство в настоящий момент не способно к выполнению поставленных перед ним задач. Эффективность отрицательная, правящая верхушка не способна к изменениям в лучшую сторону, зациклена на идеологии, и проявлений гибкости ожидать от нее не приходится. Половинчатые меры не спасут. Убирать надо всех, причастных к… Предыдущему периоду.