— Наверно, от усталости, — предположил мистер Джонс.

— Но мы оба почувствовали это, — возразил Взлетающий Орел. — Не могло же нам просто померещиться.

Виргилий снова покачал головой.

— Не знаю.

Ответ мистера Джонса неприятно резанул Взлетающего Орла по истерзанным нервам.

— Тогда давайте войдем, — предложил Взлетающий Орел. — Возможно, там мы сумеем устроиться на ночлег.

Эльфриде послышалось имя «Виргилий». Этого не может быть, подумала она. Неужели мистер Джонс вернулся? Но одна из фигур в освещенном проеме двери определенно напоминала Виргилия Джонса. Второй человек… спутник возможного Джонса… тот, что смотрел на нее из тумана… нет, это просто игра ее воображения. Этого человека она видит впервые. Это его перо — нет, его она здесь раньше не видела. Незнакомец.

Ясно одно, подвела итог Эльфрида. Надежда наконец заснуть, недавно затеплившаяся в ней, теперь растаяла без следа. А раз так, остаток ночи можно было использовать для того, чтобы разгадать загадку таинственной встречи.

Взлетающий Орел и Виргилий Джонс скрылись за дверью «Зала Эльба».

Эльфрида слезла с ослицы и, осторожно приблизившись к дому О\'Тулла, замерла, прижавшись спиной к стене где-то между окном и дверью.

Миссис Грибб готовилась первый раз в жизни подслушивать.



Глава 34

Они медленно двинулись через длинную узкую комнату, и вокруг постепенно воцарялась тишина. Словно от их тел исходила невидимая, неизвестной природы парализующая субстанция, от которой затихали все шорохи и звуки, а на губах у людей замирали слова. Эта субстанция обладала, очевидно, и магнитным свойством, поскольку взгляды всех присутствующих немедленно, словно притянутые магнитом, принялись следить за их перемещением. Тишина под сводами «Зала Эльба» была почти неведома; явление Виргилия и Взлетающего Орла странным образом изменило атмосферу, в которой завсегдатаи привыкли употреблять свои напитки. Потрясенный Взлетающий Орел одновременно ощутил присутствие чего-то еще более неуловимого, еще более опасного и менее предсказуемого: вроде ярости тюремщиков, внезапно обнаруживших добровольное возвращение в темницу беглого заключенного, или переживаний льва, узревшего перед собой самоубийственно настроенного христианина. Как ни странно, объектом этих переживаний был не только Виргилий, но и он. Не в первый и не в последний раз Взлетающий Орел задумался об окутанном тайной прошлом своего проводника. Еще сильнее потрясало узнавание, которое он читал в направленных на него взглядах. Но уже через несколько секунд он обнаружил — почти с разочарованием — что почти перестал быть центром внимания. Словно только что был здесь, а теперь для всех пропал, будто присутствующие не желали, чтобы случившееся имело место.

Как только эти люди узнают меня лучше, утешил он себя, они станут более дружелюбными. Среди висящей в «Зале Эльба» мертвенной тишины такая мысль была, вероятно, самой оптимистической из возможных.

Говор и шум вернулись в собрание так же внезапно, как покинули его; в тот же миг все до единого лица отвернулись от вновь прибывших. Вечер спокойно и гладко пошел своим чередом, привычно; подчеркнуто не обращая на мистера Джонса и Взлетающего Орла внимания, завсегдатаи возобновили застольные беседы или же моментально завели новые.

Хантер с внезапным интересом повернулся к Одна-Дорога Пекенпо.

— Расскажи что-нибудь, — чересчур горячо попросил он своего товарища, — о секретах твоего охотничьего искусства.

Пекенпо моментально разразился громогласным повествованием о том, как ставить капканы и всяческие ловушки, о меткой стрельбе и умении выживать на лоне дикой природы. Все признаки недавней скуки исчезли с лица Два-Раза, сменившись внезапно пробудившейся страстью к охоте. Да и сам Одна-Дорога прежде никогда не бывал так увлечен своими рассказами — он говорил с таким жаром, словно от этого зависела его жизнь.

Тем временем Фланну О\'Туллу стало совсем худо. Крепко зажмурив глаза, он склонился над стойкой бара и, раз за разом крепко ударяя в нее обоими кулаками, принялся твердить:

— Святая Мария Матерь Божья, клянусь, в рот никогда больше ни капли не возьму. Святая Мария Матерь Божья, клянусь, в рот никогда больше ни капли не возьму…

Внезапно он вздрогнул и, охнув, скрылся под стойкой, где его с шумом начало рвать в специально приготовленное ведро.

— Матерь Мария… — стонал он.

В тот же самый миг легавая сука мистера О\'Тулла сделала странную и неожиданную вещь. Ужом проскользнув мимо блюющего хозяина и вывернув из-за стойки, она, отчаянно виляя хвостом и улыбаясь во всю пасть, бросилась навстречу Виргилию Джонсу и принялась лизать ему руки и прыгать, стараясь достать до лица, — в общем, всячески выражать радость и восторг по поводу возвращения долго находившегося в отлучке знакомого. О\'Тулл с серым лицом восстал из-под стойки; глаза его были широко раскрыты.

— Глазам своим не верю, — проговорил он. — Однако псина всегда его любила; завсегда он предпочитал зверье обществу людей и любил с ними возиться. Значит, это сам Виргилий Джонс и есть — вот штука-то какая! Джонс-могильщик. Наш кладбищенский дурачок вернулся.

Глаза присутствующих медленно, с неохотой вернулись к Взлетающему Орлу, мистеру Джонсу и радостно прыгающей вокруг них собаке, находившимся как раз напротив столика Пекенпо и Два-Раза. Взлетающий Орел заглянул в глаза одному, другому — и заметил там одинаковую смену выражения. Поначалу неверие, эхом вторящее О\'Туллову; потом наконец облегчение.

— Вот так, — выдохнул Пекенпо. — Мистер Джонс и незнакомец.

Своим словам Одна-Дорога придал какой-то необъяснимо недобрый смысл.

— Так, так, — два раза повторил Два-Раза. — Джонс и незнакомец.

Подобного же рода восклицания донеслись со всех сторон. Постепенно в раскрасневшиеся от выпитого лица вернулись веселье и оживление.

Пришедший в себя О\'Тулл, уже вновь кипя неуемным возбуждением, выскочил из-за стойки. Его лицо расплылось в широкой улыбке, да и сам он казался весьма дружелюбным. Но лишь казался, сказал себе Взлетающий Орел. Казаться — не значит быть.

— У его приятеля перо в волосах, — громогласно сообщил о своем открытии Одна-Дорога Пекенпо. — Помню, как-то раз пришлось мне содрать скальп с одного индейского вождя.

(Всеобщий смех и одобрительные выкрики.)

Взлетающий Орел наконец вспомнил. С ним такого не бывало, но история знала такие случаи. Вот что напомнило ему их с мистером Джонсом появление в баре: старые вестерны в дешевых кинотеатрах Феникса, куда он тайком пробирался. Краснокожий входит в салун. Прежде чем пристрелить его, ковбои потешаются над ним. В своем городе мы краснокожих не закапываем. У нас и без того ям достаточно.

— Эй, собака, — прикрикнул Фланн О\'Тулл на свою суку, — а ну-ка, на место!

Этот резкий выкрик только подкрепил нарастающие тревожные подозрения Взлетающего Орла, однако на широком лице О\'Тулла по-прежнему сияла добродушная улыбка. Поджав хвост, сука удрала к себе за стойку.

Ручищи Фланна О\'Тулла: каждая заканчивается огромной вместительной клешней. Руки душителя, пронеслось у Взлетающего Орла в голове. Он еще вспомнит об этом своем первом впечатлении, в другое время и в другом месте. Сейчас эти руки раскрылись, приглашая в широкие дружеские объятия.

— Виргилий, — прогудел О\'Тулл. — Виргилий, дружище. Ты ли это?

Левая клешня О\'Тулла метнулась вперед и схватила ладонь мистера Джонса, мгновенно полностью покрыв ее собой. Виргилий Джонс не двинулся с места. Взлетающий Орел заметил тень боли, промелькнувшую на его лице. Взгляд Виргилия был отсутствующим.

Фланн О\'Тулл был в восторге от своей проделки.

— Ты либо дурак, либо гений, Джонс, — объявил он. — Только дурак может решить, что такая выходка безнаказанно сойдет ему с рук. Только дурак — либо человек умный, хорошо понимающий свои слабости. Теперь я знаю — ты создание из плоти и крови. Пойдем, позволь мне угостить тебя. Выпьем вместе.

Виргилий остался стоять.

— Ну иди, иди, что стал столбом, — со смехом продолжал звать его О\'Тулл, уже совершенно восстановивший присутствие духа и с удовольствием насмехавшийся теперь над потерянно мигающим толстяком. — Я добрый и прощаю тебя — это мое право. Но ведь нужно было сперва убедиться, что ты не призрак, согласись? Иди сюда, выпей с О\'Туллом и представь нам своего нового друга. Эй вы, все, идите сюда и поздравьте нашего блудного сына с возвращением в родной дом!

Виргилий обрел дар речи.

— Я выпью с тобой, О\'Тулл, — сказал он, — но прежде нам нужно поговорить.

— Нет проблем, — проорал в ответ О\'Тулл. — Поговорим за стаканчиком.

— Мне нужно поговорить с тобой наедине, — добавил Виргилий.

Физиономия Фланна О\'Тулла стала издевательски-серьезной. Он обращается с Виргилием, как с деревенским дурачком, сообразил вдруг Взлетающий Орел и с удивлением задумался, отчего мистеру Джонсу отведена здесь такая роль. Возможно, сказал он себе, произошло это совсем не случайно.

— Вот тебе раз! — воскликнул О\'Тулл. — Ты это серьезно? Вижу, что да — но здесь собрались только мои друзья, мои самые близкие и преданные товарищи. От них у меня секретов нет. Я вне себя от радости видеть тебя снова.

— Речь идет о твоей жене, Долорес, — продолжил тогда Виргилий Джонс, — которая ушла от тебя. Ушла не без причин, нужно сказать. С недавних пор она моя любовница. Вот почему я не могу пить с тобой. Потому что все, что она говорила о тебе, правда. Было правдой еще прежде, чем она сбежала от тебя. И правда сейчас. Мы пришли сюда не за тем, чтобы пить с тобой. Нам нужны комнаты, вот и все. Поэтому прошу меня простить…

Где-то в недрах груди Фланна О\'Тулла зародился грозный глухой рык; медленно поднявшись к горлу, он выплеснулся наружу диким, потрясающим душу звуком. Глаза Фланна страшно налились кровью и полезли из орбит. Несколько секунд он стоял так, наливаясь краской и рыча, потом его руки метнулись к мистеру Джонсу. И прежде чем Виргилий успел отмахнуться или отпрянуть, руки-клешни сомкнулись у него на горле удушающим кольцом. Мистер Джонс начал задыхаться.

— Простить тебя? Конечно! — заорал О\'Тулл так, что зазвенели стаканы. — О да, ты и впрямь круглый дурак, мистер Виргилий Казанова. Да проклянут меня святые, если я не придушу тебя прямо сейчас, не сходя с места, медленно, так чтобы насладиться зрелищем заслуженной смерти, пялящейся на меня из твоих поганых глаз. Опозорить самого О\'Тулла в его доме, оклеветать его, назвать импотентом, и это со слов какой-то выжившей из ума карги! Соблазнить мою жену! Тебе еще повезло, что я не верю ни единому твоему слову! Ты не смог бы соблазнить даже сосиску!

— Мне показалось, он хотел передать нам слова горбатой Долорес, — оживленно заметил Хантер.

— А ты не лезь, — огрызнулся О\'Тулл. — Моя жена принадлежит мне и, упоминая не к месту ее имя, ты оскорбляешь не только ее, ты оскорбляешь меня, поскольку она ассоциируется со мной. Ну что, кажется, мистер Джонс получил небольшой урок хороших манер. Такое даже до идиота должно дойти.

Клешни О\'Тулла разжались, отпустив шею Виргилия. Отступив на шаг, тот с хрипом вобрал в легкие вожделенный воздух. Взлетающий Орел заметил, как правый кулак О\'Тулла крепко сжался и начал целенаправленное движение, но сделать ничего не мог, поскольку от потрясения как будто бы прирос к полу. Он зачарованно следил за медленным движением кулака, поднявшегося и просвистевшего к еще не отдышавшемуся Виргилию; звук удара оказался тише, чем он ожидал. Виргилий молча повалился на пол, точно сбитая кегля.

Взлетающий Орел все еще не мог сдвинуться с места. О\'Тулл повернулся к нему — бык, улучивший наконец минутку и для второго матадора.

— Ну что, не собираешься помочь приятелю, ты, как-там-тебя? — спросил он Орла, по-прежнему во всю глотку.

Взлетающий Орел почувствовал, его голова совершила троекратное повторяющееся движение из стороны в сторону.

— Нет?

О\'Тулл расхохотался.

— У Виргилия никогда не было близких друзей, — сказал он. — Ты умно поступил, что не стал с ним сходиться.

Взлетающий Орел почувствовал тошноту в основании желудка.

— Выкинуть его отсюда, — крикнул кто-то из задних рядов. — За руки, за ноги, чтобы лбом дверь открыл.

О\'Тулл осклабился.

— Одна-Дорога, нужна твоя помощь, — позвал он. — Если ты не против, конечно.

Хозяин «Эльбы» и Пекенпо указанным образом подняли Виргилия с пола и понесли к двери. Взлетающий Орел молча наблюдал за происходящим.

Раз.

Два.

Три.

Виргилий грохнулся на булыжники мостовой.

Эльфрида Грибб бросилась к несчастному и, причитая, принялась ощупывать его голову; мистер Джонс пришел в себя, шатаясь поднялся на ноги, отряхнул котелок, снова надел его и, даже не поблагодарив миссис Эльфриду, скорым шагом устремился прочь по главной улице, по пути споткнувшись о ползающего Камня и едва удержавшись на ногах.

Эльфрида обидчиво надула губки, сильно уязвленная неблагодарностью очередного спасенного. Хотя Игнатиус всегда называл Виргилия спятившим. И, видимо, справедливо.



Услышав в своей голове голос, Взлетающий Орел застыл, будто парализованный. Голос этот звучал как всегда убедительно, и Взлетающий Орел почувствовал крайнее отвращение к себе. Вот что голос сообщил ему на этот раз:

Он решил поселиться в этом городе, но с первой же минуты попал в число отщепенцев. Эти люди в «Зале Эльба» нужны ему — ему необходимо завоевать их доверие и заручиться помощью, хотя бы для того чтобы получить угол для ночлега, уж не говоря о месте в городском устройстве. Выбрав себе в друзья Виргилия Джонса, он может теперь распрощаться с надеждой добраться наконец до завершения пути — земля обетованная так и останется для него призрачной.

Думать так было невыносимо, поскольку он испытывал к Виргилию самые теплые дружеские чувства и считал себя в ответе за него. Однако голос звучал все более настойчиво. Он отлично узнавал этот голос; прежде тот много раз убеждал его в необходимости найти себе место, осесть, быть принятым людьми, гнать прочь дух искательства приключений и одержимость бесконечным поиском.

— Завтра, — сказал он себе. — Или, может быть, сегодня, но позже. Я найду Виргилия и извинюсь перед ним. Да, так я и сделаю. Завтра.

В ушах его все еще звучали слова Виргилия, сказанные всего какой-то час назад: «Все ваши несчастья и вся ваша боль — это мои несчастья и боль». Волнение и страдание, крывшиеся за этими словами, теперь становились ему понятны. Только что он, Взлетающий Орел, ударил своего друга гораздо больнее Фланна О\'Тулла, в самое уязвимое место. Он виноват; но он еще не мог заставить себя думать об искуплении. Пока не мог. Сначала его должны принять.

Я виноват. Моя вина. Mea maxima.



Он вздрогнул и оглянулся, вспомнив, где находится. Вокруг — улыбающиеся лица; улыбаются все, кроме Фланна О\'Тулла, который еще кипит желанием пустить кому-нибудь кровь.

— Куда он пошел? — спросил Взлетающий Орел.

— Конечно, к Джокасте, куда же еще? — ответило ему густобровое красное лицо. — Она всегда принимала его.

— Сдается мне, — проговорило другое лицо, изящно-худощавое, — нам снова придется привыкать к его вывертам.

— Только не здесь, — рявкнул О\'Тулл. — В империи Наполеона ноги его больше не будет.

— Вы позволите мне присесть? — спросил Взлетающий Орел.

— Садись, — кивнул Фланн О\'Тулл. — Нам хотелось бы услышать от тебя ответы на некоторые вопросы.

Цинизм в изящном лице, жажда насилия в глазах О\'Тулла. О\'Тулл: лицо, отчетливо осознающее творимое насилие, грубая, бесноватая по своей природе сила, нагло мастурбирующая власть. Господи, пронеслось в голове Орла, куда я попал?

— Я с удовольствием отвечу на все ваши вопросы, — проговорил он и закусил от стыда губу.

— Как звать? — спросил О\'Тулл.

— Взлетающий Орел. Я индеец аксона, родился в Америндии. (Опознавательный знак и серийный номер? Он почувствовал привкус крови во рту. Теперь на нем еще и унижение Виргилия Джонса. Еще одному человеку он причинил боль своей близостью.)

— Никогда не слыхал о таком племени, — объявил Пекенпо, медленно качая головой.

— Сколько лет?

— Семьсот семьдесят семь. (Как глупо это теперь звучит; как много он узнал за последние дни, как далеко осталась прошлая жизнь. Здесь, на острове Каф, с ним немедленно начали происходить перемены — какими болезненными они оказались! — и его бессмертие утратило смысл, никого оно больше не интересовало и не могло поразить, осталась только горечь. Странно — когда-то он готов был покончить с собой из-за того, что обречен жить вечно. Среди гениев сила разума теряет цену; тут начинают соперничать друг с другом в кулинарном искусстве или количестве постельных побед. У бессмертных так же. Когда время не имеет власти, на него перестают обращать внимание.)

— Род занятий?

— Мореход… Я ходил по морям. (Это тоже не о нем, а о другом Взлетающем Орле).

— Основной интерес?

— Я… прошу прощения?

— Основной интерес? — повторил свой вопрос О\'Тулл.

— Я не понимаю вас, — отозвался Взлетающий Орел.

— Объясни ему ты, Два-Раза, — вздохнул О\'Тулл. — Я пока налью себе чего-нибудь для подкрепления сил.

Место О\'Тулла заняло худощавое лицо.

— Здесь у нас, в К., — заговорил голос, насквозь пропитанный цинизмом, — мы привыкли считать себя людьми целостными. Большинство из нас, если не сказать все, имеют особую, избранную, область заинтересованности, которую называют «своей». И принять в свою среду чужака, который считает иначе, боюсь, мы не сможем. Между случайным половым актом и длительной устойчивой любовной связью существует разница, сами понимаете — чем более вы преданы предмету, тем больше получаете в ответ, обогащаетесь, так сказать. Мы понимаем свою жизнь здесь именно так. И ожидаем от вас согласия с подобной точкой зрения, ничего другого.

— Да, — отозвался Взлетающий Орел, — конечно. Я согласен («…вся ваша боль — это моя боль», — сказал ему Виргилий Джонс. «Я согласен с вами», — ответил тогда он.)

О\'Тулл уже вернулся от стойки.

— Вот, совсем другое дело, — заявил он. — Попробуем еще раз — никто не против? Основной интерес?

Ожидающие лица вокруг…

Превозмогая головокружение и смущение, Взлетающий Орел ненадолго закрыл и сразу же открыл глаза.

— Гримус, — ответил он, сам не понимая откуда взялся такой ответ. — Основной интерес — это Гримус.

— Эк он… — крякнул О\'Тулл, как видно, не находя других слов. — Тише, тише, — проговорил Хантер. — С сожалением должен заметить, что вы затронули общее больное место, табу. Мы стараемся не говорить здесь… об этом.

Лица вокруг заметно приуныли. Пожелай сейчас О\'Тулл воззвать к насилию, у него ничего бы не вышло.

На сторону «краснокожего» неожиданно встал не кто иной, как Одна-Дорога.

— Черт возьми, — рявкнул он, — живешь сам, давай жить и другим. Он, конечно, чудак-индеец, но не вижу причин не применить это правило и к нему. Мои лучшие друзья были индейцами. Какого дьявола, согласитесь. Таких, как он, здесь еще не было, верно? Никому ведь не придется тесниться? И бучу поднимать незачем.

Кроме Пекенпо, никто не решился восстать против О\'Тулла на его территории. Однако ярость в лице ирландца сменилась двусмысленной ухмылкой.

— Ладно, — подвел он итог, — предоставим возможность решать графу. Лично я не прочь немного поболтать о Гримусе. Я вообще люблю небылицы…

— Говорят, он спиртного в рот не берет, — совершенно серьезно объявил некто невидимый откуда-то из-за спин. Присутствующие рассмеялись.

— Говорят, что в играх он дока, — поддержал другой голос, и смех усилился.

— Говорят, он хороший охотник, — подхватил Пекенпо, породив своими словами третью волну веселья.

— Джентльмены, — подал голос Взлетающий Орел, — незачем поднимать меня на смех. Я здесь по доброй воле и с благими намерениями; я хочу поселиться в вашем городе.

Сказав это, он почувствовал облегчение, но оставался настороже.

— Могу я спросить… — начал он.

— Конечно, не робей, — заверил О\'Тулл.

— Тогда не будете ли вы так добры подсказать мне, какой сегодня день?

На этот раз ответом ему был хохот Фланна О\'Тулла — вполне добродушный.

— Видишь, к чему приводит дружба с чудаками вроде Джонса, — утирая слезы, проговорил он. — Можно потерять счет времени. Сегодня вторник, точнее самое начало среды. Что, эти мозгогрызы еще не отстали от тебя?

— Нет, я в порядке, — ответил Взлетающий Орел. — А что за человек этот Джонс?

Несколько секунд Фланн О\'Тулл беззвучно открывал и закрывал рот, потом грохнул так, что у слушателей едва не полопались барабанные перепонки:

— Я как раз вспомнил одну шутку на эту тему, мистер Орел, — сообщил он, успокоившись. — Скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто ты. А твой друг Виргилий Джонс — известный дурачок. Пей, мистер Орел, и забудь о том, что было.

Взлетающий Орел почувствовал невыносимые головокружение и тошноту; виной тому, возможно, были выпитое картофельное виски и усталость.

— Мне нужно на воздух, — прошептал он и, не дожидаясь ответа, направился к двери — грязное пугало с пером в спутанных волосах, похожих на паклю. Лица расступились перед ним и пропустили его. Питейный зал вокруг него колыхался в тумане.

Фланн О\'Тулл и Долорес О\'Тулл в постели. Он в стельку пьян, она, широко раскрыв глаза, тянется к нему. Сквозь сон, Фланн Наполеон О\'Тулл хрипит в ответ:

— Не сегодня, Жозефина.

— Долорес, — оскорбленно поправляет она и отворачивается.

Вспоминая об этом, О\'Тулл раздавливает в кулаке стакан.



Глава 35

Взлетающий Орел не успел еще добраться до выхода, а Эльфрида Грибб уже решила, что ей делать; ее изящные челюсти были крепко сжаты. Взвинченная, полная решимости, она дожидалась появления незнакомца.

С трудом выбравшись из бара, незнакомец тут же привалился спиной к стене. Его голова бессильно моталась из стороны в сторону — это был человек в последней степени физического и морального истощения. Как он грязен, подумала Эльфрида Грибб. И как оборван.

— Сэр, — подала она голос, вложив в него как можно больше твердости.

Голова Взлетающего Орла повернулась в ее сторону. Женщина… красивая женщина, очень красивая… ах, да, она ехала на ослице… Она чего-то хочет от него, но чего именно, не понять.

— Сэр, — настойчиво продолжала Эльфрида, — вам не стоит здесь оставаться.

— Что? — переспросил он.

— Вы пойдете со мной, — категорически заявила Эльфрида. — Если вы действительно решили обосноваться в К., то худшего начала вы придумать не могли. Мистер Джонс и это бесчеловечное… безжалостное избиение… Нет, сэр, вам следует уйти со мной. У нас — у нас с мужем — есть специальная комната для гостей, она будет в вашем полном распоряжении. Неужели мысль переночевать на чистых простынях вас не соблазняет? От себя обещаю вам отличный ужин. Пойдемте со мной, сэр, не стоит сомневаться. Граф Черкасов — наш сосед и хороший друг. Граф высоко ценит мнение моего мужа. Уверена, это лучшее, что можно придумать в теперешней ситуации. Так что поторопитесь, сэр.

Прекрасная женщина предлагает ему свое гостеприимство, понял Взлетающий Орел. О причинах, побудивших ее к этому, он не ведал и, естественно, понятия не имел о причинах добросердечия миссис Эльфриды, но согласился сразу, так как очень устал и сил на размышления и сомнения у него не осталось. Ясно было одно — неизвестная благодетельница значительно миловиднее хозяйки прибрежной хижины, Долорес, поэтому предложение казалось вполне недвусмысленным. Даже несмотря на то, что слово «муж» он расслышал очень отчетливо.

Взлетающий Орел с усилием отлепился от стенки.

— Взлетающий Орел, — шепотом представился он.

— Какой вы смешной, мистер Орел, — простите ради Бога! — радостно защебетала миссис Эльфрида. — Вам необходимо отдохнуть, сон творит чудеса! Меня зовут миссис Эльфрида Грибб. Мой муж, мистер Игнатиус Грибб, — философ.

— В таком случае я, — попробовал шутить Взлетающий Орел, — явлюсь к нему в качестве философского камня.

Он через силу улыбнулся.

— К чему так принижать себя? — в тон ему воскликнула миссис Эльфрида. — Я уверена, что после хорошего отдыха вам по плечу окажется нечто гораздо большее, чем заурядное превращение металлов в золото. А теперь давайте не будем больше здесь задерживаться.

— Я… пожалуйста, помогите мне.

Опираясь о плечо миссис Грибб, он нетвердыми шагами добрался до ослицы; не без труда они вдвоем оседлали животное — миссис Грибб впереди, Взлетающий Орел сзади; стуча подковами по Дороге Камня, ослица повезла их в то место, о котором Взлетающий Орел мечтал с самого начала этого тяжелого дня, — домой.

Не успели они добраться до Дома Взрастающего Сына, как Взлетающий Орел уснул, положив голову на плечо миссис Эльфриде и крепко обхватив ее руками за талию, чтобы не упасть. Боже мой, говорила себе Эльфрида Грибб, вот это настоящее приключение.

Длинная ночь близилась к концу.

Глава 36

В изножье кровати Взлетающего Орла стоял гном.

— Замечательно, — проговорило сказочное существо. — Замечательно.

Гном был одет очень аккуратно, чисто и даже щеголевато и подпрыгивал на месте, явно пребывая в состоянии крайнего возбуждения. На гноме была шелковая рубашка с галстуком-бантом, замшевая куртка, довольно старые (но чистые и целые) брючки в полоску и холщовые домашние шлепанцы. Когда гном заметил, что Взлетающий Орел пробудился, его глаза сверкнули торжеством.

— Так, так, так, — затараторило существо, — мистер Взлетающий Орел. Позвольте поздравить вас со счастливым прибытием, как говаривали когда-то в La Belle France. И разрешите пожать вам палец.

Взлетающий Орел решил, что этого не может быть, что он либо еще спит, либо ослышался.

— Пожать палец?

— Да, да, да, да, да, — затараторил гном. — Вот так, видите?

Существо обежало вокруг кровати и подало ему маленькую руку. Взлетающий Орел по инерции вежливо протянул в ответ свою. Гном зацепил его большой палец своим и только после этого стиснул руку остальными пальцами.

— Понятно? — довольно проговорил он. — Вам нужно с самого начала привыкать к местным обычаям, здесь это очень важно. Следуйте по возможности местным обычаям, и перед вами откроются все двери. Игнатиус Грибб, к вашим услугам, сэр. Некогда профессор философии в… хотя теперь это, конечно, неважно. Хочу заметить, не особенный любитель местных обычаев. Что вы и сами заметите. Похоже, вы пришли в себя?

Рот гнома остался вопросительно открытым, глазки заблестели, и, ожидая ответа Взлетающего Орла, он вновь принялся переминаться, а точнее, перепрыгивать с ноги на ногу.

— Благодарю вас, мистер Грибб, — ответил Взлетающий Орел. — Вы и ваша жена очень добры ко мне.

— Не стоит, не стоит, не стоит! Теперь примите ванну, а я тем временем подыщу вам какую-нибудь одежду взамен вашей, сплошь изорванной разъяренными дикарями. Это провожают по уму, а встречают-то по одежке — как по-вашему? Костюм делает человека. А? Что?

— Да, конечно, — озадаченно отозвался Взлетающий Орел. — Но я не уверен, что ваша одежда окажется мне… впору… — Он смущенно замолчал, но гном уже энергично махал ручками.

— Конечно не моя, не моя и не моя, — тараторил он. — Благодарите добросердечного графа Черкасова. Акт добрососедства, так сказать. Его платье должно вам подойти. Вам ведь все равно придется обращаться к графу с официальным прошением, и если вы сделаете это в его собственной одежде, то только выиграете, а?

Прищурив один фиолетовый глаз, гном ткнул Взлетающего Орла острым локотком в ребра.

— Наверное, — торопливо откликнулся Взлетающий Орел.

В комнату вошла Эльфрида Грибб. Бессонная ночь не в силах была причинить ей вред; во всяком случае, стены родного дома и туманный дневной свет только добавили красоты ее эльфоподобному хрупкому облику.

— Вы должны простить моего мужа, — первым делом заявила она. — Он так рад вашему появлению здесь, что, боюсь, от восторга стал втройне разговорчив. Хотя, так или иначе, вам с ним о многом нужно переговорить. Если я вдруг понадоблюсь — я буду возиться с кастрюлями на кухне.

Эльфрида нагнулась над мужем, поцеловала его в купол лысой (или скорее лысеющей) головы и вышла из комнаты.

«Так начинается новая жизнь», — сказал себе Взлетающий Орел, отмывая свое измученное тело в ванной. Остаток прошлой ночи был проведен под роскошными простынями на пуховой перине. Он просто обязан воспользоваться подвернувшейся удачей. Одно было ясно без сомнений: чета Гриббов жила гораздо лучше первых его благодетелей — Виргилия Джонса и Долорес О\'Тулл.

Первая вода с него ушла в слив совершенно черной. Он был ужасно грязен. Его волосы напоминали буйные нехоженые заросли. Взлетающий Орел решил вымыться повторно; пришлось использовать холодную воду, но это значения не имело. Цвет воды опять сменился с прозрачного на черный. Только после третьего омовения он мог с уверенностью заявить, что чист. Когда он появился из ванной, Игнатиус Грибб уже поджидал его рядом с аккуратно разложенным на кровати бельем и костюмами. Взлетающий Орел выбрал скромный темный костюм и галстук — все, и сорочка и белье, сели вполне сносно. От шляпы он отказался.

— Надеюсь, я вылил на себя не всю вашу воду? — вежливо осведомился он.

— Ерунда, ерунда, — отозвался Грибб. — У нас на крыше вместительная цистерна. Теперь пойдемте со мной — похвалимся вашим новым сияющим обличьем Эльфриде. Она будет сражена.

По коридору они прошли на маленькую светлую террасу. Миссис Эльфрида лежала в шезлонге с макраме на коленях. При виде вошедших она села и всплеснула руками.

— Боже мой, — воскликнула она, — вот теперь я вижу ваш естественный цвет, мистер Орел.

— Весьма признателен, мадам, — поклонился Взлетающий Орел.

Миссис Эльфрида позволила чуточке румянца разлиться по своим щечкам.

— А сейчас оставьте меня ненадолго в покое, — заявила она. — Я ужасно занята.

Рядом с Эльфридой на кофейном столике стоял старый, почти антикварный заводящийся пружиной фонограф; протянув руку, миссис Эльфрида опустила на пластинку иглу. Зазвучала музыка. Музыка, которой Взлетающий Орел не слышал вот уже несколько веков. Духовые и смычковые инструменты: прелюдия к почти забытому покою. Взлетающий Орел проглотил внезапно подкативший к горлу комок.

— Тогда в мой кабинет, мистер Орел, — заторопился Игнатиус Грибб. — Я предложу вам капельку выпить — что скажете?

С трудом оторвав взгляд от чудесной картины, Взлетающий Орел повернулся и проследовал за маленьким, шустрым и непоседливым сморщенным человечком в глубь дома.

— Уверен, мистер Орел, что вы немало повидали на своем веку, — объявил Игнатиус Грибб. — Глядя на вас, это можно утверждать с уверенностью.

— Ваш дом постоянно напоминает мне о старых временах, — ответил Взлетающий Орел. — О наиболее приятных и радостных временах. Вот это шерри, например, — оно очень хорошо. Я не пробовал такого шерри, наверное, лет сто.

— Ко всем прочим своим достоинствам Эльфрида еще и весьма благоразумна, — заметил на это Грибб. — Когда мы решили предпринять путешествие на остров Каф, она настояла на том, чтобы взять с собой все без исключения мелочи домашнего обихода. Таким образом, замечу вам, у нас оказался здесь небольшой погребок, которым мы пользуемся довольно редко, для таких случаев как, например, сейчас. В основном, смею вас уверить, мы пьем местное вино. Оно немного терпкое, но это лучше, чем ничего.

Взлетающий Орел едва сдержал смешок — гном, рассуждающий о винах с видом знатока, представлял собой весьма потешное зрелище.

— Нужно отметить, что многое о вас я узнал по глазам, — продолжил тем временем Грибб. — Вы удивитесь, узнав, сколько всего удается прочитать в глазах человека. Можно довольно легко судить, скажем, о его характере и положении. Человек, битый жизнью, щурится; его противоположность, герой-победитель, смотрит горделиво, широко открытыми глазами. Рад сообщить вам, мистер Орел, что ваши глаза сразу же увиделись мне широко открытыми. Мы с вами можем подружиться, мистер Орел.

Взлетающий Орел смущенно пробормотал слова благодарности. Для себя он решил, что гном глуп и к тому же излишне самоуверен; но в ответ на бескорыстное гостеприимство следовало проявлять терпимость.

Закончив разминку и вежливые расшаркивания, мистер Грибб был готов пуститься в пространные рассуждения на любую тему, и потому вопрос Взлетающего Орла о принадлежности к школе философии принял с восторгом.

— Когда-то давно, — начал гном, — я обратил внимание на различные формы представления нациями своего знания и опыта и чрезвычайно ими заинтересовался. Накопленные за несколько столетий, а иногда и тысячелетий знания в виде высококонцентрированных сгустков передаются из поколение в поколение, частично видоизменяясь, совершенствуясь и выкристаллизовываясь в еще большей чистоте. Пришедшая мне в голову когда-то очень давно мысль о том, что сам по себе источник-материал этих форм воплощения знания может стать предметом философских изысканий, показалась мне поразительной. Другими словами, сэр, я нашел способ достигать необычайной гармонии противоположностей: это — сочетание наиболее полновесных слитков народных мудростей, проверенных временем, в ритмической или стихотворной форме, придающей этим мудрым изречениям изящество, завершенность и связность, а самое главное, популяризирующих их. Я возвращаю людям их интеллект.

— Я не совсем… — начал было Взлетающий Орел.

— Неужели вы не понимаете, что я имею в виду, мой дорогой друг? Стихотворная форма, структура, стиль: все это в изобилии можно найти в сказках, в старинных преданиях и легендах, но самое главное — в… (гном широким театральным жестом протянул руку к своему письменному столу и взял оттуда рукопись)… самое главное — в клише!

«Боже мой!» — пронеслось в голове у Взлетающего Орла.

— Вот это, — провозгласил Грибб, — главнейший мой труд. Философия универсальных цитат. Цитаты на любой случай, под знаком которых жизнь приобретает иной оттенок — понимания и терпимости. Картинное обрамление из фраз, несущих подлинно универсальный смысл, обрамление, в котором можно чувствовать себя спокойно. Вот послушайте — мое первое и, может быть, самое универсальное из возможных творение:


Пески времени текут к новому Истоку.


— Потрясающе, — отозвался Взлетающий Орел.

— Вы в самом деле так считаете? Да, да, да: это так и есть, стоит только вдуматься. Пожилая тетушка на свадьбе подыскивает слова, способные нарисовать несущую мудрость и пронизанную идеей перспективу. Она может использовать эту фразу на церемонии венчания, и празднество тотчас приобретет новый, углубленный смысл. Та же тетушка готовит на кухне сверхобильный обед; она произносит ту же фразу — с оттенком стоицизма — и тем самым два разъединенных доселе события немедленно увязываются в одно. Таким вот образом философия универсальных цитат позволяет нам ощущать неразрывность и взаимосвязь жизни. Мы видим, что и свадьба и суета на кухне имеют один и тот же преходящий смысл. Цитата помогает нам верно осветить оба события.

— Удивительно, — проговорил Взлетающий Орел.

— Дорогой вы мой, дорогой вы мой, дорогой вы мой, — заторопился Игнатиус Грибб. — Теперь я уверен, что мы обязательно станем друзьями. Очень хорошими друзьями. Вы понравитесь Черкасову, не сомневайтесь. Я так вас ему рекомендую, что о противном и думать не стоит.

— Насколько я понял, — решился высказаться Взлетающий Орел, — неприятности могут возникнуть из-за предмета моего основного интереса.

— Ох, — взмахнул ручками Игнатиус, — какая ерунда. Черкасов очень терпим.

— Но люди в «Эльбе» отнеслись к моим словам настороженно.

Грибб насмешливо хмыкнул.

— Так, так, так, так, — затараторил затем он. — О чем же идет речь, смею спросить? Что это за преступный предмет вашей заинтересованности?

— Гримус, — просто ответил Взлетающий Орел.

Грибб молча опустился на стул. Древние часы отсчитали несколько десятков секунд. Под потолком у лампы с подозрительным жужжанием кружилась муха.

— Эльфрида что-то такое мне говорила, — снова подал голос Грибб. — Но тем не менее. Вам не стоит изводить себя напрасными опасениями.

Свои уверения гном подкрепил несколькими кивками. Но легче от этого на душе у Взлетающего Орла не стало.

Эльфрида возлежит в своем шезлонге; Игнатиус сидит рядом с ней на стульчике; макраме небрежно брошено на пол — единственный штришок неаккуратности в идеально прибранной комнате. Из рупора фонографа льется старая-старая песня.

День перевалил за полдень, и туманная дымка сменила цвет с утреннего золота на дневную желтизну. Желтый — цвет жизни, вспомнил Взлетающий Орел, сидя на скрипучем стуле с прямой спинкой напротив своих хозяев и рассматривая их. Терраса погружена в легкую прозрачную дымку. «Время замедлило ход», — с удовольствием сказал себе Взлетающий Орел. Он был почти счастлив. В К. прошлое снова обретало смысл — это была маленькая модель живущего в мире и согласии света, здесь можно было найти все, даже весь спектр национальностей: О\'Тулл, Черкасов… Имена этих людей воскрешали прошлый мир к жизни вне зависимости от того, нравился он им или нет. Здесь, в теплой и уютной утробе дома Гриббов, Взлетающий Орел наконец обрел то, что давно искал и чего давно желал — покой.

Здесь ревностно охранялись спасенные останки прошлого. Для человека, всеми силами стремящегося найти себе дом, это имело огромное значение.

Он смотрел на Эльфриду: опустив очи долу, она выслушивала рассуждения своего мужа. Смотреть на эту женщину было само по себе удовольствие. Длинные пальцы Эльфриды с ловкостью сплетали шнуры, создавая непередаваемо сложный узор. Это зрелище способно было погрузить в гипнотический транс.

Вот что говорил Игнатиус:

— По моему мнению, одно главных достоинств К. — это отсутствие здесь ученых. За это я особенно ценю наш городок. В прежней жизни я находил досадным повсеместное стремление технократов приписывать имя «ученый», иными словами «человек знания», только себе. Едва технократы исчезли, наука вернулась к ее исконным хранителям: учителям, мыслителям и абстрактным теоретикам вроде меня.

Однако в отсутствие технократов возникает опасность, мой друг, склониться в сторону суеверий; в этом плане на нас, мистер Орел, возлагается огромная ответственность: рационализация окружающего мира. Мир таков, каким мы его видим, ни более, ни менее. Эмпирические данные — единственный базис философии. Я не реакционер; в ранней юности я смеялся над идеей бессмертия, но как только эта идея доказала свое превосходство, я принял ее. Я могу благодарить технократов лишь за одно — они отдают должное тому единственному, что того заслуживает. Посвятить целую жизнь изучению одного предмета воистину благодать — жизнь в этом городе, спокойную и размеренную, я, будь я суеверным, мог бы назвать чудом. Здесь любой может безраздельно посвятить себя своему основному интересу, и это ничего не будет ему стоить; любому здесь предоставлены стол, кров и общество людей. Благодаря этому, а также вечной игре противопоставления тезиса и антитезиса, счастье достижимо практически для любого. Например, я счастливый человек, мистер Орел; и знаете почему? Расскажу, но позвольте мне сделать это окольным путем.

Так же как и вы, мистер Орел, мы прибыли на остров сравнительно недавно; я говорю «сравнительно», поскольку речь идет о нескольких столетиях. По прибытии я немедленно узнал несколько местных расхожих легенд; легенд, безосновательность коих почел своим долгом постепенно довести до умов горожан. Кстати говоря, тот случай стал интересным применением моих философских взглядов на национальное наследие — я изучал возникновение и развитие мифологии в изолированной группе долгожителей. В любом случае, мистер Орел, что бы ни избрали себе вы, смею надеяться, это не станет началом нового или подтверждением старого мифа.

Взлетающий Орел внезапно почувствовал, что ступил на тонкий лед.

— Не хотите ли вы сказать этим, сэр, что Гримуса не существует?

Вопрос заставил Грибба раздраженно поморщиться.

— Да, да, да, да, да, — очередью выпалил он. — Именно это я и хотел сказать. Не существует ни Гримуса, ни его сказочной машины, ни таинственных измерений, ничего такого. Все это бредни идиотов вроде Джонса — увлекая умы, он ослепляет их и уводит от насущной действительности.

— Вы чрезвычайно удивили меня, мистер Грибб, — отозвался Взлетающий Орел. — Позволю себе не согласиться с вами.

— Вы слишком много времени провели с этим фокусником… с этим шарлатаном. В городе ему нет места.

Было видно, что Грибб разозлился. Раскрасневшийся карлик.

— Дорогой, — подала голос миссис Эльфрида, — возможно, тебе будет небезынтересно услышать о собственных впечатлениях мистера Орла. Он наверняка приобрел обширный и любопытный опыт.

Грибб с усилием взял себя в руки.

— Да, конечно, — согласился он. — Ты как всегда права, дорогая, дорогая, дорогая. Я с удовольствием выслушаю вас, мистер Орел.

Взлетающий Орел глубоко задумался — по всей видимости, в К. болезнь измерений была неизвестна; кроме того, насколько он успел понять природу этого явления, измерения давно уже освободили его сознание. Общество Виргилия Джонса, конечно, было для него не лучшим. Но разузнать о Джонсе побольше все равно хотелось.

К тому же ясно было одно — следует собрать как можно больше сведений о Гримусе, неважно, кто это — подлинное или вымышленное лицо. Только так он мог разобраться и в себе самом.

И потом — куда делся Виргилий Джонс?

— Хочу заверить вас, сэр, — торжественно объявил он Гриббу, — что в своих изысканиях я не собираюсь становиться ни отщепенцем, ни выскочкой, ни еретиком. Для меня большая честь быть принятым в вашем доме. В месте, напитанном знанием, рождаются только умные и высокие мысли.

— Так, так, так, так, — умиленно затараторил мистер Грибб.

— Господи Боже мой, — вскричала вдруг Эльфрида, — если мы собираемся обедать у Черкасовых, то мне нужно лететь одеваться.



Глава 37

Помятый человек с синяком на лице, в порванном костюме, постучался в дверь борделя. Он стукнул семь раз. Сразу после седьмого удара дверь распахнулась настежь и глухо ударилась в стену. Горящие свечи в канделябре: женщина в длинном прозрачном пеньюаре, распущенные темные волосы каскадом ниспадают на плечи, лицо сияет. Человек шатаясь входит внутрь; дверь за ним закрывается. Пустыни без оазисов не бывает.

Тот же человек лежит на кровати, его голова покоится на коленях чернокожей девы, он спит, а она поет ему колыбельную. Позади них неподвижно стоит совершенно нагая девушка; перед ложем на ковре лежит на боку женщина в прозрачном пеньюаре и молча смотрит на спящего. Вот слова колыбельной:



Не ходил бы ты на гору Каф, неприступны склоны горы Каф.
Сколько храбрецов калечилось о камни ее,
Сколько посохов ломалось в расселинах ее — все напрасно.
Все песни умолкают на склонах ее,
Смех обращается в слезы, а радость в печаль.
Не ходи ты на склоны горы Каф, неприступны они.
Но нет такого, кто не пытался одолеть их хоть раз.



Через некоторое время человек приходит в себя и слабым голосом просит дать ему прибежище; а поскольку бордель есть прибежище, то в просьбе ему не отказывают. Ему приносят пищу и чистую одежду.

— Твой тезка Чанакия, — шепчет Виргилию Кама Сутра, — мог взять в одну руку кусок раскаленного угля, а в другую — прохладную грудь юной девушки и не почувствовать ни боли от ожога, ни наслаждения нежной плотью. Ты способен чувствовать и то и другое — благо это или несчастье, решать тебе. И теперь, когда ты познал огонь сполна, позволь женщине излечить тебя.

Индианка прилегла рядом с ним; из ее горла начал исходить глухой клекот, напоминающий воркованье голубей. Потом она подняла руки и приложила ладони с растопыренными пальцами к углам своих миндалевидных глаз. Увидев, что Виргилий и после этого продолжает лежать неподвижно, она взяла его ладони и положила их на свои высокие груди. Постепенно его руки задвигались.

— Успокойся. Чувствуй себя как дома, — сказала Кама.

Виргилий последовал ее совету.



— Если не отрываясь всматриваться в черный кружок в центре белого листа бумаги, — сказала ему Ли Кук Фук, — то кружок либо исчезнет совсем, либо примется расти, пока не станет казаться, что он занимает весь лист. В древнем символе инь-ян в доле инь содержится пятнышко ян, а в доле ян пятнышко инь, что символизирует присутствие в каждой половине семени его противоположности. Если всматриваться в одно из этих пятнышек, то постепенно оно разрастется в облако; тогда в твоем разуме нарушится равновесие и наступит опустошенность, от которой ты сейчас страдаешь. Я помогу тебе отвести глаза от этого облака; путем совокупления и любви гармонию можно восстановить.

Китаянка обвилась вокруг Виргилия наподобие змеи, обхватила его руками и ногами так, что он потерял всякую способность двигаться; ему ничего не оставалось, кроме как ответить взаимностью.

Следующей ночью Флоренс Найтингейл снова пела ему колыбельную, и Мидия снова стояла над ними, а мадам Джокаста возлежала у их ног. Пение Флоренс напоминало журчание воды, чистой и свежей воды в быстром вольном ручье. На этот раз Виргилий спал гораздо лучше.

— Есть люди, чей удел сильно отличается от судьбы остальных людей, — говорила Ли Кук Фук. — Среди мыслителей можно отметить лишь полное отсутствие у них практичности; среди людей действия обычно отмечается несовершенство мышления. Люди, в ком эти свойства проявляются особенно ярко, обычно испытывают непереносимую тоску по своей противоположности. И те и другие обычно одиноки, окружающие недолюбливают их, да и сами они не способны заводить друзей, ведь дружба всегда подразумевает частичное принятие чужого образа мыслей. Но в их одиночестве может и не быть особой беды: одному жить не так плохо, ибо мудрость редко отыщешь в толпе. Бывают, однако, времена, — заключила она, тая в его объятиях, — когда даже такие люди нарушают свое одиночество.

Мадам Джокаста подняла крышечку смотрового глазка. Кама Сутра демонстрировала Виргилию Джонсу позу из тантрической йоги. Совершенно голый Виргилий сидел на постели Камы в позе лотоса; сама индианка располагалась лицом к Виргилию у него на коленях и обвивала ногами его талию. Их глаза были закрыты, их половые органы соединены. Джокаста удовлетворенно кивнула.

Виргилий Джонс мирно сидит вместе с Флоренс Найтингейл в ее постели. На ночном столике в головах кровати стоит блестящий бронзовый кувшин с вином. Джокаста, Мидия, Кама и Ли полукругом стоят перед постелью Виргилия и Флоренс.

— Мы рады видеть тебя дома, Виргилий, — говорит мадам Джокаста.

— Предлагаю тост, — объявляет Виргилий, — за Дом Взрастающего Сына и его обитательниц — ангелов милосердия.

— А мы пьем за исцеление ваших душевных ран, — отвечает Джокаста.

Виргилий осушает бокал до дна. Флоренс тут же наполняет его снова.

— Можно, я сыграю что-нибудь, мадам? — спрашивает она.

— Вот это было бы чудесно! — восклицает Виргилий. — Сыграй нам и спой.

Флоренс берет свою лютню и готовится петь. Глядя на нее, Виргилий вспоминает строки из другой песни.



Сон мне однажды приснился,

Милая дева с цимбалами…

Но в эту секунду чернокожая Флоренс начинает петь, и он забывает все прочие песни и стихи: