— Да это я так, по привычке. Раз тебе не нравится, не буду! — Она взяла его под руку, прижалась всем телом. Ерш растаял.

– Потому что она построена на месте старого колониального кладбища, – просто сказала Юболь.

Вокруг стола с закусками образовалась толчея. Скат наступил кому-то на ногу.

Они вышли на Лан-Ксанг.

— Ну, ты, колхозник, смотри, куда прешь!

— Почему колхозник? — удивился Скат, оборачиваясь. Сзади стоял дублер Оконцев, окинувший его с головы до ног презрительным взглядом.

– Вечером я пойду один, – сказал Малко, – это слишком опасно для тебя. Я знаю эту курильню, я уже был там со своим другом.

— А кто ты еще? Не пойму только, как ты сюда попал? Ты чем занимаешься по жизни?

Юболь с удивлением раскрыла глаза.

— Чем и положено колхознику — навоз вожу.

— Да, по тебе видно. И по запаху слышно.

– Но никто не хочет причинить мне зла. Может быть, за исключением Уильяма. Но он никогда не заглядывает в эти места.

— Следи за языком. Если я тебя ударю, то через сутки ты будешь пахнуть гораздо хуже, чем навоз, — не сдержался Скат.

Малко не преминул воспользоваться случаем.

— Да?! Ну, пойдем, выйдем!

Первым порывом было принять приглашение, но Щелковское шоссе еще стояло в памяти.

– Ты знакома со многими летчиками «Эр-Америки»?

— Потом, когда все закончится. Сейчас я отдыхаю с друзьями, и лучше мне не мешай!

Юболь слабо ухмыльнулась.

Он протолкался к столу, набрал полную тарелку бутербродов с семгой и копченой колбасой. Ерш занимался добычей спиртного, сложность состояла в том, что виски наливали по пятьдесят граммов, и он сливал несколько порций в один стакан, со всех сторон его толкали, он даже залил «Джони Уокером» костюм Карлсона.

А девушки, оставшись одни, облокотившись на стол и сблизившись головами, делились впечатлениями.

– О да, со многими, благодаря Уильяму. Но моя подруга знает их лучше, чем я. Она работает в «Белой Розе».

— Ну, как тебе ребята? — спросила Джен.

– А что такое «Белая Роза»?

— Не фонтан. Простые, как валенки, с пустыми карманами. Они здесь словно белые вороны — все смотрят и смеются! Да и вообще, я по-другому эту тусовку представляла…

Лаоска с удивлением посмотрела на Малко.

— Никто не смеется! — раздраженно ответила Джен. — Ты и прослушивание по-другому представляла! Потому что думаешь, будто соберутся всемирно известные олигархи, будут из-за тебя ссориться, носить на золотых носилках, наперебой предлагать дома — один в Майами, другой в Ницце, третий в самом Париже… Но у меня таких знакомых нет! Что просила, то и получила!

– Ты не знаешь, что такое «Белая Роза»?

— Ладно, не заводись, — примирительно сказала Галка. — Я же без претензий. Просто ответила на твой вопрос.

Откуда-то выкатился невысокий, крепко сбитый круглоголовый мужчина с широкими растрепанными бровями. Он во весь рот улыбался Галке.

Она была явно шокирована. Это как если бы парижанин никогда не слышал об Эйфелевой башне. Малко пообещал восполнить этот пробел. Как только отыщет Кхо.

— Привет, Сладкая розочка. Как дела? Познакомишь с подружкой?

– Куда ты теперь? – спросил он.

— О, Костик, привет, — в ответ улыбнулась Галка, но тут же опомнилась и построжала лицом: — Что за базар? И давай без фамильярностей! Мы не одни…

— А-а, ну ладно, тогда в другой раз! — Костик откатился и вроде бы затерялся в толпе, но на самом деле просто вышел из поля зрения девушек и издали наблюдал за ними.

– К себе домой, – гордо ответила Юболь. – Я тебе покажу дом, который я сняла, это совсем недалеко отсюда.

— Кто это? — спросила Джен.

Они сели в «фольксваген». В конце улицы Лан-Ксанг Юболь велела Малко свернуть налево, на улицу Сайа Сеттатират, обсаженную веерными пальмами. Они проехали мимо французского посольства, затем она показала ему на небольшую улочку влево от них.

— Круглый. То ли мент, то ли бандит, непонятно — и с теми, и с теми трется. Он Семёна знает, мы несколько раз пересекались в ресторанах. Я чувствовала — хочет ко мне клинья подбить, но жук продуманный, видно, с Сёмкой ссориться невыгодно было. Да и мне не нравился, так все и осталось без последствий…

— Так теперь он Семёну про тебя расскажет…

– Это там, третий дом.

— Пусть хоть напишет! Сёмка разве на мне женился? Или квартиру купил? Так что я ему ничем не обязана! И потом — что он расскажет, если даже наших пацанов не видел?!

Но она ошибалась. Круглый видел, как подошли Скат и Ерш, принесли тарелки и стаканы. Жизнь налаживалась: выпили за знакомство, за красивых женщин, за галантных мужчин, за удачу…

Он остановил машину. Старая лаоска, мывшая в саду ребенка, подняла голову. Не желая вмешиваться в семейную жизнь Юболи, Малко открыл дверцу машины и произнес:

Круглый незаметно сфотографировал их телефоном, некоторое время наблюдал, потом, коротко записав в дорогущую записную книжку время, место и обстоятельства встречи, отправился в другой конец зала, где его поджидали симпатичные блондинка и брюнетка. Он не знал, пригодится ли ему эта запись и каким образом можно ее использовать, но помнил наставление Карнаухова: лишней информации не бывает, и стоит она иногда больше, чем крупная партия дури! А Карнаух, хоть и являлся темной лошадкой, но слов на ветер не бросал и в пустых понтах замечен не был. Поэтому, не надеясь на цифровые хранилища, Круглый купил старую добрую записную книжку в обложке из змеиной кожи, со сменными бумажными блоками, куда заносил все, что, на его взгляд, заслуживало внимания или могло пригодиться в будущем.

Мероприятие подходило к концу, опьяневшая Галка раскраснелась и все откровенней заигрывала с Ершом, даже залезла ему в карман — вроде достать носовой платок и вытереть размазавшуюся тушь, искала долго, найти не могла, но руку не вынимала. Суровый обычно Ерш не возражал, а напротив — блаженно улыбался.

– Приходи ко мне в гостиницу примерно в полночь. Мы сходим в «Белую Розу» пропустить по стаканчику.

Джен и Скат тоже были настроены на взаимное общение. Пора было расходиться по домам. Словом, вечеринка удалась.

Юболь посмотрела него с беспокойством.

— Надо же, как все спокойно! — искренне удивлялась Галка. — Обычно без драки не обходится!

— Подожди, еще не вечер, — сказала Джен, хотя знала, что драки всегда затевал Семён, а сейчас его здесь, к счастью, не было. Но ее слова оказались пророческими.

– Ты правда не хочешь, чтобы я пошла к тебе в гостиницу сейчас?

За соседним столиком шумно веселилась компания из двух женщин и двух мужчин, похожих на тех «хиппи», которых Джен и Галка видели на прослушивании. И одеты были почти так же, может, немного приличней — джинсы, пиджаки и куртки с маечками, кроссовки, хотя это никак не укладывалось в дресс-код. Они рассказывали истории из жизни светской тусовки, бурно обсуждали рассказанное, смеялись.

— Бородаева же уверяла, что не делала никакой пластики, — округлив глаза, повествовала стриженная «под мальчика» брюнетка с большими губами. — Только журналюги раскопали, что она и морду перекроила, и сиськи, и попу… А она клялась мамой и папой перед своими фанатами!

Она действительно хотела отдать ему свой долг.

— Да разве можно таким верить? — вступил в разговор парень с длинными волосами и слегка подведенными глазами. — А Люська Рок-н-Ролл уверяла, что это у нее после ринопластики нос провалился. А оказалось, что сифилис поймала и вовремя не стреманулась!

– Нет, у меня дела.

— Вот тебе на! — озаботилась вторая брюнетка с женской прической, но тоже с накачанными губами. — А ведь она каждый вечер из клуба с новым ершиком уезжала… Это сколько же спирохет она запустила? Надо поосторожней…

Неожиданно к Скату подошел прославленный сегодня, но не награжденный дублер Оконцев. Он был сильно пьян и зол на весь свет, однако, на свою беду, из абстрактного «всего света» решил сорвать злость на конкретном человеке, которого в определенных кругах знали под позывным Скат.

Выходя из машины, она сверкнула точеными бедрами, пожалев, что не может сделать для Малко ничего больше.

— Ну что? Наелся, напился? — развязно произнес он. — Пойдем, я вытряхну из тебя все, что ты сожрал на халяву!

И снова первым движением Ската было принять вызов. Но что-то его удержало. Может быть, обнимавшая за талию нежная рука Джен, может быть, предостерегающе помотавший головой Ерш, а может быть, то благоразумие, которое было ему присуще. За исключением моментов, когда его перекрывало, — тогда благоразумие отключалось.

* * *

— Не надо, живи дальше, парнишка. — Скат благодушно похлопал дублера по плечу.

Но тот завелся еще больше.

Китайские рестораны вокруг Рынка уже закрывались. Пытаясь не замечать зловонного запаха, Малко смело пошел в глубь трущоб.

— Струсил? Пошли, а то я тебя прямо здесь размажу!

— Так я и знала! — воскликнула Галка, вынимая руку из кармана Ерша, словно подняла якорь эсминца, предоставляя ему свободу действий, которая сейчас непременно понадобится. Но парни, к ее удивлению, вели себя спокойно.

В целях предосторожности он засунул за пояс свой суперплоский пистолет и маленький электрический фонарик. Слабая поддержка в этом тошнотворном лабиринте.

— Лучше давай пожмем друг другу руки. Кто сильнее сдавит, тот и выиграл. — Скат протянул ладонь, жесткую и с набитыми костяшками. Он был ниже дублера ростом и явно не так накачан.

Без всякого труда он отыскал деревянный настил, который петлял через эту клоаку, и осторожно вступил на скользкие доски. На этот раз с ним не было Ральфа Амалфи, который мог бы указывать путь.

Усмехнувшись, тот протянул свою руку. Ладони сцепились.

— Дави, — сказал Скат. — Ну, сжимай, что же ты?

Сначала он прошел мимо курильни, затем, узнав нужный дом, сошел с деревянных мостков, поднялся по небольшой лесенке и вошел в прогнившую галерею. Нервы его были напряжены до предела. Галерея была пуста.

Видно было, что здоровяк давит изо всех сил, но это не производило на Ската никакого впечатления.

Малко подошел к двери. Дверь тотчас же растворилась. Старый лаосец смотрел на него совершенно безразличным взглядом.

— Ну ладно, не хочешь ты, тогда я слегка сожму, — сказал он. — Готов? На счет три: раз, два, три!

Малко заискивающе улыбнулся ему и обратился по-французски:

Лицо Оконцева исказила гримаса боли и он, ойкнув, упал на одно колено.

— Все, все, все! — кричал он и махал ладонью, которую Скат сразу же отпустил. — Ты мне пальцы сломал!

– Я ищу Кхо. Он не может быть здесь?

Любопытные, наблюдающие за этим состязанием, поспешили отвести глаза и отойти в сторону, от греха. Обещавшая острое зрелище сцена оказалась опасной, краткой и малоинтересной. Правда, не для всех.

У Малко было такое чувство, что он говорит со стеной. Старик даже не моргнул. Малко повторил вопрос по-английски. Тот же результат. И вдруг дощатый настил галереи заскрипел. Из темноты выплыли какие-то тени и окружили его. То были одетые в лохмотья лаосцы с изможденными лицами, с выступающими наружу ребрами: курильщики кхая, притаившиеся между сваями, в ожидании возможности попасть в курильню. Они смотрели на Малко блестящими глазами голодных. Любой иностранец был для них символом удачи. Малко ощутил страх при виде этого жестокого и молчаливого отчаяния.

Круглый с удовольствием дописал что-то в блокнот и повернулся к своему эскорту:

— Ну что, мочалки, поехали в «Банкноту»! Дядя Костя платит!

Один из них, молодой человек с густыми черными волосами, выступил вперед и произнес тихим приятным голосом на безукоризненном французском языке:

— Вау! — радостно закричали блондинка и брюнетка.

– Не могли бы вы, месье, одолжить мне немного денег? Малко посмотрел вниз. Правая рука парня плотно сжимала широкую рукоятку кинжала, направленного по горизонтали прямо в его живот. Были ясно видны все сухожилия его рук, но худые пальцы крепко сжимали оружие. Контраст между грубостью жеста и светскостью тона был настолько велик, что Малко с трудом подавил нервный смех.

Это был самый престижный и дорогой клуб столицы, туда водили только самых элитных девочек. Но им повезло: Круглый пребывал в хорошем настроении.

Этот опустившийся человек, доведенный до крайности, должно быть, получил хорошее образование. И оно чувствовалось в нем, несмотря на его нравственное падение.

Скат и Ерш тоже были довольны проведенным вечером. В почти опустевшем зале они забрали с собой полбутылки виски, бутерброды и даже повезли своих спутниц на такси. Как говорили еще древние римляне, сформулировав классический принцип справедливости: suum cuique — каждому свое…

* * *

У Малко даже не было времени выхватить пистолет. Если бы он попятился назад, то упал бы в сточную канаву... не спеша, он полез в карман.

Сегодня он вернулся, по своим меркам, рано — за полчаса до полуночи. Для снятия дневных стрессов наполнил хрустальный стакан до половины коньяком, повалился в кожаное кресло, вытянул ноги, сделал первый глоток и включил телевизор. Показывали передачу с помпезным названием «Сенсации культуры». Впрочем, ему было все равно, что смотреть, — важен привычный изобразительно-звуковой фон, без которого домашнему вечеру чего-то не хватает. Прихлебывая ароматную обжигающую жидкость, он постепенно расслаблялся, безразлично глядя перед собой. Взгляд упирался в огромный экран, где шла обычная светская тусовка, на которой неизвестные ему люди за что-то хвалили и награждали других столь же неизвестных людей. И те и другие не вызывали ни малейшего интереса и не пробуждали желания ознакомиться с нетленными произведениями культуры, за которые они получали свои медали и дипломы.

– С удовольствием, – сказал он как можно спокойней. Парень стоял как вкопанный, с застывшей улыбкой на губах. Он пошевельнулся только тогда, когда Малко вытащил из кармана купюру в тысячу кипов. Рука, свободная от кинжала, жадно потянулась к деньгам.

Но вдруг чуждое всему духу мероприятия и облику участвующей в нем публики слово «спецназ» вырвало его из полудремы. Произнес его щекастый человек с круглыми детскими глазами, бессмысленно взирающими на непонятный мир вокруг. Он мудрено говорил, выдавал себя за писателя по фамилии Потемкин и за окутанного атмосферой секретности спецназовца, причем сравнивал своих якобы коллег с пчелами и муравьями, особи которых по отдельности не имеют никакой ценности.

Такое открытие сразу же вызвало желание, не вдаваясь в подробности, набить ему морду. Но этим дело не ограничилось — когда лже-Потемкин заговорил про обязательное отсутствие индивидуальных личностных качеств у того, кто рискует жизнью, оставаясь в заслоне, он одним глотком допил коньяк, поставил на столик стакан, выпрямился в кресле и стал внимательно слушать. Себя щекастый дистанцировал от пчел с муравьями, дав понять, что ему, в силу выдающихся качеств, не годится жертвовать собой ради других. С ним не согласился тощий, похожий на согнутую удочку, корреспондент. Уставший от потока словоблудия хозяин квартиры раздраженно выключил телевизор и выругался.

– Спасибо, месье, – произнес лаосец тем же мягким голосом.

— Много вы понимаете, пидоры! Вас бы на Шамаханские болота! — Он плеснул себе еще полстакана, вдвое превышая обычную вечернюю норму.

Оттолкнув Малко, он стремглав бросился в курильню. Только одна мысль владела им: вдохнуть смертоносный дым кхая.

Ему не хотелось копаться в воспоминаниях. Но то, что было сказано, задело его за живое. Да, он остался в прикрытии, и он знал, что делать, и он знал, что будет, если он не сделает того, что должен сделать. И он этого не сделал. Значит, прав этот толстощекий, прикрывающийся чужой громкой фамилией? Собственно, у него все чужое: и имя, и биография, и содержание книг, и даже само слово «спецназ», которое никак не вяжется с его обликом. Но это утверждение… Попало ли оно в точку? Да и тощий корреспондент — что он знает про то, о чем собрался спорить? Ни один, ни другой даже близко не были в такой ситуации: им никогда не ставилась задача остановить вооруженных преследователей ценой собственной жизни. Они не знают, что такое африканские собаки-людоеды. Хорошо бы посмотреть на них самих в такой ситуации…

Но в глубине души он понимал, что успокаивает сам себя. Дело вовсе не в этих балаболах и не в африканских собаках. Дело в нем самом. Он ведь не считал себя выше или значительней своих товарищей, но нечто самопроизвольно переключилось у него в мозгу. То, что не должно было переключаться. Потому что их тренировали именно на выполнение задачи любой ценой. И в этом толстощекий был прав. Но у него механизм самопожертвования испортился. А может, с самого начала был испорчен? Конечно, успокаивать себя легко, потому что человек обычно соглашается с собственными доводами. Но даже себя ты не можешь успокоить. Иначе бы тебе не снился этот кошмарный сон. И другие, производные от него…

Нервное напряжение Малко спало. Но перед ним стояли еще три лаосца. Они пристально смотрели на него, не двигаясь, не произнося ни слова, еле дыша. Малко не мог вынести застывшего в их глазах горестного выражения попрошайничества. Быстрым движением руки он вынул из кармана еще три денежные купюры и раздал им их. Не произнеся ни слова, все бросились в курильню. На этот раз Малко последовал за ними.

Да, ему удалось уйти. Это было очень трудно, почти невозможно, но он смог. Сделал пластическую операцию, сменил документы и род занятий. У него есть все: деньги, квартира, сколько угодно девчонок, есть работа, которая ему нравится. Он вроде бы доволен жизнью. Но почему же тогда его гложет беспокойство и душат ночами кошмары? Но почему же тогда не приходит спокойствие? Может, оттого, что он знает: над ним навис дамоклов меч неминуемой ответственности? По законам их среды трусость и предательство не прощаются. И кара за них может быть только одна… Группа «Гончих» способна найти предателя на краю света! Правда, никто не знает, что он уцелел, и «Гончим» не дают команду «фас»… Но могут узнать. Или заподозрить. Ведь в их среде действует принцип — если не видел тела, то не считаешь человека убитым…

Конечно, слишком мала вероятность того, что вдруг, ни с того ни с сего, его станут целенаправленно искать и в конце концов обнаружат. Но все равно — он нес ответственность каждый день и почти каждую ночь. Отвечал на те вопросы, которые не хотел себе задавать, но они появлялись в мозгу против воли. Получается, что он уже держал ответ, правда, пока перед самим собой…

Сначала он различал лишь неясные силуэты. Комната была освещена только тремя лампадами. Курильщики кхая расположились вокруг них. На Малко никто не обратил внимания.

* * *

— Только там купаться нельзя! — перекрикивая тарахтение мотора, предупредил старый караиб, загорелый и худой, как высушенная летучая рыба. На нем были белые шорты со множеством карманов, отвисающих под тяжестью содержимого, и синяя бейсболка с надписью «ФБР». — Недавно на рифах тигровые акулы растерзали немецких дайверов, искавших золотые дублоны. Молодых, как вы, тоже новобрачных… От них ничего не осталось…

Глаза его постепенно привыкли к полумраку, и он стал всматриваться в лица курильщиков. Все они были похожи друг на друга. И вдруг он подумал, что даже не знает лица Кхо! Тем не менее он всматривался в каждого лаосца, сидевшего на корточках.

Он стоял за штурвалом старого, но крепкого деревянного катерка, а Джессика в синем купальнике и широкополой шляпе и Том в облегающих черных плавках и с непокрытой головой сидели на палубе под палящим солнцем, смотрели на гладкую бирюзовую гладь моря и торчащие из нее впереди верхушки знаменитых Карибских коралловых рифов, которые медленно приближались. Вид был благостный и идиллический, прогулка с часовой рыбалкой стоила всего 40 долларов, но сообщение индейца нарушило безмятежность обстановки и испортило настроение, по крайней мере девушке.

Человек, угрожавший Малко ножом, нагнувшись над пламенем, растворял шарики в курильнице, по его лицу струился пот.

— Какой ужас! Я так боюсь акул! — воскликнула она.

Малко посмотрел на своего соседа и почувствовал, что сердце его вот-вот остановится. Это был молодой человек с гладко выбритой головой, плоским лицом, вздернутым довольно-таки тонким носом и толстыми, выдающимися вперед губами. На нем были шорты и гавайская рубашка. Рубашка была расстегнута. Малко не мог оторвать глаз от голубой татуировки на его груди. Христос, распятый на кресте, – Малко видна была только его голова!

Том только улыбнулся.

Малко подошел поближе к нему, но не вступил в круг света, отбрасываемого лампой. И тихо позвал:

— А я ничего не боюсь! Я солдат! Но этот старый людоед принял нас за молодоженов, и мне нравится ход его мыслей!

Джессика прыснула.

— Разве он похож на людоеда? — Она умело переключила внимание кавалера с матримониальной темы, ведущей к общей постели, даже если пропущены столь обязательные на этом пути остановки, как мэрия и церковь, на историко-этнографические аспекты жизни караибов, которые мало связаны с любовными утехами. И Том повелся, как, впрочем, в ее практике бывало всегда.

– Кхо!

— Это он в цивильной одежде не похож. А представь его в набедренной повязке, головном уборе из перьев, в боевой раскраске, с ножом за поясом и тяжелой дубиной в руках! — Том скорчил угрожающую гримасу.

Человек вздрогнул, поднял голову, и Малко увидел его огромные, донельзя расширенные зрачки. Это длилось одно мгновение. Человек неожиданно вскочил, побежал к двери и исчез в темноте.

— Ну, тогда да! — подыграла ему Джессика, весьма правдоподобно изобразив испуг.

— Впрочем, пусть он сам все нам расскажет! — с довольной улыбкой сказал Том и крикнул рулевому: — Эй, Зиткэла, вы едите людей?

Через какую-то секунду Малко бросился за ним. Человек бежал по деревянному настилу. Слышалось только «флок-флок» его босых ног. Малко выхватил пистолет, но выстрелить не решился. Что даст ему смерть Кхо?

Индеец повернул к нему бронзовое, испещренное морщинами лицо с большим носом, похожим на клюв орла, и пронзительными глазами, способными с высоты рассмотреть добычу.

— Нет, мистер. Мой дед ел, а отец только пробовал пару раз в детстве. Много лет прошло. Сейчас проще подстрелить дикую свинью или поймать макрель, — обстоятельно и буднично объяснил он, словно речь шла о различиях в гастрономических пристрастиях европейцев и американцев.

Вдруг дорога резко свернула, и Малко потерял из вида преследуемого. Он остановился перед вытянувшимися в ряд темными домами, осторожно поднялся по ступенькам на веранду первого дома и толкнул дверь. Она заскрипела и отворилась. Внутри дома было темно, как в безлунную ночь. Малко взял левой рукой фонарь и осветил помещение.

— Вот видишь!

Они рассмеялись. Том будто невзначай обнял девушку за талию. На этот раз Джессика не выразила недовольства и не высвободилась. Это был хороший знак.

Это был ангар для лодок. Рядом с канистрами с бензином лежали подвесные моторы, оснащенные длинным карданным валом, как это принято у таи.

Молодые люди познакомились только сутки назад, но казалось, что прошла уже целая вечность. Том даже отдалился от своих друзей и все свое время посвящал новой знакомой. Вчера они допоздна сидели в баре «У Джона Флинта», напивались коктейлями и говорили обо всем на свете. Джессика рассказала, что она родилась в Англии, окончила Кембриджский университет и теперь дипломированный биолог, а занимается тем, что ищет редких животных. Том поведал, что недавно уволился из армии. Служил в Афганистане, но в связи с тем, что власть там резко переменилась и их срочно заставили уйти, он в последнем отряде эвакуировался на родину и сейчас пребывает в трехмесячном отпуске.

Кхо здесь, на первый взгляд, не было. Малко прошел немного вперед. Сзади него послышался шум, и он резко обернулся.

Джессика слушала завороженно, ловила каждое его слово.

— Но ведь Афганистан очень опасное место! — воскликнула она. — Тебе приходилось сражаться? Ты убивал врагов, как Рэмбо?

За дверью на корточках сидел Кхо. Руки у него дрожали, он смотрел на Малко, как побитая собака. Малко преградил ему дорогу к двери.

Он покачал головой.

— Жизнь — это не кино! К счастью, мне не приходилось участвовать в кровопролитных боях. В первый год службы внизу, на равнине, у нас были боестолкновения, но это такая кутерьма, что ничего не понимаешь! Стреляют в тебя, стреляешь ты, свистят пули, стонут раненые, падают убитые. Когда все кончается, до тебя доходит, что остался цел, и испытываешь дикую радость… Мы подсчитывали свои потери, но я никогда не знал, в кого попали мои пули… И попали ли вообще… Но однажды меня контузило гранатой, повезло, что этим отделался…

– Кхо, я не причиню вам зла, – сказал он.

Том помолчал, будто преодолевая атаку растревоженных воспоминаний и загоняя их обратно в подсознание.

Лаосец не ответил, а только еще больше сжался. Малко наставил на него пистолет. Лаосец не двигался, он замер, готовый к прыжку, словно затравленный зверь. Ребра его выступали вперед, являя собой кошмарную картину, весил он, по всей вероятности, не более сорока пяти килограммов.

— Но потом наш взвод отправили в горы, и больше никаких проблем не было… Почти никаких, — оговорился он. — Во всяком случае, откровенных врагов мы там не встречали. К нашему пункту дислокации вообще никто не приближался. Сами мы ходили в ближайшие кишлаки, что-то там покупали, меняли патроны на местную экзотику. В Тошлоке жители внешне были добродушны, демонстрировали хорошее отношение и гостеприимство, угощали чаем… Их староста Муатабар знал английский и был всегда приветлив. Но между нами стояла невидимая стена. Чувствовалось, что они напряжены, насторожены, и в душах у них непроглядная чернота… Непонятно было, чего от них ждать. Создавалось впечатление, что улыбчивый хозяин, подливающий тебе свежий чай, может с той же улыбкой воткнуть в спину кинжал или перерезать горло от уха до уха… Поэтому мы были рады, когда пришла команда покинуть охраняемую точку… Улетая, взорвали вертолетную площадку, хотя наши делали ее полгода. Теперь там невозможно приземлиться.

И вдруг, вместо того, чтобы броситься к двери, он побежал внутрь ангара. Малко увидел, как он схватил в охапку один из подвесных моторов, который весил больше, чем он сам. Но наркотик удесятерял его силы. Левой рукой он дернул за шнур запуска мотора. Мотор затарахтел, выпустив облако синего дыма. Все мускулы Кхо вырисовывались точно на анатомическом рисунке. Кхо был готов к бою с Малко.

Словом, они многое узнали друг о друге, сблизились, по крайней мере в вербальном смысле. Вечер достойно продолжил кратковременное курортное знакомство, законы которого позволяли проделать путь до общей постели быстрей, чем обычно, и без ненужных остановок. В конце концов, на отдыхе мужчина крайне редко просит руку и сердце на всю жизнь, желая получить только доступ к совсем другому органу на непродолжительное время, поэтому и упрощения тут могут считаться оправданными.

На конце карданного вала длиною более метра завертелась лопасть. Малко поднял пистолет, надеясь припугнуть своего противника. Он не хотел его убивать, чего бы ему это ни стоило.

Медленно лаосец приближался к Малко, нацелив вертящуюся стальную лопасть прямо ему в живот. Эта лопасть могла бы вспороть ему живот и вырвать все внутренности.

Но Джессика не производила впечатления девушки, которая довольствуется упрощениями в виде выпивки и танцев. А вот серьезный разговор и обмен биографическими сведениями переводил легкий пляжный флирт на более серьезный уровень и давал достойные основания для жаркой ночи, на что Том очень рассчитывал, когда провожал новую знакомую в отель «Бунгало», расположенный на берегу небольшой живописной бухты.

Малко отступил назад, к двери. К счастью, мотор был слишком тяжел, и Кхо не мог идти быстро. Внезапно он ринулся вперед. Малко едва успел отскочить в сторону. Винт с пронзительным визгом врезался в гнилое дерево.

Однако Джессика не только не позволила кавалеру далеко зайти в своей комнате, но даже не разрешила зайти в холл отеля под благовидным предлогом выпить в баре по рюмке рома на ночь. Военная тактика называла такой маневр «остановкой потенциального противника на дальних подступах» и рекомендовала применять его, чтобы выиграть время и приготовиться к обороне… Когда он вернулся в свой скромный отельчик, Джек и Боб были удивлены.

Жерар де Вилье

— Ты что так рано? Неужто ничего не обломилось? — спросил Джек на правах старого товарища. У Боба — добродушного увальня, напоминающего одного из сказочных трех поросят, — таких прав не было: его привез Джек, и познакомились они с Томом только несколько дней назад. Но по виду было заметно, что его тоже интересует: что да как…

Теперь Кхо стоял в проеме двери. В ангаре стало трудно дышать из-за выхлопного газа. Кхо вырвал винт из перегородки и снова бросился на Малко, едва не задев его: промахнулся всего на несколько сантиметров. Пот струился по всему его телу, глаза, казалось, не замечали нацеленного на него пистолета. Он больше не думал о том, как убежать.

Вива Гевара!

— А что должно было обломиться? — Том изобразил благородное негодование. — Она честная и порядочная девушка, с университетским образованием, начитанная… У меня не было ни задней, ни передней мысли! Никаких глупостей!

В этом он, конечно, соврал, но парни ему поверили.

Глава 1

Малко сорвал с себя рубашку и скрутил ее. Он хотел бросить ее в глаза Кхо, на мгновение ослепить его и попытаться разоружить. Он подождал, когда Кхо с винтом в руках приблизился на опасное расстояние, и бросил в него рубашку. Но рубашка развернулась и упала на плечо Кхо, а тот рывком сбросил ее с плеча.

— Я так и думал — красивая, умная, она не подпустит к себе первого встречного! — сказал Боб, хотя он и не производил впечатления знатока женской психологии.

Сеньор Орландо Леаль Гомес захлопнул тяжелую дверцу голубого «линкольна», пересек тротуар и остановился, чтобы полюбоваться своим отражением в витрине «Скотч-клуба». В канун Рождества сеньор был очень доволен своим элегантным туалетом.

Джек неопределенно пожал плечами.

На этот раз Кхо двинулся на него по прямой, словно броненосец. Малко успел отскочить в сторону. Животом он ощутил ветер от лопасти винта. Посмотрев вниз, он увидел кровь. Лопасть задела его кожу. Еще один сантиметр, и винт вспорол бы ему живот.

По его мнению, ярко-красный смокинг прекрасно гармонировал с полосатыми брюками, но наибольшее удовольствие ему доставляли туфли из черной крокодиловой кожи пополам с синей замшей. Это маленькое чудо обошлось ему в триста боливаров... Канареечно-желтую рубашку с кружевным жабо удачно оттенял торчащий из нагрудного кармана черный платок в белый горошек. Хотя жена не советовала надевать к смокингу часы, он не нашел в себе мужества расстаться с громадным, как будильник, «ролексом», украшавшим его правое запястье.

— Не обломилось сегодня — обломится завтра! Придется тебе постараться, произвести впечатление. Ничего, яблоко с высокой ветки слаще того, что с нижней! — Сын фермеров и сам фермер, в яблоках он, пожалуй, разбирался лучше, чем в любовных делах, но сейчас Том с ним был вполне согласен.

Больше он не хотел играть со смертью. Он поднял пистолет и выстрелил. Пуля вошла в левое бедро Кхо. Но лаосец, казалось, ничего не почувствовал. Кхай делал его совершенно невосприимчивым к боли.

На одутловатом лице Орландо Леаля Гомеса появилось выражение удовлетворения. Ничего не скажешь – истинный джентльмен! Он, генерал венесуэльских вооруженных сил, как правило, редко надевал военную форму.

И вот сегодня они едут на рыбалку. Собственно, «рыбалка» — это прикрытие основной операции: наступило время второй попытки, и то, что Джессика позволила себя обнять, говорило само за себя, показывая Тому, что он на верном пути. Отпускной солдат понял, что романтичная девчонка ведется на героические рассказы, и решил развивать наступление именно в этом направлении. Он теснее прижал к себе девушку и вновь не получил отпора. Похоже, что Джессика отменила тактику «дальних подступов». До кораллового рифа оставалось немного, но обстоятельства складывались так, что рыбная ловля отошла на второй план.

В тот момент, когда он уже взялся за дверную ручку «Скотч-клуба», к нему подошли три оборванных мальчугана в грубых башмаках на босу ногу. Один из них робко потянул генерала за рукав смокинга.

Кхо снова пошел в атаку. Малко, держа пистолет наизготовку, нажал на курок, целясь в худой торс Кхо. Он видел, как одна пуля вошла ниже правого соска, другая – около левой ключицы, и вдруг сильный удар вырвал у него пистолет. Винт задел ствол пистолета.

— Поцелуешь меня, если я поиграю с акулами? — внезапно спросил Том.

– С Рождеством вас, сеньор...

— Это как?

– И вас также, – машинально ответил Орландо Леаль Гомес.

Кхо остановился как бы от удивления. Кровь струилась по его груди, но, казалось, он не чувствовал боли. Внезапно он ринулся вперед.

Он не очень-то любил праздники. Сегодня жена пригласила в дом нескольких своих подруг – невыносимо болтливых, расфуфыренных как рождественские елки и уродливых как смертный грех... Поэтому он поспешно отправился в «Скотч-клуб», предвкушая встречу с тамошними ласковыми и на все готовыми девушками. Одна из них, Орора – индианка с прекрасным надменным лицом и фигурой статуэтки, обтянутой неизменно коротким платьем – внушала ему особенно волнующие чувства. Но, подобно всем венесуэльским проституткам, она была ужасно обидчивой и привередливой. Чтобы заманить ее в свое «холостяцкое гнездышко», ему приходилось добрую часть ночи осыпать ее комплиментами. И, разумеется, заплатить вперед традиционные двести «болос».

— Увидишь! — Он положил голову на ее нагретые солнцем гладкие ноги, вроде случайно прижался к горячей коже губами. И снова возражений не последовало — догадки солдата подтверждались.

При этой мысли праздничное настроение командующего специальными подразделениями дивизии «Анды» несколько омрачилось: он терпеть не мог расставаться с деньгами.

Малко пригнулся, напрягая все свои мускулы. Какие-нибудь два метра отделяли его от страшного винта.

— Никогда не думал, что буду целовать такого чудовищного червяка, — он ткнул пальцем в татуировку.

Один из мальчуганов несмело спросил:

— Пока только картинку. Но я вхожу в группу, которая ищет хайвони санга, — засмеялась Джессика. — Если найдем и привезем в Америку, я разрешу тебе поласкать оригинал…

– Сеньор, хотите, я присмотрю за вашей машиной? Всего за один реал...

Когда Кхо бросился на него, он прыгнул в сторону. Раздался треск гнилой доски, его правая нога провалилась по бедро в пустоту. Это спасло ему жизнь. Винт срезал с потолка деревянную стружку как раз над ним. Малко безуспешно пытался встать на ноги.

— Тьфу! Я предпочитаю рисунок на твоей коже!

– Пошел вон, поганец! – рявкнул Орландо Леаль Гомес. – Надо же! Шляются по улицам в такое время!

— Но пока до этого далеко, — продолжила Джессика. — Легенды легендами, но, похоже, его мало кто видел. А если кто-то и видел, то уже никому не мог рассказать…

Он закричал от боли. Огромная щепка вонзилась ему в бедро, как только он попытался вытащить ногу из дыры.

Он толкнул дверь и вошел в слабо освещенный бар, решив завтра же посоветовать своему приятелю генералу Боланосу, начальнику муниципальной полиции, чтобы тот на время праздников упрятал всех беспризорников под замок. Может быть, хоть когда горожане смогут спокойно отдохнуть!

— Ты знаешь, я хоть не видел эту тварь, но много слышал про такую же! Ведь я служил там, где водились подобные страшилища, и местные жители о них много рассказывали. Правда, называли по-другому…

Том задумался, наморщив лоб.

Мальчишки отошли к подъезду в ожидании новых клиентов «Скотч-клуба». Тот, что заговорил с генералом, не распространялся о том, что здесь, у подъезда, ему намного приятнее, чем в двухкомнатном бараке на окраине города, где живут его отец, мать и еще восемь братьев и сестер. К счастью, в Каракасе всегда тепло, несмотря на высоту в тысячу сто метров над уровнем моря. Поэтому пальто здесь надевают только те, кому непременно хочется им щегольнуть.

Он был пригвожден к полу. Подняв голову, он увидел в трех метрах от себя Кхо, который нетвердой походкой шел прямо на него. Лаосец, должно быть, был уже мертв, но кхай все еще поддерживал его.

— Кажется, сангхур… Да, точно! Это значит — пожиратель камней.

«Скотч-клуб» был расположен на углу бульвара Чакаито и проспекта Авраама Линкольна, центральной улицы Каракаса, которую все здесь называли по-старому: «Сабана Гранде». Подъезжая к клубу, генерал Гомес не заметил старый зеленый «понтиак», стоявший на другой стороне проспекта, около супермаркета. Каракас кишмя кишел такими допотопными американскими развалюхами, составлявшими девяносто процентов венесуэльского автомобильного парка. В «понтиаке» сидело четверо мужчин.

— Где это было?! — вскинулась девушка. — Я слышала такое название, они из одной классификационной группы! Ты не прикалываешься?

* * *

Шаг за шагом, не отрывая от пола ног, напрягая все свои мускулы, он шел на Малко, нацелив винт прямо ему в лицо. Чувствуя свое бессилие, Малко закрыл глаза. Он не хотел видеть, как винт приближается к нему.

— Ну что ты! В горах, на северном краю Кунжутского плато, я провел там целый год! Данханский административный район, между кишлаками Тошлок и Янада. До одного было меньше мили, до второго — чуть больше.

– Видел его? – бесцветным голосом произнес Таконес Мендоза.

— И там действительно водился хайвони санг? Ну, этот, сангхур?

Он съежился на продавленном переднем сиденье и казался еще меньше, чем обычно. Прозвище Таконес он заслужил за свои высокие каблуки, но никто не осмеливался так к нему обращаться: в глаза его называли только Артуро. У него было бледное угловатое лицо, на носу сидели квадратные темные очки. Длинные волосы придавали ему несколько женоподобный вид. Но лежащий на коленях у Мендозы длинноствольный «люгер» отбивал всякую охоту подшучивать над ним. Артуро Таконес Мендоза – чахоточный невротик и убежденный кастровец – был безжалостным убийцей.

Напрасно Малко старался не думать об этом. Он попытался в качестве предсмертного причастия представить себе золотистое тело Александры. Сейчас Кхо разрежет его винтом надвое, словно гусеницу.

— Местные часто о нем говорили! Его изображение было охрой нарисовано на скалах как предупреждение! Рисунки его специально показывали детям, чтобы знали, кого опасаться! А ведь по их канонам изображения людей и животных — это грех! Но для сангхура сделали исключение, и это говорит само за себя…

Не дождавшись ответа, он обернулся к пассажирам, сидевшим сзади.

– Конечно, – ответил Малко по-испански.

Том с упоением гладил изображение монстра — сначала одной рукой, потом двумя, не встречая никакого противодействия. Это вдохновляло, и он с еще большим жаром продолжал гладить и рассказывать:

Так умереть! Ужасно глупо. Он сжал зубы и, опершись на локти, напряг все свои мускулы, пытаясь вырваться из плена, пусть даже если бедренная артерия разорвется. Но он не успел этого сделать.

Он сидел на заднем сиденье рядом с Хорхе Маленой, прозванным Эль Кура[1]– за привычку маскироваться под священнослужителя. Этого худощавого человека, специалиста по организации взрывов, разыскивали во всех южноамериканских странах, где имелось хоть сколько-нибудь законное правительство.

— Жители Тошлока и Янады близко не подходили к нашей точке. Не потому, что часовые могли застрелить, а потому, что это ареал обитания сангхура. Представь себе: у кого-то пропала корова. Обычно ее ищут всем кишлаком, потому что корова помогает выжить целой семье! Но в квадрат, где живет сангхур, никто не идет — считают, что встреча с ним опасней пропажи коровы! А ведь пуштуны — люди отчаянной смелости!

Малко тоже держал наготове свое оружие – черный сверхплоский пистолет. Его безукоризненно скроенный костюм из синего альпака уже успел изрядно измяться, но золотистые глаза светились обычным энергичным блеском. Он отлично говорил по-испански, правда, с легким гортанным акцентом. Благодаря феноменальной памяти ему достаточно было провести в чужой стране три месяца, чтобы научиться довольно сносно говорить на ее языке. Впрочем, испанским он овладел уже давно.

— Вижу, ты тоже очень смелый. — Джессика кокетливо подняла ногу, отогнув ступню с поджатыми пальцами. — Мой сангхур тебя не пугает!

В проеме двери возникли два силуэта. Послышалась целая серия оглушительных выстрелов. Кхо пошатнулся и упал навзничь, выпустив из рук мотор. Винт врезался в пол, и мотор заглох.

За рулем дремал Рамос – коренастый невозмутимый венесуэлец с негроидными чертами лица. За поясом у него торчал огромный «смит-вессон». За последние несколько лет он успел повоевать в составе доброго десятка партизанских формирований и с неизменным фанатизмом выполнял любые задания.

— Мы не из пугливых! Хотя, признаюсь, настоящего сангхура я бы не хотел повстречать в горах. Да и никто из наших не захотел бы такого! Командиры запретили нам стрелять в него, их вполне устраивало, что этот гад отпугивал местных жителей. Хотя нам было все равно, из-за кого они не входят в запретную зону: из-за нас или из-за него…

Таконес Мендоза повернулся к Малко в профиль и произнес, почти не шевеля губами, как говорят все, кому довелось сидеть в тюрьме:

Тарахтение мотора стихло. Катер по инерции проплыл полсотни метров и, развернувшись, замер у торчащих из воды рифов. Сквозь прозрачную толщу Карибского моря просматривался весь рифовый барьер, вдоль которого плавали стайки рыбы — мелкой и покрупней. В небе неспешно парили чайки, высматривающие добычу. Время от времени то одна, то другая пикировали вниз и, оставляя пузырчатый след, уходили под воду, словно снаряды на излете. Но тут же выныривали и набирали высоту с трепещущей серебристой рыбешкой в клюве.

* * *

— Приехали, мистер! — объявил индеец. — Берите удочки, сейчас должен хорошо клевать гигантский окунь!

Теперь вместо сердца у Кхо была целая обойма пуль из кольта. Мертвый, он казался еще более худым, чем когда был жив, но на его изможденном лице не было страдальческого выражения.

— Это обнадеживает, — вяло проговорил Том, которого то, чем он занимался сейчас, притягивало больше, чем в перспективе какой-то окунь, пусть даже гигантский.

— Хватит гладить мои ноги! — вдруг строго сказала Джессика. — Этим ты никого не убедишь в своей смелости! Таких смельчаков полный пляж! Кто обещал накормить меня рыбой, запеченной на углях в пальмовых листьях? Так что давай, вперед!

Он умер, не испытывая боли, потеряв всякую восприимчивость к ней благодаря кхаю. Малко вытер пот, стекавший с его лица, загипнотизированно посмотрел на бритую голову лаосца. Тайна, за которой он охотился, окончательно канула в вечность.

Она освободилась и встала, через борт вглядываясь в прозрачную синь.

— Рыбы здесь действительно много. Но, по-моему, она мелковата…

– При его появлении рисковать не будем. Подождем, пока повернется спиной и откроет дверцу машины.

Лаосцы, появившиеся в дверях, перекинулись между собой несколькими словами. Один из них помог Малко освободиться из его плена, другой зажег лампу, которая валялась в углу.

Эль Кура неспокойно заерзал на сиденье. Видимо, постоянное подражание священникам не прошло для него даром: порой он испытывал нечто вроде угрызений совести. Рамос порылся в карманах и закурил сигарету. В своем черном кастровском берете, надвинутом на самые уши, он был похож на автогонщика двадцатых годов.

– Но ведь тут опасно, – заметил Малко. – Что, если появится полицейская машина?

Лаосец, который стрелял, опустился на колени возле убитого и обыскал его. Кхо лежал на спине со скрещенными на груди руками. Лаосец вытащил из кармана его шорт пакет, завернутый в газетную бумагу, и развернул его. В нем были шарики кхая. Совсем на небольшую сумму.

– Ты что, отказываешься, Эльдорадо? – презрительно спросил его Мендоза.

Малко подошел к ним. Бедро его кровоточило, брюки были разорваны, голова кружилась.

– Нет, – ответил Малко, – но мне не хотелось бы оказаться в руках полиции.

Коротышка надменно усмехнулся:

– Коп Тай[4], – сказал он. Это было одно из немногих лаосских слов, которые он знал.

– Это уж моя забота.

Со своим «люгером» и с полными карманами патронов Мендоза чувствовал себя неуязвимым. Он мечтал когда-нибудь вступить в открытый бой с полицией и, как в тире, укладывать противников одного за другим... Увы, с тех пор как он примкнул к Отряду народного сопротивления, ему пока что довелось пострелять только по консервным банкам на холмах в окрестностях Каракаса.

Лаосцы скромно улыбнулись. Увидев это, Малко спросил:

Малко не ответил. Он знал, что ему некуда деваться: венесуэльцы расправятся с ним, если он откажется стрелять в генерала. Сидевший рядом с ним Эль Кура по-прежнему упирал ему в бок ствол автоматического кольта. Малко интуитивно чувствовал, что нужно разрядить обстановку, усыпить подозрения Таконеса.

– Хорошо, – сказал он как можно небрежнее. – Как только генерал выйдет, тут ему и конец.

– Кто вы?

– Вот и молодчина! – На женоподобном личике Мендозы мелькнула улыбка. Он тоже был в черном кастровском берете и выглядел в нем крайне нелепо. Че Гевара был его идолом; Таконес цитировал его, как другие цитируют Библию или изречения Мао.

– Великий Че умер с оружием в руках, – торжественно провозгласил он. – Мы тоже должны быть всегда к этому готовы. Но сегодня риск невелик: полицейские сидят по домам...

Лаосец, стрелявший в Кхо, выпрямился.

Мендоза по-прежнему колебался относительно того, как себя вести с этим иностранцем. Его невольно впечатляли элегантный вид и изысканные манеры Малко. Но этот блондин-европеец, отлично говоривший на их языке, прибыл сюда при весьма подозрительных обстоятельствах. Таконес знал, что их повсюду окружают враги, но даже на Кубе кое-кто начинал понимать, что время насильственных действий прошло.

– Мы из группы особого назначения генерала Хаммуана, – ответил он.

Таконес Мендоза принадлежал к расе «десперадос» – отчаянных вояк, которые во время войны в Испании нередко врезались в ряды наступающих франкистов на старых машинах, начиненных взрывчаткой, с криком: «Свобода или смерть!» Он часто мечтал о том, как под крики ликующей толпы войдет в освобожденный Каракас во главе своих отрядов, как вошел в Гавану Фидель. Но, увы, пока что в эту рождественскую ночь он лишь потел от страха, сидя в старом помятом «понтиаке».

Напротив «Скотч-клуба» остановился небольшой автобус, из которого высыпала шумная компания гуляк. Все девушки были в коротких платьицах, и одна из них, выходя из автобуса, так высоко обнажила бедра, что Таконес даже презрительно плюнул:

Малко ничего не знал о генерале Хаммуане. Но он им был обязан жизнью.

– Пута![2]

Малко прекрасно понимал, что ждать свою жертву здесь, в самом центре Каракаса, необычайно опасно: первая же патрульная машина могла обратить на них внимание, и тогда – катастрофа. Малко неожиданно поймал себя на мысли о том, что даже желает этого: тогда дело не дойдет до убийства...

– А кто вас послал сюда?

Малко пошевелился, и сиденье заскрипело продавленными пружинами. Мендоза бросил на него взгляд из-под темных очков:

– Трусишь?

Лаосец хитро улыбнулся. У него было славное доброе лицо сытого крестьянина.

В его голосе угадывалась смесь презрения и злорадства.

– Мы были здесь поблизости. Узнали, что у папаши Шума была драка. Пошли проверить. А затем услышали шум мотора.

– Нет, – ответил Малко. – Ногу отсидел. Ведь сколько уже ждем...

Мендоза пожал плечами:

Малко вышел на веранду. В трущобах было по-прежнему тихо. Ни выстрелы, ни шум мотора не разбудили лаосцев, не оторвали их от трапезы... Он вернулся в ангар за пистолетом. На стволе была вмятина в несколько миллиметров.

– Чем больше пройдет времени, тем лучше. Он напьется и даже не успеет ничего сообразить. Ведь всего только час ночи.

С запада, со стороны церкви Сан Винсенте, потянулась вереница автомобилей. После мессы горожане спешили домой, за праздничный стол. Малко с тоской подумал о своем замке. Эх, оказаться бы сейчас в Лицене, рядом с Александрой, сидеть в ее любимом месте – в библиотеке, с бутылочкой «Дом Периньон» и банкой иранской икры...

Лаосцы рассматривали оружие с нескрываемым любопытством. Человек с лицом крестьянина мягко произнес:

А вместо этого его занесло на край света, и в тропическую рождественскую ночь ему предстояло убить человека, а затем, возможно, умереть самому.

– Теперь надо пойти к генералу.

Но главное заключалось в том, что австрийскому принцу Малко совершенно не хотелось убивать сеньора Орландо Леаля Гомеса, несмотря на его кошмарную манеру одеваться и на огромный вред, который он, похоже, нанес делу освободительной революции. Мысль об убийстве не давала Малко покоя. Он никогда не был способен на хладнокровное убийство. За многие годы работы в качестве внештатного агента ЦРУ его отношение к этому вопросу не изменилось: не так-то просто избавиться от принципов, унаследованных от благородных предков... Он по-прежнему ненавидел насилие и только по настоянию своих шефов из отдела планирования брал с собой на задания сверхплоский пистолет тридцать восьмого калибра, который держал сейчас в руке.

Малко большего и не надо было. Выходя из ангара, он еще раз взглянул на мертвого Кхо. Вытатуированный крест казался какой-то насмешкой на его мертвенно-бледной коже.

У этого пистолета была своя история. Много лет назад Малко, не лишенный снобизма, потребовал для себя оружие, которое можно было бы легко спрятать под смокингом. Специалисты из ЦРУ отнеслись к его пожеланию со всей серьезностью и сконструировали из легчайшего титана это маленькое чудо.

Малко вздохнул, в очередной раз посмотрев на дверь «Скотч-клуба». Агентам нередко приходилось прибегать к убийству, чтобы оправдать свою легенду. Иногда убивали даже своих друзей – это входило в профессиональный риск. Такие случаи приходилось загонять в самые отдаленные уголки памяти, чтобы не сойти с ума, вспоминая о них...

Теплый липкий воздух ночи показался Малко почти прохладным. Он молча шел за лаосцами по лабиринту трущоб. Улица Лан-Ксанг была пустынна и спокойна. Черный «БМВ» был припаркован возле рынка. Один из лаосцев отворил заднюю дверцу, и Малко с удовольствием откинулся на подушках. Место на животе, которое задел винт, кровоточило. Болела нога. И все впустую. Кхо умер, унеся с собой тайну.

Несмотря на свою, неблаговидную профессию, Малко оставался самим собой и скорее готов был подвергнуть опасности собственную жизнь, чем поступиться своими принципами. Всю эту грязную работу он выполнял только для того, чтобы восстановить фамильный замок. Но какой смысл доводить замок до совершенства, если к моменту завершения работ он может перестать существовать? И если не физически, то как личность...

Малко смотрел на стеклянную дверь «Скотч-клуба» и молил Бога о том, чтобы человек, которого они подстерегают, не вышел оттуда до самого рассвета. А генерал продолжал развлекаться и угощать девушек шампанским, не подозревая, что рядом с его роскошным «линкольном» притаилась смерть.

Машина вдруг остановилась. Они проехали совсем немного. Малко вышел. Перед ним было одноэтажное деревянное здание, крыша которого ощетинилась антеннами. Здание имело вид временного строения, которое кто-то слишком вытянул в длину. На большой вывеске значилось: «Национальный центр документации».