— Я люблю тебя, Венди.

— А я тебя, — прозвучало не пылко, а скорее небрежно.

Она просто устала, сказал я себе.

Я вырулил из Бостона и поехал на север. На душе скребли кошки.

Может, мне не понравился ее тон? Безразличие? Я не знал, да и вряд ли хотел знать. Но я раздумывал. Даже теперь, после стольких лет, я все еще над этим раздумываю.

Сегодня она уже мало что значит для меня. О ней напоминает лишь шрам на сердце, какие иногда оставляют девушки у юношей. Девушка из другой жизни. И все равно я не могу не раздумывать над тем, где она была в тот день. И обо „всём таком“.

И правда ли она провела тот день с Рене Сент-Клер.

Самую жуткую строчку в поп-музыке можно выбирать до посинения. По мне так это ранние „Битлз“ — а именно Джон Леннон — поющий „пусть лучше ты умрешь, девчонка, чем уйдешь с другим“. Я мог бы вам сказать, что после разрыва с Венди ни о чем таком не думал, но врать не буду. Думал ли я о ней со злобой хотя бы изредка после нашего разрыва? Да. Долгими бессонными ночами я представлял себе, как с ней приключается что-то плохое — даже очень плохое — за ту боль, которую она мне причинила. Да, я сам себе ужасался, но поделать ничего не мог. А потом я думал о мужчине в двух рубашках, который вошел в „Дом страха“ в обнимку с Линдой Грей. О мужчине с птицей на руке и опасной бритвой в кармане.



Весной 1973 года — последней весной моего детства, как я теперь понимаю — мне представлялось, что Венди Кигэн в будущем станет Венди Джонс… или Венди Кигэн-Джонс, если согласно модному веянию она пожелала бы сохранить девичью фамилию после замужества. Я рисовал себе дом на берегу озера где-нибудь в Мэне или Нью- Гэмпшире (или, может быть, в западном Массачусетсе), полный гомона маленьких кигэн-джонсиков. Дом, где я бы писал книги — пусть и не бестселлеры, но достаточно популярные, чтобы обеспечить нам безбедное существование, и благосклонно (что немаловажно) принятые критикой.

Венди осуществила бы свою мечту и открыла небольшой модный бутик (и он бы тоже снискал успех у критиков). Время от времени я бы вел семинары по писательскому мастерству, за право участвовать в которых дрались бы между собой самые одаренные студенты. Разумеется, ничего этого не произошло, и то, что последний раз в качестве пары мы встретились в кабинете профессора Джорджа Нако — человека, который никогда не существовал — стало весьма символичным.

Осенью 1968 года студенты, вернувшиеся в университет Нью-Гэмпшира после каникул, обнаружили этот „кабинет“ в подвале здания Гамильтона-Смита, прямо под лестницей. Он был увешан фальшивыми дипломами и причудливыми акварелями с пометками „Албанская живопись“, а на плане аудитории обнаружились места Элизабет Тейлор, Роберта Циммермана и Линдона Джонсона. Еще там были рефераты вымышленных студентов (один, как я помню, назывался „Секс-звезды Востока“; другой — „Ранняя поэзия Ктулху: анализ“) и три напольных пепельницы. На изнанке лестницы висела табличка: „У профессора Нако курительный фонарь не гаснет никогда!“ (курительный фонарь — специальная лампа на морских судах, зажигавшаяся в часы, отведенные для курения — прим. пер.) Кроме того, в „кабинете“ стояли несколько обшарпанных кресел и видавший виды диван — самое то для студентов в поисках укромного местечка для обжиманий.

Среда перед моим последним экзаменом выдалась не по сезону жаркой и влажной. Около часа пополудни стали собираться первые тучи, а к четырем, когда мы с Венди условились встретиться в подпольном „кабинете“ Джорджа Нако, небеса разверзлись, и полил дождь. Я пришел первым. Венди появилась пять минут спустя, промокшая до нитки, но в отличном настроении.

Капли дождя сверкали в ее волосах. Она бросилась ко мне и, смеясь, обвила руками. Грянул гром, лампочки в подвале коротко мигнули.

— Обними меня, обними меня скорее! — сказала она. — Дождь такой холодный.

Я согрел ее, и она согрела меня. Довольно скоро мы уже лежали на старом диване — левой рукой я ласкал ее грудь (бюстгальтера на Венди не было), а правой забрался под юбку и исследовал нижнее белье. Так продолжалось минуту или две, после чего она отстранилась, села и поправила прическу.

— Хватит, — строго сказала Венди. — Вдруг зайдет профессор Нако?

— Это вряд ли, тебе не кажется?

Я улыбался, но ниже пояса ощущал знакомую пульсацию. Иногда Венди помогала ее снять (она вообще довольно быстро стала специалистом в том, что мы называли „джинсовкой“), но я подумал, что сегодня „джинсовки“ мне не светит.

— Ну, тогда один из его студентов с „хвостами“, — предположила она. — „Пожалуйста, профессор Нако, пожалуйста-пожалуйста, я сделаю все, что скажете“.

Тоже вряд ли, но Венди была права: нам действительно могли помешать. Студенты постоянно наведывались сюда, желая добавить новый реферат или очередной образец албанского искусства. Диван к обжиманиям располагал, а вот сам „кабинет“ — уже не очень, особенно с тех пор как этот укромный уголок стал настоящим объектом паломничества студентов.

— Как твой экзамен по социологии? — спросил я.

— Сомневаюсь, что сдала на пятерку, но точно сдала, и это меня устраивает. Особенно учитывая, что этот экзамен был последним.

Она потянулась, коснувшись пальцами лестницы над нами, при этом грудь ее изящно приподнялась.



— Меня здесь не будет… — она бросила взгляд на часы, — ровно через один час и десять минут.

— Едешь с Рене? — я не испытывал особой симпатии к соседке Венди, но знал, что лучше этого не говорить. Как-то раз я сказал, и мы поругались: Венди обвинила меня в том, что я пытаюсь управлять ее жизнью.

— Так точно, сэр. Она подбросит меня до дома отца и мачехи. А через неделю мы обе станем официальными сотрудницами „Филена“!

Прозвучало так, точно они получили работу в Белом доме, но и на этот раз я предпочел держать язык за зубами. Меня беспокоило другое.

— Но в субботу ты же приедешь в Бервик, так?

План был прост: утром Венди приезжает, мы вместе проводим день, и она остается на ночь. Она, конечно, остановится в комнате для гостей, но ведь это всего лишь в дюжине шагов по коридору. А если вспомнить, что мы, вероятно, не увидимся до осени, то вероятность „этого“ повышалась в разы. Да, дети верят в Санта-Клауса, а первогодки нашего университета иногда на протяжении целого семестра пребывали в уверенности, что профессор Нако действительно преподает английский язык.

— Само собой, — она осмотрелась, никого не увидела и положила руку мне на бедро. Рука заскользила вверх, добралась до молнии на джинсах и нежно сжала то, что находилось под ней. — Иди-ка сюда.

Так что, в конце концов, свою „джинсовку“ я получил. Медленная и ритмичная, она стала вершиной исполнительского мастерства Венди. Раздался очередной раскат грома, и вот уже шелест проливного дождя сменился барабанной дробью града. Рука Венди сжалась, продлевая и усиливая мой оргазм.

— Прогуляйся под дождем, прежде чем вернешься в общагу, а то все узнают, чем мы тут занимались, — она поднялась. — Дев, мне пора. Мне еще надо сумки собрать.

— Ну, тогда до субботы. На ужин отец готовит свою фирменную курицу.

И она снова ответила „само собой“. Как и поцелуй на цыпочках, это было фирменной чертой Венди Кигэн. Да вот только вечером в пятницу она позвонила мне сказать, что у Рене изменились планы, и они уезжают в Бостон на два дня раньше.

— Прости, Дев, но она — мой водитель.

— Всегда можно поехать на автобусе, — сказал я, прекрасно понимая, что это ничего не изменит.

— Милый, я ей пообещала. Отец Рене достал нам билеты на мюзикл „Пиппин“. Такой вот сюрприз.

Она запнулась.

— Порадуйся за меня. У тебя впереди Северная Каролина, и я за тебя рада.

— Порадоваться, — сказал я. — Понял, будет сделано.

— Уже лучше, — она понизила голос и заговорщицки добавила: — В следующий раз, когда мы встретимся, я сделаю тебе подарок. Обещаю.

Обещания своего она не исполнила, но и нарушать его ей не пришлось. После той встречи в „кабинете“ профессора Нако Венди Кигэн я больше не увидел. Не было даже прощального звонка со слезами и обвинениями — так посоветовал Том Кеннеди (о нем чуть позже), и, вероятно, это было хорошей идеей. Венди, наверное, ожидала такого звонка — может, даже хотела, чтобы я позвонил. Если так, то ее ждало разочарование.

По крайней мере, мне бы этого хотелось. Даже сейчас, спустя многие годы, когда все эти сердечные метания остались в далеком прошлом, я надеюсь, что так и было.

Любовь оставляет шрамы.



Никаких обласканных критикой полубестселлеров я так и не написал, но, тем не менее, писательство приносит мне вполне приличный доход, за что я бесконечно благодарен судьбе. Тысячам других писателей повезло гораздо меньше. Медленно, но верно я поднимался по карьерной лестнице до моей нынешней должности в журнале „Коммерческий рейс“, о котором вы наверняка и слыхом не слыхивали.

Спустя год после моего назначения главным редактором, я снова оказался в Нью-Гэмпширском университете: там проходил двухдневный симпозиум на тему перспектив отраслевых журналов в двадцать первом веке. На второй день, во время перерыва, мне вздумалось пойти в здание Гамильтона-Смита, спуститься в подвальный этаж и заглянуть под лестницу. Никаких шуточных сочинений, планов рассадки со знаменитостями и произведений „албанского“ искусства там не оказалось. Стулья, диван и напольные пепельницы тоже исчезли. Но кто-то все же помнил: на изнанке лестницы — на месте вывески о курительном фонаре — приклеили листок бумаги. На листке напечатали всего одну строчку, да таким мелким шрифтом, что мне пришлось встать на цыпочки и чуть ли не прижаться к нему носом, чтобы хоть что-нибудь разглядеть: „Профессор Нако теперь преподает в Хогвартской Школе Чародейства и Волшебства“.

А почему бы и нет?

Почему бы и нет, мать вашу?

А что стало с Венди, спросите вы? Тут я знаю не больше вашего. Я мог бы спросить у гугла, этого всевидящего ока двадцать первого века, где она теперь, и исполнилась ли ее мечта о маленьком эксклюзивном бутике, но зачем?

Что было, то прошло. А после моей недолгой работы в Джойленде (который, не будем забывать, находился недалеко от городка Хэвенс-Бэй), мое разбитое сердце волновало меня гораздо меньше. Во многом благодаря Майку и Энни Росс.

В итоге мы с папой съели его знаменитую курицу вдвоем, что, скорее всего, не сильно огорчило Тимоти Джонса; хотя он и старался скрыть это из уважения ко мне, я знал, что он относится к Венди примерно так же, как я к ее подруге Рене. В то время я считал, что это потому, что он немного ревнует к той роли, которую Венди играла в моей жизни.

Теперь я думаю, что он видел ее более ясно, чем я. Но точно не знаю — мы с ним никогда этого не обсуждали. Я вообще не уверен, что мужчины умеют нормально обсуждать женщин.

Доев и помыв посуду, мы уселись на диван с пивом и попкорном смотреть фильм с Джином Хэкменом в роли крутого копа — ножного фетишиста. Я скучал по Венди, которая сейчас, наверное, слушала, как Пиппин и компания распевают „Поделись лучиком солнца“, — но в компании двух мужчин есть свои преимущества. Например, можно рыгать и пердеть без всякого стеснения.

На следующий день — мой последний день дома — мы пошли гулять вдоль заброшенных железнодорожных путей в леске за домом, где я вырос. Мама строго-настрого запрещала мне ходить с друзьями к этим путям. Последний грузовой поезд прошел по ним лет за десять до того, и между ржавых рельсов росли сорняки, но маму это не убеждало. Она была уверена, что если мы будем там играть, то самый последний поезд (назовем его „Экспресс — Пожиратель детей“) стрелой пронесется по рельсам, превращая нас в кашу. Да вот только это как раз ее сшиб поезд, следующий не по расписанию — рак груди с метастазами в сорок семь лет. Такой вот блядский экспресс.

— Этим летом мне будет тебя не хватать, — сказал отец.

— Да и мне тебя.

— О! Пока не забыл.

Он полез в нагрудный карман и вытащил чек.

— Первым делом открой счет и переведи на него деньги. Попроси их ускорить, если можно, проверку чека.

Я взглянул на сумму. Не пятьсот долларов, о которых я просил, а вся тысяча.

— Пап, а ты точно можешь себе это позволить?

— Да. В основном потому, что ты работал в своей столовой, и мне не пришлось тебе помогать. Считай, что это премия.

Я поцеловал его в щеку. Колючую — этим утром он не брился.

— Спасибо.

— Большое-пребольшое пожалуйста.

Он вытащил носовой платок и вытер глаза — спокойно, без смущения.

— Извини, что открыл кран. Трудно, когда дети уезжают. Когда-нибудь ты и сам это поймешь, но надеюсь, что рядом с тобой будет хорошая женщина, которая составит тебе компанию после их отъезда.

Я вспомнил слова миссис Шоплоу: „Дети — это такой риск“.

— Пап, с тобой точно все будет в порядке?

Он засунул платок обратно в карман и улыбнулся мне — искренней, не вымученной улыбкой.

— Позванивай время от времени, и все будет в порядке. Ну и смотри, чтобы тебя не заставили лазать по их чертовым американским горкам.

Вообще-то это было бы интересно, но я пообещал ему, что до такого не дойдет.

— И…

Но я так и не узнал, что должно было последовать за этим — совет или предостережение. Он указал на что-то рукой.

— Ты только взгляни!

В пятидесяти ярдах от нас из лесу вышла лань.

Она изящно ступила на ржавые рельсы и встала между ними, туда, где высоченная трава и золотарник доставали до ее боков. Она замерла, спокойно глядя на нас, насторожив уши. Чем мне запомнился этот миг — так это тишиной. Ни одна птица не пела, ни один самолет не жужжал в небе. Если бы мама была с нами, ее камера точно была бы при ней, и она бы щелкала ей как сумасшедшая. Эта мысль вызвала у меня такую тоску по ней, какой я не чувствовал многие годы.

Я коротко, с силой обнял отца.

— Я люблю тебя, папа.

— Знаю, сказал он. — Знаю.

Когда я оглянулся, олениха уже исчезла. А на следующий день уехал и я.



Когда я вернулся к большому серому дому на окраине Мэйн-стрит в Хэвенс-Бэй, вывески из ракушек уже не было — свободные места у миссис Шоплоу закончились. Я еще раз мысленно поблагодарил Лэйна Харди за совет: в городе высадился летний десант, и все пансионы городка оказались забиты под завязку.

Моей соседкой по второму этажу стала библиотекарь по имени Тина Акерли.

На третьем этаже поселились стройная рыжеволосая студентка факультета искусств Эрин Кук и коренастый студент Том Кеннеди. Эрин, занимавшаяся фотографией и в средней школе, и в Барде, стала одной из Голливудских Девушек. Что же касается Тома и меня…

— Добрый Помощник, — сказал он. — Разнорабочий, короче говоря. Вот что Фред Дин написал на моем заявлении. А ты?

— То же самое, — ответил я. — Думаю, мы будем кем-то вроде уборщиков.

— Сомневаюсь.

— Да? Почему?

— Мы же белые, — ответил он, и, хотя иногда мы и занимались уборкой, в целом, как выяснилось, он был прав.

Настоящие уборщики — двадцать мужчин и более тридцати женщин, одетых в комбинезоны с вышитым на нагрудных карманах Псом-Симпатягой — были гаитянами и доминиканцами, зачастую безо всяких документов. Они жили в отдельном поселении в десяти милях вглубь материка, откуда их привозили на работу и куда отвозили по окончании смены два списанных школьных автобуса. Том и я получали по четыре доллара в час, Эрин — чуть больше. Сколько получали уборщики, я не знаю… но, конечно, их труд нещадно эксплуатировался. Можно сказать, что на всем южном побережье работали нелегалы, которым приходилось гораздо тяжелее, но это нельзя назвать оправданием. Как и то, что происходило это сорок лет назад. С другой стороны, уборщикам не нужно было носить меха. Эрин — тоже.

А вот мы с Томом носили.



Вечером накануне нашего первого рабочего дня мы втроем сидели в гостиной особняка Шоплоу и болтали — пытались узнать друг друга получше, обсуждали грядущее лето. Пока мы разговаривали, над Атлантикой поднялась луна — такая же безмятежно прекрасная, как самка оленя, которую мы видели с отцом на старых железнодорожных путях.

— Это же парк развлечений, господи, — сказала Эрин. — Что тут может быть трудного?

— Тебе легко говорить, — ответил Том. — Тебе-то не придется отмывать из шланга обед каждого бойскаута, которого стошнит на „Чашках-вертушках“».

— Если надо будет — отмою, — сказала она. — Блевотина так блевотина. Мне нужна эта работа. У меня аспирантура в следующем году, а я и так на мели.

— Мы должны постараться попасть в одну бригаду, — сказал Том. Так и вышло. У каждой рабочей бригады в Джойленде было свое «собачье» название. Наша называлась Гончей.

Тут в гостиную вошла Эммалина Шоплоу с подносом, на котором стояло пять фужеров. Следом за ней с бутылкой в руке вошла длинная как жердь мисс Акерли — в огромных очках, которые делали ее похожей на Джойс Кэрол Оутс. Том Кеннеди просиял.

— Неужели это французская шипучка? Выглядит слишком изящно для пойла из супермаркета.

— Шампанское, — ответила миссис Шопло. — Впрочем, если ты рассчитываешь на «Моэт э Шадо», юный мистер Кеннеди, вынуждена тебя разочаровать. Это, конечно, не «Колд Дак»,[5] но и не сокровище из элитных погребов.

— Не скажу за своих новых коллег, — ответил Том, — но я, чье нёбо воспитывалось на «Эппл Зэппл», точно не буду разочарован.

Миссис Шоплоу улыбнулась.

— Так я всегда отмечаю начало лета, на удачу. Похоже, это работает. Во всяком случае, до сих пор у меня не было проблем с сезонной сдачей комнат. Возьмите по фужеру, пожалуйста.

Мы так и сделали.

— Тина, разольете?

Когда фужеры наполнились, миссис Шоплоу подняла свой, и мы последовали ее примеру.

— За Эрин, Тома и Девина, — провозгласила она. — Пусть у них будет чудесное лето, а меха придется носить лишь когда температура опустится ниже восьмидесяти градусов.[6]

Мы звякнули фужерами и выпили шампанское. Оно, может, и не оказалось сокровищем элитных погребов, но все равно было чертовски хорошим, а содержимого бутылки хватило еще на один тост. Его на этот раз произнес Том.

— За миссис Шоплоу, давшую нам укрытие от бури!

— О, спасибо, Том, это очень мило. Но скидки по арендной плате все равно не дождешься.

Мы выпили. Я опустил фужер, чувствуя легкое головокружение.

— Так что там насчет мехов? — спросил я.

Миссис Шоплоу и мисс Акерли обменялись взглядами и заулыбались. Ответила библиотекарь, хотя сложно было назвать это ответом.

— Еще узнаете, — сказала она.

— Не засиживайтесь допоздна, — посоветовала миссис Шопло. — Вам рано вставать. Карьера в шоу-бизнесе ждет.



Назначено нам было на семь утра, а два часа спустя парк должен был открыть ворота летнему сезону. Втроем мы шли вдоль берега и разговаривали. То есть, в основном говорил Том. Рот у него не закрывался.

Том был таким бодрым и смешным, что его бесконечная болтовня не утомляла. Эрин (она шла по линии прибоя, в левой руке у нее болтались на шнурках кроссовки) смотрела на него такими глазами, что я понял сразу: она очарована. Как же я ему завидовал: коренастый и довольно некрасивый, но зато очень энергичный и с хорошо подвешенным языком, чего мне так не хватало. Помните старую шутку о старлетке, которая была такой дурой, что переспала со сценаристом?

— Как думаете, сколько надо заколачивать, что купить такие хоромы? — спросил Том, указав на один из пляжных домов. Мы как раз проходили мимо огромного, походившего на зеленый замок, особняка, но в тот день ни женщины, ни мальчика в кресле-коляске видно не было. Энни и Майк Росс появятся позже.

— Наверное, миллионы, — ответила Эрин. — Конечно, это не Хэмптоны,[7] но и не чизбургеры, как говорит папа.

— Наверное, близость к парку развлечений снижает цены на недвижимость, — сказал я, глядя на три джойлендские высотки на фоне утренней синевы: «Шаровую молнию», «Мозготряс» и «Каролинское колесо».

— Да нет, ты просто не понимаешь, как мыслят богатеи, — сказал Том. — У них ведь как: встречается им на улице нищий бродяга, а они словно его и не видят. Бродяга? Какой бродяга? Так же и с парком. Парк? Какой парк? Хозяева таких домов живут как бы в другом измерении. — Он остановился, прикрыл рукой глаза от солнца и посмотрел на построенный в колониальном стиле зеленый особняк, которому предстоит сыграть этой осенью такую значительную роль в моей жизни. К тому времени Эрин Кук и Том Кеннеди, новоиспеченная парочка, уже вернутся к учебе. — Когда-нибудь он станет моим. И произойдет это… ммм… первого июня, 1987-го.

— Шампанское за мной, — сказала Эрин и мы дружно рассмеялись.



Тем утром джойлендский летний коллектив собрался в полном составе в первый и последний раз. Нас загнали в Морскую аудиторию, концертный зал, в котором выступали второсортные кантри-музыканты и стареющие рокеры. Набралось человек двести, в основном таких же, как мы, студентов, готовых работать за гроши. Некоторые постоянные работники тоже пришли. Я заметил Роззи Голд в цыганском наряде и огромных серьгах. Лэйн Харди стоял на сцене и устанавливал трибунный микрофон, изредка постукивая по нему пальцем. Котелок никуда не делся и все так же лихо сидел у него на голове. Уж не знаю, как он меня заметил в толпе молодняка, но он приложил два пальца к котелку и шутливо мне отсалютовал. Я ответил тем же.

Закончив настраивать микрофон, Лэйн спрыгнул со сцены и уселся рядом с Роззи. Из-за кулис вышел Фред Дин.

— Пожалуйста, займите свои места. Перед тем как вас распределят по командам, владелец Джойленда — и ваш работодатель — хочет сказать пару слов. Поприветствуйте мистера Брэдли Истербрука.

Мы так и сделали, и из-за кулис показался старик. Его осторожная и слегка рваная походка говорила о болях в ногах или спине. Черный костюм делал этого поразительно худого человека похожим скорее на гробовщика, чем на хозяина парка развлечений. Его длинное, бледное и бугристое лицо сплошь покрывали родинки. Наверное, бритье превращалось для него в пытку, но выбрит он был чисто. Черные как смоль волосы (явно крашеные) были зачесаны назад от иссеченного глубокими морщинами лба. Около трибуны он остановился, сложив перед собой свои огромные руки (казалось, они сплошь состояли из одних костяшек). Под глубоко запавшими глазами висели мешки.

Старость взглядом осадила молодость, заставив аплодисменты стихнуть.

Не знаю, чего мы ожидали; возможно, некий трубный глас, который возвестит о том, что нас всех поглотит Красная смерть. Но старик улыбнулся, и лицо его тут же посветлело. По залу пронесся едва слышный вздох облегчения. Позже я узнал, что тем летом Брэдли Истербруку стукнуло девяносто три.

— Ребятки, — начала он, — добро пожаловать в Джойленд.

И тут, перед тем как встать за трибуну, он поклонился. Некоторое время он возился с микрофоном, вызвав серию резких писков. При этом его впалые глаза не отрывались от нас ни на секунду.

— Я вижу много знакомых лиц, и меня это радует. Для новеньких же, я надеюсь, это лето окажется лучшим в их жизни, эталоном, с которым они будут сравнивать все будущие рабочие места. Чудно, конечно, на такое рассчитывать, но всякий, кто из года в год руководит подобным местом, должен быть немножко чудаком. Одно я знаю наверняка: такой работы вам больше не попадется.

Он снова окинул нас взглядом, выгнув поудобнее шейку несчастного микрофона.

— Через пару минут мистер Дин и миссис Бренда Рафферти, королева нашей канцелярии, распределят вас по бригадам. В каждой бригаде вас будет семеро, и вам придется научиться действовать, как единое целое. Бригадир определяет задания, которые меняются от недели к неделе, а иногда и каждый день. Если разнообразие придает жизни остроту, то следующие три месяца будут для вас весьма и весьма острыми. И я хочу, чтобы вы накрепко запомнили одну главную мысль, леди и джентльмены. Согласны?

Он сделал паузу, словно ожидая ответа, но никто не проронил ни звука. Мы лишь смотрели во все глаза на этого человека в черном костюме и белой рубашке с открытым воротником. Когда он продолжил, то поначалу казалось, что заговорил он сам с собой.

— Наш мир безмерно порочен и полон войн, жестокости и бессмысленных страданий. На каждого живущего в нем выпадает своя доля несчастий и бессонных ночей. Если кто-то из вас еще этого не знает, то узнает обязательно. Принимая во внимание такой порядок вещей, этим летом вам достался бесценный подарок: продавать людям веселье. В обмен на каждый заработанный тяжким трудом доллар вы будете отвешивать счастье вашим клиентам. По ночам детям будет сниться то, что они видели и делали здесь. Помните об этом, когда работа окажется особенно тяжелой или когда почувствуете, что все ваши усилия идут насмарку. У нас тут совершенно другой мир, со своими обычаями и языком, который мы так и называем: Язык. Изучать его вы начнете сегодня же. А изучая — научитесь дело делать. Объяснять не буду, потому что объяснить такое невозможно — надо всё почувствовать самому.

Том наклонился ко мне и прошептал:

— Учить язык? Учиться дело делать? Мы что, на встрече «Анонимных алкоголиков»?

Я на него шикнул. Я-то думал, что нам выдадут список заповедей вроде «не делай того, не делай сего», а вместо этого получил что-то вроде грубой поэзии, чему несказанно обрадовался. Брэдли Истербрук окинул нас взглядом и снова улыбнулся, показав лошадиные зубы. Да так широко, что, казалось, проглотит весь мир. Эрин Кук глаз с него не сводила, как и остальные летние работники. Так студенты смотрят на лектора, который предложил им взглянуть на жизнь под новым чудесным углом.

— Надеюсь, работа вам понравится, но в тяжелые минуты, например, когда приходит ваша очередь носить меха, постарайтесь напомнить себе, как вам повезло. В нашем скорбном и мрачном мире мы создали маленький островок счастья. Многие из вас уже построили планы на дальнейшую жизнь, в надежде стать врачами, адвокатами или — я не знаю — политиками…

— Боже, только не политиками! — выкрикнул кто-то ко всеобщему хохоту.

Кажется, улыбнуться шире Истербрук уже не мог, но у него получилось. Том все еще качал головой, хотя и он уже начинал сдаваться.

— Да, теперь я понял, — прошептал он мне на ухо. — Этот дядька вроде как Иисус-Весельчак.

— У всех вас будет интересная и плодотворная жизнь, мои юные друзья, полная чудесных впечатлений. Но я надеюсь, что Джойленд займет в вашем сердце особое место. Мы не торгуем мебелью. Мы не торгуем автомобилями. Мы не торгуем землей, домами или облигациями. Мы далеки от политики. Мы торгуем весельем. Никогда не забывайте об этом. Спасибо за внимание и в добрый путь.

Он отошел от трибуны, отвесил еще один поклон и направился за кулисы все той же болезненной, резкой походкой. Его уход утонул в громе аплодисментов. Я в жизни не слышал лучшей речи, ведь то была правда, а не лапша. Вы только послушайте: ну сколько лохов могут написать в своем резюме «в 1973-м я три месяца торговал весельем»?



Все бригадиры давно работали в Джойленде, а большая их часть состояла в Комитете по парковым службам — это означало, что они имели дело с местными и федеральными законами (и те, и другие в 1973 году были весьма либеральными) и разбирали жалобы клиентов. В этом году большая часть жалоб касалась новой политики по борьбе с курением.

Нашим бригадиром был невысокий энергичный старичок, которого звали Гэри Аллен. Ему перевалило за семьдесят, и он управлял «Тиром Энни Оукли».

Правда, уже на второй день между собой — на Языке — мы называли тир «пиф-паф-шалманом», а Гэри — «пиф-паф-шалмачом». Мы, семеро членов «Гончей бригады», встретили его в павильоне, где он раскладывал винтовки. Нашей с Эрин, Томом и еще четырьмя ребятами первой трудовой задачей стало раскладывание призов по полкам. Самые почетные места отводились большим мягким игрушкам, которые редко кому удавалось выиграть… хотя, как сказал Гэри, он старался сделать так, чтобы каждый вечер, когда льется основной поток чаевых, хотя бы одна такая игрушка кому-нибудь доставалась.

— Я люблю посетительниц, — сказал Гэри. — Очень люблю. А больше всего люблю цыпочек, то есть миленьких девчонок. Особенно цыпочек в открытых топах, которые при стрельбе наклоняются вот так.

Он взял в руки винтовку 22 калибра, модифицированную под пневматику (и издающую громкий приятный хлопок при каждом выстреле), и наклонился вперед.

— Когда так делает парень, я говорю ему, что он заступил за черту. Но цыпочкам — никогда.

Ронни Хьюстон, нервный паренек в очках и кепке Флоридского университета, возразил:

— Но я не вижу тут никакой черты, мистер Аллен.

Гэри взглянул на него, уперев кулаки в несуществующие бока. Джинсы, похоже, держались на нем вопреки силе притяжения.

— Слушай сюда, сынок. У меня для тебя три новости. Готов?

Ронни кивнул. У него был такой вид, будто он хочет законспектировать то, что ему сейчас скажут. А еще такой, словно он с удовольствием бы спрятался за нашими спинами.

— Первое. Можешь звать меня Гэри, или «папаша», или «эй, иди сюда, старый хрен» — но я не учитель и никакой не мистер. Второе. Чтоб я никогда больше не видел у тебя на голове эту школьную тряпку, ясно? Третье. Черта проходит там, где я скажу. Все потому, что она у меня в го-ло-ве, — он постучал пальцем по глубокому, испещренному венами виску, чтобы до всех наверняка дошло, о чем речь. Затем он обвел рукой полки с призами, мишени и стойку, у которой останавливались кролики, то есть лохи. — Шалман у меня в башке, ты меня понял?

Ронни не понял, но энергично закивал.

— А теперь сними свою идиотскую школьную шапочку. Одень джойлендскую кепку или пёсболку. Пусть это будет твоим Заданием Номер Один.

Ронни с готовностью сорвал с себя шапочку и засунул ее в задний карман. Чуть позже — думаю, уже через час — на нем была кепка Пса-Симпатяги, известная на Языке как пёсболка.

После трех дней насмешек и обращений «эй, салага» Ронни отнес свою пёсболку на парковку и некоторое время втаптывал ее в грязную лужицу. Когда он снова надел ее, пёсболка выглядела как надо. Ну, почти. Ронни Хьюстон никогда не выглядел как надо на сто процентов — некоторые люди всю свою жизнь обречены оставаться «салагами». Помню, Том как-то раз посоветовал Ронни поссать на пёсболку в качестве последнего штриха, который значит так много. Когда же Том понял, что Ронни готов всерьез внять этому совету, то пошел на попятный и добавил, что полоскание кепки в океане принесет тот же эффект.

Папаша, тем временем, продолжал с нами знакомиться.

— И, коль уж мы заговорили о милых дамах — похоже, среди нас есть одна такая.

Эрин скромно улыбнулась.

— Голливудская Девушка, родная?

— Да, мистер Дин сказал мне, что я буду одной из них.

— Тогда тебе нужно поговорить с Брендой Рафферти. Она — второй человек во всем парке и покровительница Девушек. Поможет подобрать тебе одно из этих прелестных зеленых платьиц. Скажешь ей, что хочешь платьице покороче.

— Черта с два, старый развратник, — ответил Эрин и присоединилась к Гэри, когда тот запрокинул голову и зашелся смехом.

— Дерзкая и нахальная, как раз по мне! Кстати, в свободное от фотографирования кроликов время можешь заглядывать сюда — у папаши всегда найдется какая-нибудь работенка. Только не забывай переодеться — опилки и грязь униформу не красят. Ясно?

— Да, — ответила Эрин. Она снова взяла деловой тон.

Папаша Аллен посмотрел на свои часы.

— Парк открывается через час, так что учиться придется на ходу. Начните с аттракционов, — он указал на каждого из нас пальцем, произнося при этом название аттракциона. Мне досталось «Каролинское колесо», что меня обрадовало. — Готов ответить на парочку вопросов, но не больше. Есть вопросы — или вперед и с песней?

Я поднял руку. Он кивнул и спросил, как меня зовут.

— Девин Джонс, сэр.

— Еще раз назовешь меня сэром — и ты уволен, приятель.

— Девин Джонс, папаша. — Мне не хотелось звать его старым хреном — по крайней мере, пока. Может, позже, когда узнаем друг друга получше.

— Другое дело, — кивнул он. — Что у тебя на уме, Джонси? Кроме той прелестной рыжей головки?

— Что значит «дважды ярмарочник»?

— Это значит, что ты похож на старика Истербрука. Его отец работал на ярмарках еще во времена Пыльного котла,[8] а отец его отца — и того раньше: на шоу с липовыми индейцами, одним из которых был Великий Вождь Йоулатча.

— Да вы шутите! — почти ликующе воскликнул Том.

Папаша осадил Тома холодным взглядом — что сделать было не так просто.

— Сынок, ты знаешь, что такое «история»?

— Эээ… что-то, случившееся в прошлом?

— Нет, — ответил он, завязывая на поясе ремень с кармашками для сдачи. — История — это сумма испражнений человечества, огромная и постоянно растущая в размерах куча дерьма. Сейчас мы стоим на вершине, но совсем скоро окажемся полностью погребены в этой куче усилиями грядущих поколений. Вот почему одежда ваших родителей выглядит такой смешной на старых фотографиях, если вам нужен пример. И как тот, кому суждено быть погребенным в дерьме собственных детей и внуков, ты, как мне кажется, должен научиться быть чуть более снисходительным.

Том открыл рот — возможно, в попытке найти остроумный ответ — но тут же благоразумно его закрыл.

Заговорил Джордж Престон, еще один член «Гончей бригады».

— Вы — дважды ярмарочник?

— Нет. Мой отец разводил рогатый скот на ранчо в Орегоне, сейчас его дело продолжают мои братья. Я — белая ворона в семье, и чертовски этим горжусь. Что ж, если больше ни у кого вопросов нет, пора закончить заниматься ерундой и приступить к делу.

— Могу я спросить кое-что? — спросила Эрин.

— Только потому, что ты миленькая.

— Что значить «носить меха»?

Папаша Аллен улыбнулся и положил руки на полку, где стояла его шалманская касса.

— Скажи мне, милое дитя, у тебя есть мысли, что бы это могло значить?

— Ну… да.

Улыбка превратилась оскал, который обнажил пожелтевшие клыки нашего бригадира.

— Значит, скорее всего, ты права.



Что я делал в Джойленде тем летом? Все подряд. Продавал билеты. Возил тележку с попкорном. Торговал «тортиками из мясорубки» — сладкой ватой; продал не меньше пердильона хот-догов (у нас они назывались «собачья радость», как вы, наверно, уже догадались). Именно из-за «собачьей радости» мое фото попало в газету, хотя ту сосиску как раз продал не я, а Джордж Престон. Я работал спасателем, и на пляже, и на Веселом озере, которым заканчивалась водная горка в «Брызгах и визгах». Я танцевал конгу в Деревне «Туда-Сюда» вместе с другими членами «Гончей Бригады» под «Птичий бит», «Выдыхается ли жвачка, если на ночь прилепить ее к кровати», «Риппи-раппи, зиппи-заппи» и десяток других бессмысленных песенок. Также я провел немало часов — в основном счастливых — в роли нелицензированной няни. В «Туда-Сюда» при виде рыдающего малыша полагалось издавать боевой клич «Ну-ка, слезки вытирай и со мною поиграй!» Именно в «Туда-Сюда» я решил, что завести детей когда-нибудь в будущем — это и правда Хорошая Идея, а не навеянное Венди наваждение.

Я — как и другие Добрые Помощники — научился мигом попадать из одного конца Джойленда в другой либо по аллейкам позади будок, шалманов, аттракционов и ларьков, либо по одному из трех служебных туннелей, прозванных Джойлендская Подземка, Песья Подземка и Бульвар. Я тоннами вывозил мусор, обычно — на электрокаре по Бульвару, тенистому и зловещему проходу, освещенному древними флуоресцентными лампами, которые мигали и трещали. Несколько раз я даже исполнял роль гастрольного менеджера и таскал усилки и мониторы для исполнителей, приезжавших с опозданием и без технических работников.

Я научился говорить на Языке. Некоторые термины (например, «выход» — бесплатное представление, или «рухлядь» — сломанный аттракцион) происходили из сленга ярмарочников, древнего как мир. Другие («цыпочки» — миленькие девушки или «пинчеры» — любители пожаловаться) были чисто джойлендским изобретением. Наверное, в других парках имеются свои версии Языка, но в основе их всегда лежит ярмарочный жаргон. «Яйцедав» — это кролик (обычно пинчер), который жалуется на длинные очереди. Последний час работы (в Джойленде — с десяти до одиннадцати) — это «выхлоп». Кролик, который проигрывает в шалмане и требует свои бабки обратно — «бабкодав». «Сратва» — это туалет, например: «Эй, Джонси, давай мухой в сратву возле „Лунной ракеты“, там какой-то чертов пинчер наблевал в умывальник».

Торговля в ларьках (они же будки) большинству из нас давалась легко: каждый, кто в состоянии правильно дать сдачу, может возить тележку с попкорном или стоять за прилавком сувенирного магазинчика.

Управлять аттракционами было не намного сложнее, но поначалу — страшновато, потому что от нас зависели жизни людей, в основном — маленьких детей.



— Учиться пришел? — спросил меня Лэйн Харди, когда я присоединился к нему у «Каролинского колеса». — Отлично. Как раз вовремя — парк открывается через двадцать минут. Учиться будешь по флотскому методу: посмотри, попробуй, научи друга. Как раз сейчас тот коренастый парень, рядом с которым ты стоял…

— Том Кеннеди.

— Окей. Как раз сейчас Том осваивает «Дьявольские машинки». Когда-нибудь — может, уже сегодня — он тебя научит ими управлять, а ты его научишь управлять «Колесом». Оно, кстати, вращается против часовой стрелки, поэтому его еще называют австралийским.

— А это важно?

— Да нет, — ответил Лэйн, — просто интересно. Таких в Штатах всего несколько, а скорости у них две: медленная и очень медленная.

— Ну да, ведь это каруселька для старушек.

— Точняк. — И он мне показал с помощью рычага, который я уже видел в день собеседования. Потом настала моя очередь встать к рычагу и взяться за рукоять в форме велосипедного руля.

— Чувствуешь щелчок, когда меняется передача?

— Ага.

— А останавливают его вот так. — Он положил руку поверх моей и потянул рычаг до упора. Послышался громкий щелчок, и колесо тут же остановилось, заставив кабинки закачаться.

— До сих пор сечешь?

— Вроде бы да. Слушайте, а разве не нужно какое-нибудь разрешение или удостоверение, чтобы управлять такой штукой?

— А у тебя что, нет удостоверения?

— У меня есть мэнские водительские права, но…

— В Северной Каролине большего и не надо. Когда-нибудь власти введут дополнительные ограничения — они это любят — а пока что можешь смело работать. Теперь смотри в оба, потому что мы подошли к самому главному. Видишь вон ту желтую полосу?

Я видел. Она шла вдоль пандуса по направлению к «Колесу».

— На каждой кабинке есть изображение Пса-Симпатяги. Когда ты видишь, что Пес поравнялся с желтой полосой, ты переводишь рычаг в положение «СТОП». — Лэйн снова отжал рычаг до упора. — Понял?

Я ответил, что да.

— И так пока «Колесо» не нашуруется…

— Чего?

— Пока не загрузится. Нашуроваться значит загрузиться. Уж не знаю, почему. Так вот, пока Колесо не нашуруется, ты переводишь рычаг из супермедленной передачи в положение «СТОП» и обратно. Когда аттракцион загрузится под завязку — а так оно и будет, если выдастся хороший сезон — ты переводишь на обычную медленную скорость. Поездка длится четыре минуты. — Тут Лэйн указал на свое радио. — Это моя шарманка, но правило такое: кто у рычага — тот заказывает музыку. Только не надо оглушительного рок-н-ролла — всяких там «Зе Ху», «Зеппелинов» и «Роллинг Стоунс» — с ними придется подождать до захода солнца. Ясно?

— Да. А как мне их выпускать?

— Точно так же. Супермедленная — «СТОП», супермедленная — «СТОП». Останавливай, как только Пес поравняется с желтой полосой, и тогда кабинка подъедет прямо к пандусу. У тебя должно выходить десять оборотов в час. Если каждый раз загрузка будет полной, то это получается больше семисот клиентов, с которых мы поимеем полкартонки.

— А на нормальном языке?

— Пятьсот баксов.

Я неуверенно посмотрел на Лэйна и спросил:

— Мне же не придется им управлять, правда? То есть, я к тому, что это ведь ваш аттракцион.

— Не мой, а Брэда Истербрука, пацан. Как и все остальные. А я всего лишь обычный работник, хоть здесь уже и не первый год. Да, в основном управлять этой колымагой буду я, но не всегда. Да ладно тебе, расслабься. В некоторых парках ей управляют полупьяные, исколотые с ног до головы байкеры. А если могут они, то сможешь и ты.

— Как скажете.

— Всё, мы открылись. Кролики валят потоком. Значит, первые три захода ты побудешь со мной. Потом обучишь свою бригаду, включая Голливудскую Девчонку. Хорошо?

Хорошо, да не очень: мне предстояло запускать людей на сто семьдесят футов ввысь после жалкого пятиминутного инструктажа.

Безумие какое-то.

Лэйн пожал мне плечо:

— Все будет нормально, Джонси. Поэтому оставь свои «как скажете» и скажи, что все путем.

— Все путем, — сказал я.

— Молодца. — Он включил радио, и из высоко подвешенной на «Колесе» колонки заиграла музыка. «Холлиз» исполняли «Высокую женщину в черном». Из заднего кармана джинсов Лэйн достал пару перчаток из сыромятной кожи.

— Тебе такие тоже понадобятся. И поработай над речевкой. — Выудив микрофон, Лэйн поставил ногу на ящик из-под апельсинов и принялся обрабатывать толпу.

— Эй, ребятки, поспешите, к «Колесу» толпой бегите! Лето скоро пролетит, надо вверх вам воспарить! Сверху много чего видно, все сюда, а то будет обидно!

Опустив микрофон, он мне подмигнул.

— Примерно так. После пары стаканчиков будет еще лучше. А ты придумай свою.

Когда я впервые управлял «Колесом» самостоятельно, у меня от страха руки тряслись, но к концу первой недели я уже стал профессионалом (правда, Лэйн сказал, что моя речевка нуждается в серьезной доработке).

Я также научился управлять «Чашками-вертушками» и «Дьявольскими машинками». С последними только и требовалось, что нажимать на кнопки «СТАРТ» и «СТОП» да растаскивать машинки, когда лохи после столкновений не могли разъехаться. За каждый четырехминутный заезд (которые требовалось называть веселухами) такое случалось минимум четыре раза.

Я выучил Язык; я выучил географию парка (надземную и подземную); я научился заведовать шалманами и награждать цыпочек плюшевыми игрушками. Все это я выучил где-то за неделю, а уже через две начал осваиваться по-настоящему. Что значит «носить меха» я понял в середине моего первого рабочего дня, и так уж получилось, что именно тогда в «Деревне „Туда-Сюда“» обедал мистер Истербрук. Он сидел на скамейке и ел бобовые ростки с тофу. Не самая обычная еда для парка развлечений, но не будем забывать, что пищеварительная система старика поизносилась уже во времена Сухого закона.

После моего дебюта в роли Гови, Пса-Симпатяги, меха я носил часто. Дело в том, что у меня это очень хорошо получалось.

И мистер Истербрук тоже это знал. Носил я меха и месяц спустя, когда повстречал на Джойленд-авеню маленькую девочку в красной кепке.



В первый день и правда был настоящий дурдом. До десяти утра я запускал «Каролинское колесо» с Лэйном, потом — один в течение полутора часов, пока он бегал по парку и гасил костры в честь дня открытия. К тому времени я уже не думал, что колесо вдруг сломается и закрутится как бешеное, как та карусель в хичкоковском фильме. Больше всего меня пугало то, как люди мне доверяли. Ни один отец с детишками на буксире не завернул к моему пульту спросить, знаю ли я, что делаю. Я сделал меньше оборотов, чем следовало: так таращился на эту чертову желтую полосу, что у меня голова разболелась; но каждый раз колесо было нашуровано только в путь.

Один раз к «Колесу» подошла Эрин, хорошенькая как картинка в своем зеленом платье Голливудской Девушки, и сфотографировала несколько семей, ждущих в очереди. Она и меня сняла — где-то до сих пор валяется это фото. Когда колесо снова тронулось в путь, она схватила меня за руку. Лоб ее был в бисеринках пота, на губах улыбка, глаза сияли.

— Ну правда же, здорово? — спросила она.

— Лишь бы только я никого не угробил, — ответил я.

— Если какой-нибудь малыш вылетит из кабинки, уж постарайся его поймать.

И, подкинув мне новую тему для беспокойства, она умчалась в поисках новых объектов для фото. Недостатка в желающих попозировать для рыжеволосой красотки этим летним утром не наблюдалось. И она на самом деле была права. Все это было довольно здорово.

Где-то в половине двенадцатого вернулся Лэйн. К тому времени я уже так навострился управлять нехитрыми рычагами «Колеса», что вернул ему бразды с некоторой неохотой.

— Кто твой бригадир, Джонси? Гэри Аллен?

— Он самый.

— Тогда иди к нему в пиф-паф-шалман и спроси, что делать дальше. Если повезет, то он отправит тебя на свалку на обед.

— Что за свалка?

— Место, где сидит обслуга, когда есть свободное время. На большинстве ярмарок это просто парковка или площадка за фургонами, но Джойленд у нас класса люкс. Там, где Бульвар сходится с Песьей подземкой, есть приличная комната отдыха. По лестнице между прилавком с шариками и метателями ножей. Тебе там понравится. Но ты можешь идти на обед, только если Папаша разрешит. Я не собираюсь лезть в дела старого ублюдка. У него своя бригада, у меня своя. Ты взял тормозок?

— Не знал, что надо было.

Он ухмыльнулся.

— Ничего, научишься. А сегодня забеги к Эрни, который торгует жареными курами. У него на киоске большой пластмассовый петух. Покажи ему свой джойлендский пропуск, и он даст тебе скидку как сотруднику.