Когда его загрузили в машину «Скорой» и увезли в скромную больницу Хэвенс-Бэй, я отправился к ближайшему умывальнику и принялся полоскать рот. Прошло много времени, прежде чем я смог избавиться от привкуса этого поганого халапеньо, и с тех пор я к нему не притрагиваюсь.

Выйдя на улицу, я увидел стоящего рядом с дверью Лэйна Харди.

— Это было что-то, — сказал он. — Ты спас ему жизнь.

— Какое-то время ему придется провести в койке. Возможно, поврежден мозг.

— Может, так, а может, нет — но если бы не ты, он бы не добрался даже до койки. Сначала девочка, теперь этот грязный старикан… Может, стоит звать тебя Иисусом, а не Джонси? Ведь ты и в самом деле спаситель.

— Если назовете, то я эс-эн-ю, — на Языке это означало «свинтить на юг», что, в свою очередь, значило навсегда сдать свою карточку учета рабочего времени.

— Ладно. Но знай — ты все сделал правильно, Джонси. Дал жару.

— Я попробовал его на вкус. Боже!

— Ну да, но посмотри на это с другой стороны. Его нет, и ты теперь свободен — господь всемогущий, ты свободен, наконец-то свободен. Звучит неплохо, верно?

Так оно и было.

Лэйн достал из заднего кармана пару грубых перчаток.

Перчаток Эдди.

— Нашел их на земле. Зачем ты их снял?

— Эээ… просто хотел, чтобы его руки тоже дышали.

Прозвучало глупо, но правда прозвучала бы еще глупее.

Я не мог поверить, что даже на секунду всерьез принял Эдди Паркса за возможного убийцу Линды Грей.

— На курсах по оказанию первой помощи нам говорили, что тому, кто перенес сердечный приступ, нужно освободить как можно больше кожных покровов. Вроде как это чем-то помогает, — я пожал плечами. — По крайней мере, должно.

— Хм. Век живи, век учись, — он хлопнул перчатками. — Не думаю, что Эдди скоро вернется сюда — если вернется вообще — так что можешь отнести их в его будку.

— Хорошо, — сказал я и действительно отнес их туда. Но тем же днем, только чуть позже, я вернулся и снова их взял. Их и кое-что еще.



Кажется, я уже говорил, что Эдди я на дух не переносил? Он не дал мне ни одного повода его полюбить. Как и ни одному другому джойлендскому сотруднику. Даже старожилы вроде Роззи Голд и Папаши Аллена обходили его стороной. Но вот он я, захожу в городскую больницу Хэвенс-Бэй в четыре часа дня и спрашиваю, пускают ли к Эдди Парксу посетителей. У меня в руке его перчатки. И кое-что еще.

В регистратуре синеволосая волонтерша дважды прошлась по спискам, не переставая при этом качать головой. Я уж было подумал, что Эдди все-таки умер, но тут она воскликнула:

— А! Он же у нас Эдвин, а не Эдвард. Палата 315. Это в реанимации, поэтому подойдите сначала к дежурной медсестре.

Я ее поблагодарил и направился к лифту, огромному такому, в который легко помещается каталка. Поднимался он медленнее холодной смерти, и у меня было достаточно времени поразмышлять о том, что я вообще здесь делаю. Если уж Эдди Паркса и должен навестить парковый сотрудник, но это должен быть Фред Дин, а не я, потому что той осенью Фред остался за главного. И все же я пришел. Наверное, меня к Эдди все равно не пустят.

Но после проверки записей главный медбрат дал свое добро.

— Он, правда, может спать.

— А что насчет его?.. — я постучал себя по голове.

— Умственной активности? Ну… он смог назвать свое имя.

Уже что-то.

Эдди спал. На лицо ему падали лучи припозднившегося в тот день солнца. Вид у Эдди был такой, что сама мысль о том, будто всего четыре года назад у него могло быть свидание с Линдой Грей, показалась мне как никогда нелепой. Выглядел он сейчас лет на сто, а то и на все сто двадцать. И я увидел, что перчатки мне приносить не стоило.

Руки ему перевязали. Перед этим их, скорее всего, намазали чем-то более эффективным, чем эддин крем. При взгляде на эти пухлые белые варежки меня кольнуло какое-то странное, неохотное чувство жалости.

Я как можно тише пересек палату и положил перчатки в шкафчик, рядом с одеждой, в которой Эдди сюда привезли. Теперь у меня в руке остался лишь один предмет — фотография, висевшая на стене его захламленной, пропитанной запахом табака каморки, рядом с пожелтевшим календарем, который уже два года как устарел. На фото Эдди обнимал простоватого вида женщину. Они стояли на заросшем сорняками дворе безликого дома. Эдди выглядел лет на двадцать пять. Женщина ему улыбалась. И — чудо из чудес — он улыбался в ответ.

У кровати стоял столик на колесиках с пластмассовым кувшином воды и стаканом. Довольно глупо, если подумать, ведь своими перевязанными руками Эдди еще долго ничего себе налить не сможет. Но кувшин сослужил мне другую службу: я прислонил к нему фотографию, чтобы Эдди увидел ее, когда проснется. Прислонил и направился к двери.

Я уже почти дошел до двери, как Эдди заговорил. Заговорил шепотом, который так не вязался с его обычным злобным ворчанием.

— Пацан.

Я с неохотой вернулся к кровати. В углу стоял стул, но пододвигать его и садиться я и не думал.

— Как вы, Эдди?

— Не могу сказать. Дышать тяжело. Крепко же они меня обмотали.

— Я принес вам ваши перчатки, но вижу, что… — я кивнул на его перевязанные руки.



— Да уж. — Он глубоко вздохнул. — Может, хотя бы руки мне тут вылечат. Уже что-то. Чешутся они просто блядски. — Он посмотрел на фотографию. — Ты зачем ее принес? И что ты делал в моей конуре?

— Лэйн сказал мне занести туда перчатки. Я занес, но потом подумал, что, может, они вам понадобятся. И фотография тоже. Может быть, вы хотите, чтобы Фред Дин позвонил этой женщине?

— Корин? — Он фыркнул. — Она уже двадцать лет как умерла. Налей-ка мне воды, пацан. Я высох, словно старая собачья какашка.

Я налил и протянул ему стакан. Даже вытер ему уголок рта, когда вода слегка пролилась. Слишком тесное у нас получалось общение, но все казалось не таким страшным, едва я вспоминал, что всего несколько часов назад я целовал этого жалкого ублюдка взасос.

Спасибо он не сказал, да и знакомо ли ему вообще это слово?

— Приподними-ка фотографию, — попросил он.

Я приподнял. Несколько секунд он всматривался в нее, а потом вздохнул.

— Жалкая, лживая сучка. Правильно же я сделал, что сбежал от нее в «Королевские ярмарки по-американски». — В уголке его левого глаза набухла слеза. Немного поколебавшись, она покатилась по щеке.

— Хотите, чтобы я ее забрал и прикнопил у вас в конуре?

— Да нет, оставь. У нас был ребенок, знаешь ли. Малышка.

— Да?

— Да. Ее сбила машина. Вот так, в три года, она и умерла на улице, как собака. А эта шалава трепалась тогда по телефону вместо того, чтобы за ней присматривать. — Он отвернулся и закрыл глаза. — Всё, чеши отсюда. Говорить больно, да и устал я. Мне будто слон на грудь уселся.

— Ладно. Берегите себя.

Он лишь скривился, не открывая глаз.

— Смех, да и только. И как, по-твоему, мне себя беречь? Идеи есть? А то у меня нет. У меня ни родственников, ни друзей, ни сбережений, ни страховки. Что мне вообще делать?

— Все образуется, — сфальшивил я.

— Ну да, в фильмах обычно так и бывает. Давай, уматывай.

На этот раз я успел дойти до двери, когда он заговорил снова.

— Лучше бы ты дал мне умереть, пацан. — Никакой мелодрамы, просто мимолетное наблюдение. — Я бы уже встретился с моей малышкой.



Когда я шел назад по больничному вестибюлю, то вдруг замер, поначалу не поверив собственным глазам. Но это была она, никакой ошибки — с одним из своих бесконечных заумных романов. В этот раз он назывался «Диссертация»[19]

— Энни?

Она подняла взгляд — и когда она меня узнала, настороженность сменилась улыбкой.

— Дев! Что вы тут делаете?

— Навещал знакомого с работы. У него сегодня случился сердечный приступ.

— О боже, мне так жаль. Он поправится?

Она не приглашала меня сесть рядом, но я все равно сел.

Посещение Эдди расстроило меня по причинам, которые я сам не мог понять, и мои нервы были на пределе. Я не ощущал несчастья или горя — это, скорее, была странная разновидность неосознанного гнева, который имел какое-то отношение к неприятному вкусу перцев халапеньо, который я все еще чувствовал у себя во рту. И к Венди, бог знает почему. Тоскливо было осознавать, что я все еще думаю о ней. Сломанная рука зажила бы быстрее.

— Не знаю. С доктором я не говорил. С Майком все хорошо?

— Да, все нормально, это плановое обследование. Рентген грудной клетки и полный анализ крови. Из-за пневмонии. Слава богу, он ее перенес. Все хорошо, за исключением этих приступов кашля.

Она по-прежнему держала книгу открытой — что, видимо, подразумевало, что я должен уйти, и это разозлило меня еще сильнее.

Вы же помните, что в том году всем хотелось, чтобы я ушел — даже мужику, которому я спас жизнь.

Должно быть, поэтому я произнес:

— Майк не считает, что с ним все хорошо. Так кому я, по-вашему, должен верить?

Ее глаза расширились от неожиданности, затем взгляд стал отстраненным.

— Признаюсь, мне все равно, кому или во что вы верите, Девин, потому что это абсолютно вас не касается.

— Нет, касается.

Голос донесся сзади — это Майк подъехал в своем кресле. Оно не было снабжено мотором, то есть колеса мальчик вращал руками. Силен малец, с кашлем или без. Рубашку, впрочем, он застегнул неправильно.

Энни с удивлением повернулась к нему.

— Что ты тут делаешь? Ведь медсестра должна была…

— Я сказал ей, что доеду сам, и она не стала возражать. Ты же знаешь — один поворот налево, два поворота направо, все просто. Я же не слепой, а всего лишь дист…

— Мистер Джонс навещал друга, Майк, — вот так меня снова понизили до «мистера Джонса». Энни захлопнула свою книгу и поднялась. — Думаю, он торопится домой, да и ты, наверное, устал.

— Я хочу, чтобы он отвез нас в парк, — Майк говорил спокойно, но достаточно громко, чтобы люди начали на нас посматривать. — Нас обоих.

— Майк, ты же знаешь, это не…

— В Джойленд. В Джой… ленд, — по-прежнему спокойно, но еще громче. Теперь на нас смотрели все. Щеки Энни пылали. — И я хочу, чтобы вы оба поехали со мной.

Он повысил голос еще сильнее.

— Я хочу, чтобы вы отвезли меня в Джойленд до того, как я умру.

Она прикрыла рот рукой. Ее глаза округлились. Когда она нашлась, что ответить, ее слова едва можно было разобрать.

— Майк… ты не умрешь, кто тебе сказал… — Она повернулась ко мне. — Наверное, за это я должна благодарить вас?

— Конечно же, нет.

Я видел, что наша аудитория растет — теперь к ней присоединились парочка медсестер и доктор в голубом халате и бахилах — но мне было наплевать. Я по-прежнему злился.

— Это он мне сказал. Почему это так вас удивляет, ведь вы же знаете о его интуиции?

В тот день я заставлял людей плакать. Сначала Эдди, и вот теперь Энни. На лице Майка, впрочем, слез не было, и он выглядел таким же раздосадованным, как и я, Но он промолчал, когда Энни развернула его кресло и покатила к дверям. Я подумал, что она в них врежется, но волшебное око распахнуло их как раз вовремя.

Пусть идут, пронеслось в голове, но к тому времени мне уже надоело упускать женщин. Я устал плыть по течению и мучиться от того, что в результате происходит.

Ко мне подошла сестра.

— Все в порядке?

Нет, — ответил я и пошел за ними.



Энни припарковалась около больницы на стоянке со знаком: «ЭТИ ДВА РЯДА — ДЛЯ ИНВАЛИДОВ». Водила она фургон, в котором сзади вполне хватало места для кресла-коляски. Она открыла пассажирскую дверь, но Майк вылезать из кресла отказался. Он изо всех сил цеплялся за ручки побелевшими от напряжения руками.

— Залезай! — крикнула Энни.

Майк покачала головой, даже не глядя на нее.

— Залезай сейчас же!

На этот раз он даже головой не покачал.

Она схватила его и дернула. Стоявшее на тормозе кресло накренилось вперед. Я подбежал и схватил его, пока сын с матерью не плюхнулись друг на друга в открытую дверь фургона.

Волосы падали Энни на лицо, а глаза под ними дико сверкали: так сверкают глаза испуганной лошади в грозу.

— Отпустите! Все из-за вас! Не надо было мне…

— Хватит, — сказал я, схватив ее за плечи. Почувствовал под кожей кости и подумал, что сына она калориями пичкает, а вот про себя забывает.

— Да отпус…

— Я не хочу его у вас забирать, Энни, — сказал я. — Это последнее, чего я хочу.

Она успокоилась, и я медленно ее отпустил. Роман, который она читала, в пылу борьбы упал нам под ноги. Я его поднял и положил в карман на спинке майкова кресла.

— Мам. — Майк взял ее руку. — Это же не насовсем.

И тут я понял. Еще до того как ее плечи поникли и послышались всхлипывания. Энни не боялась, что я посажу ее сына на какой-нибудь сумасшедший аттракцион, и что Майк умрет от избытка адреналина. Она не боялась, что чужой человек украдет больное сердечко, которое она так любила. Просто Энни верила — на каком-то подспудном, материнском уровне — что если они не перейдут некую незримую грань, жизнь будет идти своим чередом: фруктовые коктейли по утрам на краю настила, полеты змеев по вечерам. Одно сплошное бесконечное лето. Да только на дворе уже октябрь, и пляж опустел. Радостные вопли подростков на «Шаровой молнии» и крики малышей на горке в «Брызгах и визгах» смолкли, воздух стал холоднее, а дни — короче. Бесконечное лето бывает только в сказках.

Энни закрыла ладонями лицо и присела на пассажирское сиденье. Сиденье оказалось слишком высоким, и она чуть с него не съехала. Я ее удержал. Наверное, она этого даже не заметила.

— Давайте, забирайте его, — сказал она. — Мне насрать. Пусть хоть прыгает с парашютом, если захочет. Только не думайте, что я буду участвовать в этом вашем… мальчишеском приключении.

— Без тебя я не могу, — сказал Майк.

Она опустила руки и посмотрела на него.

— Майкл, ты — всё, что у меня есть. Ты это понимаешь?

— Да, — ответил он, взяв ее руку в свои. — А ты — всё, что есть у меня.

По ее лицу я увидел, что такая мысль ей в голову не приходила.

— Помогите мне залезть, — сказал Майк. — Вы оба, пожалуйста.

Когда мы его усадили (не помню, пристегнул ли я ему ремень: видимо, тогда к ним еще не относились так серьезно), я закрыл дверь и пошел с Энни к водительской двери.

— Кресло забыли, — пробормотала она. — Надо забрать.

— Я положу. Садитесь пока за руль и приготовьтесь к дороге. Сделайте пару глубоких вздохов.

Она позволила мне ей помочь. Я поддержал ее чуть выше локтя, и увидел, что свободно мог охватить руку целиком. Подумал, а не сказать ли ей, что одними тяжеловесными романами сыт не будешь, но промолчал. Ей уже много чего сегодня наговорили.

Сложив кресло, я погрузил его в багажное отделение. Провозился дольше, чем нужно, чтобы дать ей время прийти в себя. Возвращаясь к двери водителя, я почти ожидал наткнуться на закрытое окно, но оно все еще было опущено. Энни вытерла глаза и нос и привела волосы в некое подобие порядка.

— Без вас он пойти не сможет, да и я тоже.

Она ответила так, будто бы Майка и вовсе не было поблизости.

— Я так за него боюсь. Всё время. Он видит слишком многое, и очень часто это причиняет ему боль. Уверена, что кошмары ему снятся именно поэтому. Он такой чудный ребенок. Почему он не поправится? Ну почему? Почему?

— Не знаю.

Она отвернулась и поцеловала Майка в щеку. Потом повернулась ко мне.

Глубоко и с дрожью вздохнула.

— Так когда мы идем? — спросила она.



Конечно, «Возвращение короля» читалось намного легче «Диссертации», но тем вечером я бы не осилил и «Кота в шляпе».

Я поужинал консервированными спагетти (стараясь не замечать сетований миссис Шоплоу о том, как некоторые молодые люди издеваются над своим организмом). Затем вернулся в комнату, сел у окна и под мерный рокот волн уставился в темноту.

Я уж было задремал, но тут в дверь легонько постучала моя хозяйка:

— Тебе звонят, Дев. Какой-то мальчишка.

Я быстренько спустился в гостиную, ведь звонить мне мог только один мальчишка.

— Майк?

— Мама спит. Сказала, что устала, — послышался в трубке его полушепот.

— Ну еще бы, — ответил я, вспомнив, как сегодня мы вдвоем на нее ополчились.

— Да, я знаю, — сказал Майк, словно бы я высказал эту мысль вслух. — Но так было нужно.

— Майк… ты умеешь читать мысли? Ты сейчас читаешь мои?

— Я точно не знаю. Иногда я кое-что вижу или слышу, вот и всё. А иногда мне в голову лезут разные идеи. Например, это я придумал переехать в дедушкин дом. Мама сказала, что он ни за что не разрешит, но я знал, что он согласится. В общем, эта моя штука… думаю, она мне досталась от дедушки. Он ведь лечит людей. То есть иногда он только притворяется, но иногда лечит по-настоящему.

— Зачем ты позвонил, Майк?

Он оживился.

— Поговорить о Джойленде! Мы правда прокатимся на карусели и на чертовом колесе?

— Правда.

— И постреляем в тире?

— Может быть. Если мама разрешит. Всё будет обуславливаться одобрением твоей мамы. То есть…

— Я знаю, что это значит. — В голосе мелькнуло раздражение, но его тут же сменил детский восторг. — Это так круто!

— Никаких быстрых аттракционов, — сказал я. — Договорились? К тому же, они все равно уже закрыты на зиму. — «Каролинское колесо», вообще-то, тоже, но мы с Лэйном сможем привести его в рабочее состояние минут за сорок.

— Знаю. Надо беречь сердце. Мне хватит и чертова колеса. Когда мы по утрам выходим на край настила, нам его отлично видно. Наверное, на самой верхушке — это как смотреть на мир с моего змея.

Я улыбнулся.

— Типа того, да. Но помни, что все зависит от твоей мамы. Она у нас за главную.

— Наш поход — и для нее тоже. Она потом сама поймет. — От его уверенности мне стало жутковато. — И для тебя, Дев. Но в основном мы идем туда ради девушки. Она пробыла в парке слишком долго и хочет уйти.

У меня отвисла челюсть. Слюна, правда, не потекла: во рту у меня совершенно пересохло.

— Откуда ты… — дальше получился один лишь хрип. Я сглотнул. — Откуда ты о ней знаешь?

— Трудно сказать, но, думаю, сюда мы приехали из-за нее. И я тебе уже говорил, что они не белые?

— Говорил, но тогда ты не знал, что это значит. Теперь знаешь?

— Не-а. — Тут он закашлялся. Я переждал приступ, и Майк сказал:

— Мне пора. Мама просыпается. Теперь она полночи будет читать.

— Да?

— Да. Как же я надеюсь, что она даст мне прокатиться на чертовом колесе!

— Вообще-то оно «Каролинское», но работники парка просто называют его лифтушкой. — А некоторые — Эдди, к примеру — прозвали его хренолифтом, но этого я Майку решил не говорить.

— В Джойленде есть свой секретный язык, и это один из примеров.

— Лифтушка. Я запомню. Пока, Дев.

В трубке щелкнуло.



На этот раз с сердечным приступом свалился Фред Дин.

Он лежал на ведущем к «Каролинскому колесу» пандусе, а его лицо посинело и перекосилось. Встав на колени, я начал делать ему непрямой массаж сердца.

Массаж результата не принес, и тогда я наклонился, зажал ему ноздри и заткнул его рот своим. Тут что-то щекотнуло меня по зубам и языку. Отпрянув, я увидел, как у него изо рта изливается черная волна паучат.

Я проснулся, чуть ли не упав с кровати.

Выпроставшаяся из-под матраса простыня обмотала меня, словно саван. В груди гулко бухало сердце, а руками я залез себе в рот. Лишь несколько секунд спустя я понял, что там ничего нет. И всё же я встал с постели, прошел в ванную и выпил два стакана воды. Может, когда-то мне и снились кошмары пострашнее, но в три часа ночи того октябрьского вторника я их вспомнить не мог. Заправив кровать, я улегся в убеждении, что заснуть мне уже не удастся. И все же я почти задремал, как вдруг понял, что разыгранная нами в больнице сценка может так ни к чему и не привести.

Да, Джойленд предлагал особые программы для увечных, хромых и слепых (сегодня их называют «детьми с особыми потребностями»). Но то во время сезона, а ведь сезон-то уже закончился.

Джойленд тратил немалые деньги на страховку, но будет ли она действовать в октябре, если с Майком Россом что-нибудь случится? Я прямо-таки видел, как в ответ на мою просьбу Фред Дин качает головой и говорит, что ему очень жаль, но…



Утро выдалось холодным: с моря дул сильный ветер, поэтому в Джойленд я приехал на машине и припарковал ее рядом с лэйновым пикапом. В такой ранний час на стоянке «А» (которая вмещала до пятисот автомобилей) других машин не было. По асфальту шуршали опавшие листья, и этот звук тут же мне напомнил о пауках из сна. Около шалмана мадам Фортуны (скоро его разберут на зиму) на раскладном стульчике сидел Лэйн и ел щедро намазанный сыром бублик.

Котелок все так же лихо сидел у него на голове, да и сигарета за ухом никуда не делась. Но сегодня он надел джинсовую куртку — еще один признак того, что лето закончилось.

— Джонси, Джонси, парень одинокий. Хочешь бублик? У меня еще есть.

— Ага, — ответил я. — А пока буду есть, можно мне кое о чем с вами поговорить?

— В грехах пришел покаяться, а? Присаживайся, сын мой.

Он указал на стенку шалмана, к которой прислонилось еще несколько сложенных стульев.

— Да нет, не в грехах, — сказал я, раскладывая стул. Присел и взял протянутый мне коричневый пакет. — Просто я дал обещание, а теперь вот не знаю, смогу ли его выполнить.

Я рассказал ему о Майке, и о том, как убедил его маму пустить его в наш парк, что было очень непросто, учитывая ее хрупкое душевное состояние. Закончил я рассказом о том, как проснулся посреди ночи в полной уверенности, что Фред Дин этого ни за что не разрешит. О сне, правда, я и словом не обмолвился.

— Так что, — спросил Лэйн, когда я закончил, — красотка она, эта твоя мамочка?

— Ну… в общем, да. Но дело не в этом…

Лэйн похлопал меня по плечу и одарил снисходительной улыбкой, без которой я вполне мог обойтись.

— Всё понятно, Джонси, всё понятно.

— Лэйн, она ж на десять лет меня старше!

— И что? Если бы мне давали по доллару за каждую деваху, которая была на десять лет меня младше, то я бы уже смог заказать себе бифштекс в самом козырном ресторане. Возраст — всего лишь число, сынок.

— Супер. Спасибо за урок арифметики. Лучше скажите, вляпался ли я по уши, пообещав мальчишке, что он сможет прокатиться на карусели и «Колесе».

— Вляпался, — ответил он, и сердце у меня упало. Тут он поднял палец. — Но.

— Но?..

— Насчет даты вы уже договорились?

— Нет еще. Вообще-то, я рассчитывал на четверг. — Иначе говоря, до приезда Эрин с Томом.

— Не, четверг — плохо. Пятница — тоже. Сможет ли мальчишка со своей красоткой-мамашей потерпеть до следующей недели?

— Наверное, но…

— Тогда планируйте на понедельник или вторник.

— А чего ждать?

— Газеты, — сказал Лэйн, посмотрев на меня, как на махрового идиота.

— Газеты?..

— Местного горчичника. Выходит по четвергам. Когда твой последний подвиг попадет на первую страницу, ты будешь ходить у Фреда Дина в любимчиках. — Отправив остатки бублика в ближайшую урну двухочковым броском, Лэйн поднял руки над головой и взял в воображаемую рамку будущий газетный заголовок:

— Спешите в Джойленд! Здесь не только торгуют радостью, но и спасают жизни! — Он улыбнулся и передвинул котелок на другую сторону. — Бесценная реклама. Фред тебе по гроб жизни будет обязан. Как пить дать.

— А как они там вообще узнают? Вряд ли Эдди Паркс им расскажет. — А если и расскажет, то удостоверится, что в первом же абзаце читателям поведают о том, как я чуть было не переломал ему все ребра.

— Я все время забываю, какой ты еще салага в наших краях. Да в этой подстилке для кошачьей корзинки народ только и читает что «Криминальную хронику» и «Звонки в „скорую“». Правда, в «Звонках» дают лишь голые факты. Но тебе, Джонси, я сделаю особое одолжение: в обеденный перерыв я подъеду в редакцию и раструблю тамошним лохам о твоем героизме. Они мигом пришлют кого-нибудь взять у тебя интервью.

— Но я не хочу…

— Бог ты мой, да ты у нас бойскаут с орденом за скромность. Оставь. Ты же хочешь привести мальчишку в парк, так ведь?

— Хочу.

— Вот и не дергайся. И не забывай мило улыбаться в камеру.

Что (забегая вперед) я, собственно, и сделал.

— А знаешь, наш Фредди Дин способен просто забить на страховку и согласиться. Может, сразу и не поймешь, но он ведь и сам потомственный ярмарочник. Его отец был барахольщиком на кукурузном маршруте. Как-то Фредди мне рассказал, что одно время его папаша таскал с собой нехилый мичиганский клад, такой огромный, что им можно было придушить лошадь.

Я знал, что такое барахольщик и кукурузный маршрут, а вот про мичиганский клад слышал впервые. Мой вопрос Лэйна рассмешил.

— Две двадцатки по краям, а внутри — либо однодолларовые банкноты, либо просто зеленые бумажки. Неплохой трюк для привлечения толпы. Но Фредди всё это касается слабо. — Лэйн снова подвинул котелок.

— Тогда что же?

— Ярмарочники питают особую слабость к цыпочкам в тесных юбочках и несчастным детишкам. А еще у них острая аллергия на лоховские законы. Особенно на мелочную бюрократию.

— Так, может, мне не придется…

Взмахом руки он меня остановил.

— Давай не будем испытывать судьбу. Поговори с репортером.



Фотограф снял меня на фоне «Шаровой молнии». Снимок привел меня в содрогание: на нем я жмурился и вообще походил на деревенского дурачка, но дело свое он сделал. Когда в пятницу утром я зашел к Фреду, газета лежала у него на столе. Сначала он что-то бубнил, но, в конце концов, одобрил мою просьбу — при условии, что Лэйн не отпустит нас от себя ни на шаг, пока мальчик с матерью будут в парке.

Лэйн согласился безо всякого бубнежа. Он сказал, что давно хочет взглянуть на мою подружку, а когда я вскипятился, зашелся смехом.

Чуть позже я сообщил Энни Росс, что запланировал экскурсию по парку на следующий вторник, если повезет с погодой — а если не повезет, то на среду или четверг… сказал, а сам затаил дыхание.

Она долго молчала, потом тяжело вздохнула.

И согласилась.



Пятница выдалась напряженной. Я ушел из парка пораньше, поехал на вокзал Вилмингтона и сидел там, пока Том и Эрин не сошли на перрон.

Эрин подбежала ко мне, бросилась в объятья и поцеловала — в обе щеки и кончик носа.

Мы крепко обнялись, но принять дружеские поцелуи за что-то еще невозможно. Я отпустил ее и обменялся с Томом короткими мужскими объятиями. Выглядело все так, словно мы расстались не пять недель, а пять лет назад. Я был теперь работягой — и даже в своих лучших «чиносах»[20] и футболке я выглядел работягой. Пусть мои грязные джинсы и выцветшая песболка валялись сейчас в шкафу, назвать меня кем-то кроме работяги было трудно.

— Как здорово снова тебя видеть! — сказала Эрин. — Боже, какой загар!

Я пожал плечами.

— Что могу сказать? Тружусь в самой северной части реднек-ривьеры.

— Ты сделал верный выбор, — сказал Том. — Когда ты сказал, что не собираешься возвращаться на учебу, я ушам не поверил, но ты сделал верный выбор. Может, мне тоже следовало остаться в «Джойленде».

Он улыбнулся — своей фирменной улыбкой, говорящей «Я не просто поцеловал Камень красноречия,[21] я поцеловал его по-французски». От этой улыбки пташки сыпались с деревьев, но на лице Тома по-прежнему лежала тень. Он бы никогда не остался в Джойленде. После той поездки — никогда.

Они остановились на выходные в нашем пансионе (миссис Шоплоу была счастлива сдать им комнату, а Тина Акерли была счастлива снова с ними увидеться), и мы впятером устроили на пляже отличную полупьяную вечеринку, а чтобы не замерзнуть, развели настоящий костер. В субботу, когда Эрин решила, наконец, поделиться со мной тревожащей ее информацией, Том объявил, что намерен разделать Тину и миссис Шоплоу в пух и прах в «Скраббл» и быстренько нас спровадил. Я подумал, что если мы встретим по пути Энни и Майка, я познакомлю их с Эрин, но день выдался зябким, океанский ветер пробирал до костей, и обеденный столик в конце деревянного настила пустовал. Даже зонт от солнца исчез — должно быть, его уже убрали на зиму.

Если не считать небольшой флотилии служебных грузовиков, все четыре джойлендских стоянки пустовали. Эрин — в шерстяных брюках и водолазке, с тонким и выглядящим очень по-деловому портфелем, на котором красовались ее инициалы — удивленно приподняла бровь, когда я вытащил связку ключей и самым большим из них открыл ворота парка.

— Так ты теперь один из них, — сказала она.

Это меня смутило. Все мы смущаемся (сами не зная, почему), когда нам говорят, что мы — «одни из них».

— Не совсем. У меня есть ключ от ворот на случай, если я приду раньше остальных… или уйду позже всех. Но только у Лэйна и Фреда есть Ключи от Всех Дверей.

Она засмеялась, словно я сказал какую-то глупость.

— Ключ от ворот и есть Ключ от Всех Дверей, разве нет?

Она отдышалась и смерила меня долгим взглядом.

— Ты выглядишь старше, Девин. Я подумала так еще до того, как сойти с поезда — когда увидела тебя на перроне из окна поезда. Теперь я знаю, почему. Ты работал, а мы отправились назад, в страну Нетландию — играть с заблудившимися там мальчиками и девочками.[22] Только эти мальчики и девочки через какое-то время получат дипломы магистров и наденут костюмы от братьев Брукс.

Я указал на портфель.

— Он будет здорово смотреться с костюмом от братьев Брукс… если только они шьют женские костюмы.

Она вздохнула.

— Родительский подарок. Отец хочет, чтобы я стала адвокатом, как он. Пока что у меня не хватает духу признаться ему в том, что я хочу стать фотографом по найму. Он с ума сойдет.

Мы шли по Джойленд-авеню в тишине, если не считать шуршания листьев под ногами. Она глядела на укрытые аттракционы, на осушенный фонтан, на замерших лошадей на карусели, на пустую сцену деревни «Туда-сюда».

— Грустно видеть их такими. Начинаешь думать о смерти, — она оценивающе посмотрела на меня. — Мы видели газету. Миссис Шоплоу, должно быть, специально оставила ее в нашей комнате. Ты снова отличился.

— Ты об Эдди? Я просто мимо проходил, — мы добрались до шалмана мадам Фортуны. Складные стулья все еще стояли рядом. Я разложил пару и предложил Эрин сесть. Устроился рядом и достал из кармана пиджака пинтовую бутылку «Олд лог кабин».

— Дешевый виски, но согревает что надо.

Она с удивлением посмотрела на меня и сделала небольшой глоток. Я тоже глотнул, после чего закрыл бутылку и убрал обратно в карман. В пятидесяти ярдах ниже по Джойленд-авеню, нашей главной аллее, я мог разглядеть высокий деревянный фасад «Дома страха» и прочитать надпись, выполненную зелеными капающими буквами: ЗАХОДИ, КОЛЬ ОСМЕЛИШЬСЯ.

Ее маленькая ладонь сжала мне плечо с неожиданной силой.

Ты спас старого ублюдка. Спас, понимаешь? Признай, наконец, свои заслуги.

Я улыбнулся, вспомнив слова Лэйна о том, что я достоин ордена за скромность. Может быть, и так. В те дни признание собственных заслуг не было моей сильной стороной.

— Он выживет?

— Скорее всего. Фредди Дин разговаривал с докторами. Они сказали, что пациент должен бросить курить, бла-бла-бла, пациент должен перестать есть картошку фри, бла-бла-бла, пациенту предписаны постоянные упражнения.

— Уже вижу, как Эдди Паркс бегает трусцой, — заметила Эрин.

— Ага, с сигаретой во рту и пакетиком шкварок в руке.

Она хихикнула. Ветер поднял и растрепал ее волосы по лицу. В своей тяжелой водолазке и темных деловых брюках она уже не была похожа на ту жизнерадостную красавицу в зеленом платье, что бегала по Джойленду, мило улыбалась и упрашивала посетителей сфотографировать их своим старомодным фотоаппаратом.

— Что у тебя есть? Удалось что-нибудь выяснить?

Она раскрыла портфель и достала оттуда папку.

— Уверен, что хочешь в это влезать? Потому что я не думаю, что ты выслушаешь меня, скажешь «Элементарно, Эрин» и назовешь имя убийцы, как Шерлок Холмс.

Если мне и нужны были доказательства того, что я вовсе не Шерлок Холмс, то одной безумной идеи, будто бы Эдди Паркс и есть убийца из «Дома страха», было достаточно. Я хотел сказать ей, что меня больше заботит упокоение жертвы, чем поимка преступника, но это прозвучало бы дико, даже учитывая случай с Томом.

— Я тоже так не думаю.

— И, между прочим, ты должен мне сорок долларов за межбиблиотечный обмен.

— Я заплачу.

Она ткнула меня под ребра.

— Я надеюсь. Не ради же удовольствия мне приходится подрабатывать.