И пусть сосед снизу включает музыку слишком громко. И пусть наступят дни, когда Джессика не сможет сидеть с ее ребенком. И пусть материнство окажется в тысячу раз труднее, чем Меган может себе вообразить. Но при виде этого туманного силуэта на экране беспокойство отступало на задний план. Как можно серьезно беспокоиться о какой-то там музыке или бессонных ночах, когда на твоих глазах совершается чудо?

После процедуры Меган выдали черный снимок большеголового младенца. Первую фотографию ее ребенка, этого маленького незнакомца. Кроме того, определили дату родов. Этот день показался ей до смешного далеким, почти бессмысленным и нереальным, как будто из календаря его выбрали наугад. Но она точно знала, что он когда-нибудь наступит.

И еще Меган знала, что после этого у нее начнется новая жизнь.

Джессика и Паоло посоветовались с доктором и решили попробовать искусственное оплодотворение.

Поход к доктору привел Паоло в шок: во-первых, из-за цены, которая исчислялась в тысячах, а, во-вторых, из-за маленькой вероятности успеха (самый оптимистичный прогноз — один из трех, и это в лучшем случае). А, в-третьих, его привело в шок известие, что времени на раздумья у них почти не осталось.

— Но ей всего тридцать два года! — сказал он доктору.

— Да, — согласился доктор. — Но в женщине каждый месяц созревает всего одна яйцеклетка. А после тридцати пяти лет наступает выраженное снижение ее продуктивности. Лучше начинать прежде, чем вы станете слишком старыми для этого. Кто знает, сколько циклов вам потребуется для получения результата?

По дороге домой Джессика сказала:

— Я хочу это сделать! Мне нет дела, где ты достанешь деньги. Мне нет дела, сколько раз нам придется повторять попытку. Я хочу — и все!

— А что говорит твоя сестра?

— Меган?

— Она считает искусственное оплодотворение стоящим делом?

— Об этом я еще с ней не говорила. У нее сейчас своих забот хватает. Я не хочу волновать ее раньше времени и пугать тем, что не смогу сидеть с ее младенцем. То есть, ты понимаешь, в том случае, если процедура сработает.

Таким образом, они решились пойти на искусственное оплодотворение. Врач порекомендовал им ехать в частную клинику в Эссексе, где показатели результативности были самыми высокими в мире. И Паоло не стал возражать, потому что для Джессики он готов был пойти на все. То есть почти на все. И когда вечером они поднялись в спальню, он сказал:

— Только я не позволю этому ребенку нас разлучить, Джесс!

— Что?

— Раньше я никогда не жаловался. И впредь не собираюсь. Все эти анализы, консультации, сообщения о том, что мне пора ехать домой тебя трахать, потому что у тебя овуляция. Все это я терплю спокойно. Ты хочешь искусственное оплодотворение? Пожалуйста. Только я не хочу, чтобы оно нас разлучило.

— А почему оно должно нас разлучить?

Паоло сел на кровати и приподнял руками ее лицо. Он очень любил лицо Джессики.

— Потому что это становится важнее всего остального. Важнее, чем мы с тобой. Этот еще не родившийся ребенок уже становится важнее всего остального в мире.

— Ты же знаешь, как много он для меня значит.

— Разумеется, знаю! Но если у нас с тобой ничего не получится — я имею в виду, если никогда не получится, — то ты должна знать, что я все равно буду тебя любить. Да, я знаю, ты хочешь ребенка. Я тоже. Но в моей жизни не это самое главное. Самое главное — это ты, Джесс.

Джессика покачала головой.

— Ничто не может длиться вечно. И мы не можем постоянно заниматься любовью, как раньше. Ты не понимаешь, Паоло. Если у меня не будет ребенка, то какой от меня прок?

— Какой прок от тебя? Даже если у тебя не будет ребенка, ты все равно останешься красивой, и умной, и доброй, и сексуальной.

— Я не сексуальна.

— Нет, сексуальна! Ты маленькая сексуальная ведьмочка! — Теперь они оба улыбались. — Да, ты хочешь ребенка, Джесс. Давай попробуем искусственное оплодотворение. И если один раз не получится, давай попробуем еще раз. И еще раз. И еще раз. И если нам для этого придется все продать, давай продадим.

Джессика положила руку ему на плечо и крепко сжала. Потом помассировала его предплечье. Да, это тот самый мужчина, с которым она хотела бы прожить всю оставшуюся жизнь.

— Спасибо, — сказала она.

— Если у нас ничего не получится — я имею в виду, никогда не получится, — мы все равно не должны переставать любить друг друга. Потому что сама мысль об этом для меня непереносима.

— Для меня тоже.

— Обещаю тебе, что мы истратим все до последнего на это искусственное оплодотворение. Но я хочу, чтобы и ты мне кое-что пообещала.

— Что именно?

— Чтобы хоть иногда мы переставали думать обо всей этой истории с ребенком и занимались любовью не только потому, что его хотим. Давай заниматься любовью, потому что мы любим друг друга!

Улыбка на ее лице стала еще шире.

— Обещаю! — сказала она.

Потом они поцеловались, и сняли с себя всю одежду, и она надела туфли на высоких каблуках, — потому что ее муж был человеком конвенциональным и любил, чтобы в спальне женщина ходила на каблуках. А потом они встали и открыли дверцу гардероба, чтобы видеть себя в зеркале в полный рост.

И таким образом этой самой ночью Джессика и Паоло зачали, наконец, своего собственного ребенка.

7

Джека Джуэлла на улицах все еще узнавали.

Сериал «Все рыбы в море» закончился десять лет назад, но с тех пор Джек так и не перестал работать, и на телевидении для него находилось немало ролей: коп на пенсии, вынужденный обучать безответственного и не в меру храброго новобранца; ювелирный вор с внешностью джентльмена, успешно надувающий доверчивую вдову; частный детектив с изысканными манерами и притязаниями стать новым Шерлоком Холмсом. Поэтому, когда он вошел в один из ресторанов Чайнатауна, среди посетителей началось движение.

Но сегодня он не замечал вокруг ни этого движения, ни бросаемых в его сторону нежных улыбок, ни пронесшегося по столикам шепота: «А это не тот ли?..» Сегодня он видел перед собой только своих дочерей.

Он очень ими гордился. Они были такими красивыми! Впрочем, они всегда были красивыми, а он — едва ли не единственный человек в мире — мог разглядеть в них тех маленьких девочек, которыми они когда-то являлись.

Меган, хорошенькая и кругленькая, словно вся сделанная из кругов и шариков. Джек знал, что она вечно беспокоится о своем весе, но для него она была хороша в любом виде. Джессика — писаная красавица, с роскошными черными волосами, изысканным телосложением и детским лицом (понятно, почему многие люди принимали ее за младшую сестру, и Джек даже улыбнулся, вспомнив, как часто это приводило ее в негодование). И Кэт, его дорогая Кэт, высокая и тоненькая, вся состоящая из рук и ног, с большими, широко расставленными глазами, которые, казалось, смотрели сквозь тебя.

Как это поется в одной старой песне? Что-то вроде: если у тебя есть сыновья, то ты беспокоишься, а если дочери, то ты молишься. Да, он действительно никогда не волновался за своих девочек, разве только опасался того, что могут сделать с ними мужчины — это лживое, коварное и ненадежное племя. Но теперь он чувствовал: все его усилия не прошли даром.

Он любил шутить, что дочери были для него в детстве сущим наказанием, но на самом деле в нем срабатывал естественный защитный механизм мужчины, который, выполняя обязанности родителя-одиночки, одновременно испытывал угрызения совести за то, что не уделял им достаточно времени. Что вся тяжелая ежедневная работа большей частью ложилась на плечи Кэт, а также на многочисленных платных нянек, приехавших в Англию из беднейших частей света. Но он любил своих дочерей больше всего на свете!

— Значит, вы по совместительству являетесь для них отцом и матерью, — часто говорили ему женщины, когда его девочки подрастали.

Но нет, он никогда не был для них матерью. Мужчина никогда не становится матерью только на том основании, что настоящей матери рядом нет. Он и отцом-то хорошим по существу не был.

Сегодня все изменилось. И мужчины стали другими. Способными, что ли, брать на себя другие роли. Но в его время, в уже далекие семидесятые, когда его жена Оливия ушла из дома, Джек не мог мыслить себя как-то иначе, кроме как типичным, старомодным отцом. Человеком, который должен идти в мир и зарабатывать деньги на пропитание семьи, в то время как воспитанием его детей занимаются другие люди. Так и появилась в их доме целая вереница нянек, домработниц, сиделок и прочих персонажей, но самой главной среди них была его старшая дочь Кэт.

Джек Джуэлл слишком много работал и не мог всегда находиться подле дочерей. И дело тут было не только в условиях работы. В отличие от бывшей жены и большинства других актеров, у Джека Джуэлла не было ни одного года простоя. На его вылощенное, хотя и несколько старообразное, обаяние всегда находился спрос. «Тип опереточного благородного джентльмена», — так охарактеризовал его один критик, стараясь, очевидно, побольнее уколоть, однако сам Джек предпочел воспринять эти слова как комплимент. Иногда он брался за работу не из-за денег, а для укрепления чувства собственного достоинства, чувства собственной значимости, которое проистекает из осознания того, что ты являешься частью трудового сообщества.

Когда Оливия покинула Джека, его самолюбию был нанесен ощутимый удар. Он стал недооценивать свою мужскую состоятельность. И единственным способом восстановить утраченное самоуважение была профессия. А также целая галерея женщин, с которыми его сталкивала работа и которые побывали в его постели.

Делать вместе с Кэт домашнюю работу, отвозить Джессику в балетную школу, учить Меган красиво одеваться — все это мало помогало Джеку вновь обрести целостность. Для этого ему нужна была работа. Оказалось, что гораздо проще добиться успеха на профессиональном поприще, нежели на семейном.

И вот теперь две его дочери сами собирались завести детей. Эта новость наполняла Джека счастьем. Ему казалось, что внуки привнесут стабильность в его маленькую семью, станут залогом ее жизнеспособности.

Разве дочери давали ему чувство стабильности? Он был рядом с ними разве что в теории. На практике Джек чаще отсутствовал — пропадал то на съемках, то на разных полезных вечеринках в компании обученных любви и сильно накрашенных девиц, недавних выпускниц Академии театрального искусства. К своему тщательно скрываемому, однако весьма ощутимому стыду, Джек Джуэлл прекрасно знал, что свои родительские обязанности он выполнял из рук вон плохо. Иногда это приводило его в отчаяние. Но возможно (нет, абсолютно определенно!), именно тогда он интуитивно нащупал здоровый баланс между домом и работой. И стал от некоторых предложений по работе со спокойной душой отказываться, от некоторых женщин уходить с легким сердцем. И возвращаться пораньше к своим дочерям. Теперь об этом думать уже, конечно, поздновато. Но, слава богу, в конце концов его родительское дежурство закончилось благополучно. Джек знал, что и Меган, и Джессика станут хорошими матерями. Меган такая умная и строгая, Джессика такая добрая и любящая. Они обе станут теми, кем их мать никогда в жизни не была.

Но если сам Джек вечно был занят работой или старлетками, то в случае с Оливией дела обстояли гораздо хуже. С тех пор, как та ушла из семьи, она вела себя так, словно пыталась стереть все воспоминания о прошлой жизни. Контакты с дочерьми происходили спорадически, а затем и вовсе прекратились. Оливия словно ждала, что первый шаг навстречу должны сделать дети. Сама она не прилагала ни малейших усилий. Ее гораздо больше занимали другие проблемы: борьба с лишним весом, неудачная подтяжка лица и — снова и снова — поиски мужчины своей мечты, которые всякий раз оборачивались тем, что новый мужчина оказывался, как и старый, отпетым лентяем или безнадежным неудачником.

Джек встречал в жизни отцов, которые именно так вели себя по отношению к старой семье. Оливия доказала, что точно такими же безжалостными и бессердечными могут быть и матери. Животные, и те гораздо лучше относятся к своему потомству, чем она. Джек никогда не мог объяснить такого рода жестокость по отношению к детям. Впрочем, точно так же он не мог выразить словами, почему сам, будучи отцом, так мало уделял им внимания.

Ох уж эти чертовы актеры, корил он себя. Без сценария ничего не могут сделать как следует.



Меган часто говорила пациентам, что беременность можно сравнить с полетом на самолете. Самое опасное во время полета — это взлет и посадка. Именно в эти моменты, как правило, случается все самое худшее, что может случиться.

На каком сроке была Джессика, когда они вчетвером вместе с отцом сидели в своем любимом ресторане в Чайнатауне? Четыре недели, кажется. Большинство женщин в это время даже не подозревают о беременности. Они смотрят на календарь и начинают задумываться: «Что-то странное. Кажется, менструация задерживается». Впрочем, скорее всего, многие из них даже не замечают, что цикл слегка сдвинулся.

Конечно, если они не живут в режиме ожидания. Если они в жизни не занимаются только тем, что предпринимают постоянные попытки забеременеть.

— Скоро ты станешь дедушкой! — в который раз повторяла Джессика, смеясь от радости. — Причем, дважды дедушкой! Как тебе это нравится, па?

— Быть дважды дедушкой вряд ли труднее, чем трижды отцом! — Джек улыбнулся и обнял Джессику. — Но в конце концов на склоне лет я смогу вам за все отплатить. Мои поздравления, дорогая. Я знаю, как ты этого хотела. Ты и Паоло.

Потом он попытался провернуть то же самое с Меган, но у него как-то не получилось: то ли мешали китайские палочки в ее руках, то ли тот факт, что у дочери нет мужа. Меган стрельнула в отца суровым взглядом.

— Хорошая работа, дорогая, — сказал он, и Меган почувствовала себя так, словно сдала на отлично очередной экзамен.

Она улыбнулась. Дорогой старый папашка. Для него что четыре недели, что двенадцать недель. Но она-то знала, что это далеко не одно и то же. Во время взлета и посадки разница в несколько недель может стать роковой чертой между жизнью и смертью.

Потому что, как и все доктора, Меган считала беременность по неделям. Это только весь остальной мир считает беременность по месяцам.

Меган думала: «О, Джесс! Четыре недели — это слишком мало, чтобы оповещать об этом других людей». Но ничто не могло остановить болтливый язык Джессики. Она слишком долго ждала. И просто не могла стереть с лица выражение беспредельной, необузданной радости.

Меган тоже обняла сестру и поздравила со всей сердечностью, на какую была способна, но про себя подумала: самолет все еще на взлетной полосе. Полет еще впереди.

— Мы узнали об этом утром в воскресенье, — рассказывала Джессика отцу. — Паоло вернулся со своей пробежки, а я сидела в это время на крыльце. Он на меня посмотрел — и тут же все понял!

«Но дело не только в моих опасениях, — думала Меган. — Здесь что-то еще». В глубине сердца она чувствовала зависть, приступы сестринского соперничества. Да, она была счастлива за Джессику. Но вот у Джессики теперь есть все: муж, собственный дом, собственная жизнь. Ну, да, конечно, и кольцо на руке (как же без этого?). И во время свадьбы отец вел ее меж деревянных скамей через всю церковь к алтарю: передавал мужу с рук на руки, как об этом принято говорить. И Паоло воскресным утром совершал свою обычную пробежку, а потом вернулся домой и узнал хорошую новость. И ночью наверняка ласкал Джессику еще жарче, чем прежде. А теперь для полного комплекта у них появится ребенок.

«А у меня нет Паоло, — думала Меган. — Нет кольца, нет места в моей маленькой квартирке для голубой или розовой спаленки. Все, что у меня есть, — это младенчик в животе и арендованная квартира в Хэкни».

Недавно Меган прошла очередное обследование — сканирование затылочной области у младенца. Никаких хромосомных отклонений не обнаружилось, значит, опасности болезни Дауна тоже нет. Сердцебиение у младенца сильное и ровное, он выглядит вполне нормальным. С каждым днем дата родов становилась для Меган все реальнее. «Говорит командир воздушного судна! Наш самолет только что совершил благополучный взлет. Можете расстегнуть ремни безопасности и походить по салону. Теперь про вас действительно можно сказать, что у вас будет ребенок!»

А Джессике до сканирования затылочной части головы ее ребенка ждать еще пару месяцев. Меган подумала, что Джессика вряд ли осознает всю значимость этой процедуры. Она еще не подозревает, что во время ожидания результатов женщину мороз продирает по коже, а в сердце закрадывается парализующий страх. Она переводит дыхание только в тот момент, когда ей говорят, что риска развития синдрома Дауна у ее ребенка нет. Но если существуют хотя бы малейшие сомнения (шансы триста к одному), то надо обследоваться дальше, делать очень тяжелый анализ, который врачи называют «инвазивный тест». Именно он сможет показать, действительно ли ребенок нежизнеспособен или с ним не все так плохо.

Но этот самый «инвазивный тест» — настоящий кошмар для любой женщины: из шеи ее ребенка берут пункцию, что на самом деле может убить плод, даже если он вполне здоров. А если букмекеры врачебной профессии укажут вам, что шансы на болезнь Дауна меньше, чем триста к одному, что тогда? Решитесь ли вы на инвазивный тест с риском убить здорового ребенка? Или изберете риск родить больное и нежизнеспособное существо? И как можно вообще делать выбор, когда речь идет о вашем собственном ребенке, и при этом чувствовать абсолютную уверенность в том, что вы поступаете правильно?

К счастью для Меган, это трудное препятствие она уже оставила позади. Очередные тесты ожидают ее ближе к родам. Во время посадки.

В возрасте двенадцати недель плод в животе Меган уже несомненно стал настоящим человечком. Во время сканирования этого существа (Меган все еще продолжала думать о нем в среднем роде, хотя пол ребенка генетически запрограммирован в нем с самого начала), можно было явственно разглядеть, как оно скрещивает ножки, шевелит пальчиками. Голова слишком большая — почти половина от всего ребенка. Этакая раздутая башка, наклоненная вперед, как будто человечку трудно держать на плечах такую тяжесть. И что самое удивительное (просто невероятно, непостижимо!) — оно сосало свой большой пальчик! Маленькое создание было около восьми сантиметров ростом и весило около восемнадцати граммов.

А в возрасте четырех недель плод в животе Джессики был еще слишком мал, чтобы его можно было разглядеть без микроскопа: рост не превышал нескольких миллиметров. Можно ли такое существо называть ребенком? Для Джессики ответ на этот вопрос был безусловно утвердительным.

— Паоло собирается перестроить свой кабинет, — щебетала Джессика. — Все из него выбросить и превратить в детскую. Он уже начал. Вынес из него все полки. Наша детская будет самой прекрасной в мире!

Меган собственное положение все еще казалось слегка нереальным, однако доктор внутри нее знал, что теперь ее ребенку мало что может помешать родиться, в то время как ребенок Джессики продолжает бороться за свою жизнь.

Но вот забавная вещь: каким-то образом получалось так, что будущее именно ребенка Джессики уже было вполне обеспечено.



Кэт медленно потягивала шампанское. Только она да ее отец пили сегодня спиртное. Кэт разглядывала своих беременных сестер: Джессика просто лучится от радости, Меган более сдержанная, но, очевидно, тоже счастливая, вполне довольная своим решением оставить ребенка. И только собственную жизнь она, Кэт, пустила на самотек.

У Меган карьера и ребенок на подходе. Совмещать и то и другое будет трудновато, однако уже в будущем году она станет дипломированным врачом и матерью. И неважно, насколько жизнь в Хэкни окажется для сестры трудной: сама полнота этой жизни вызывала у Кэт зависть.

И Джессика… Кэт никогда не видела человека, до такой степени счастливого. В жизни сестры наконец появилось недостающее звено. Мужчина, дом, семья — а теперь еще и ребенок. Кэт была за нее очень рада. Потому что знала, что для Джессики без ребенка все остальное теряет смысл.

«А как же я? — думала Кэт. — Что есть у меня? Чем будет отличаться мой будущий год от нынешнего?»

Это казалось довольно забавным. В своей профессиональной деятельности Кэт была чрезвычайно жестким человеком. Много работала, знала, когда вовремя сменить курс, попросить совета у Бригитт, а потом действовать так, чтобы ублажить начальницу по полной программе.

Но в области личной жизни Кэт стала предельно беспомощной и пассивной. Позволила себе влачиться туда, куда ветер дует. Кэт нравилось думать, что она человек интеллигентный и развитый. Но разве двигаться на автопилоте — это не верх глупости?

— Итак, у нас на подходе новое поколение Джуэллов! — провозгласил Джек, сжимая руки Джессики и Меган. Потом многозначительно посмотрел на Кэт и сказал: — Ты следующая!

— Только не я, — кисло ответила женщина. — Я не столь опрометчива, как эти.

Рори: может быть, в нем все дело? Он такой добрый, внимательный и просто с ума от нее сходит. Но свое прошлое никак не хочет забыть и похоронить. Прошлое почему-то не умирает. И никогда не умрет. Потому что в этом замешан его ребенок. А вместе с ребенком будет вечно замешана и бывшая жена. Но главное — никуда не денешь последствия этой дурацкой операции.

И, глядя на своих сестер и отца, Кэт подумала: «А что нужно мне, чтобы быть счастливой? Любимая работа, хорошая квартира, ничем не ограниченная свобода». Дети прежде не числились в ее списке. И сегодня не числятся. Но, может быть, ей необходима сама возможность их иметь?

Даже если у Кэт никогда в жизни не будет детей, все равно ей было бы приятно думать, что стоит захотеть, и она родит. Если бы ей вдруг ни с того ни с сего захотелось изменить свое решение. В том-то и заключалась проблема с Рори. Кэт не привыкла ограничивать себя в возможностях выбора.

И вот теперь, слушая рассказы сестер об усталости, тошноте и набухших грудях (и догадываясь о страхах Меган по поводу будущего проживания с ребенком в крошечной квартирке в Хэкни), Кэт чувствовала, как ее захлестывает волна эмоций, так что под натиском этой волны она едва не потеряла сознание. Но главное, что она испытывала, глядя на сестер, это облегчение.



А потом Меган встала и сказала, что ей пора идти. Перед вечерним приемом ее еще ждали несколько пациентов в Санни Вью. Поднялась и Кэт, которой пора было возвращаться в «Мамма-сан». Зато Джек и Джессика никак не могли расстаться. Они медленно прогулялись по улице, зашли в универмаг «Джон Левис» и поднялись на пятый этаж. Там, словно зачарованные, начали рассматривать разные детские вещи: коляски, ползунки, складные стульчики на колесах, рюкзачки для переноски младенцев и множество других вещей, о назначении которых едва могли догадаться. С тех пор, когда дочери Джека Джуэлла были маленькими, индустрия детских товаров шагнула далеко вперед.

Отец и дочь не обсуждали это между собой, однако оба знали, что с нетерпением ждут этих двух детей. И такое нетерпение было вполне объяснимо — так всегда случается с людьми, которые пережили в прошлом распад семьи. И от всей души они желали как можно скорее подвести под свою семью прочное основание.



Рори пришел на прием в поликлинику к Меган, которая была очень рада встрече со своим бывшим учителем боевых искусств. Об этом визите никто из них ни словом не обмолвился Кэт.

— Мне сделали операцию, — сказал Рори. — Когда мы с моей бывшей женой уже не особенно ладили. Ну, вы понимаете, вазектомию протоков.

Тут-то Меган поняла, почему он не желал обсуждать проблему по телефону. Вопрос слишком серьезен, его не решить одним телефонным звонком.

— Кажется, моя сестра об этом упоминала.

— А теперь… ну, в общем, теперь я не совсем уверен, что поступил правильно. То есть я хочу сказать, что действительно не хотел больше иметь детей от бывшей жены. И она не хотела. Но, возможно, мое решение было слишком радикальным.

— Проблема вполне обычная.

Он словно окаменел.

— То есть?

— Мы научились довольно успешно контролировать свою репродуктивную функцию. А вот личная жизнь все время выходит из-под контроля.

— Вы хотите сказать, что в вашей практике такое уже встречалось?

— Что именно? Сожаления мужчины по поводу операции? Да я даже не могу пересчитать количество таких обращений! Мне встречались и женщины, которые сделали стерилизацию, а потом очень жалели об этом.

— А я думал… не знаю… что я такой единственный. Наверное, вам это кажется глупым.

— Ничуть. Как правило, люди об этом мало распространяются. А что вы можете сказать о себе?

— Что я идиот, который превратил свою жизнь в полный кошмар.

— Ну, это несколько резковато. Я бы сказала, что вы просто сделали неправильный выбор. Впрочем, тогда, очевидно, он вам казался правильным. Так чем я могу вам помочь, Рори?

— Я хотел узнать, можно ли снова восстановить то, что было до операции?

Меган принимала подобных пациентов и раньше. Даже несмотря на свой небольшой врачебный опыт, ей уже приходилось вести с ними подобные разговоры. Очевидно, так и становятся настоящими врачами, думала она: вновь и вновь просматривая один и тот же сценарий человеческих страданий и выдавая на него автоматический ответ. Единственное отличие нынешнего случая от всех остальных заключалось в том, что этот человек был влюблен в ее сестру.

— Во-первых, — сказала Меган, — вас наверняка должны были предупредить о том, что операция необратима.

— Меня предупредили.

— Во-вторых, вы, очевидно, никогда бы не решились на такое, если бы считали, что в будущем об этом пожалеете.

— Разумеется.

— Все это так, но жизнь быстро меняется. Однажды утром вы просыпаетесь, а мир уже стал другим. Вы не хотели иметь детей от женщины, с которой прожили много лет. А потом прошли годы, и вы встретили другую женщину, от которой, как вам кажется, вы снова хотите иметь детей. Ну, например, такую, как моя сестра.

— Так вы хотите сказать, что операция обратима? Вы это хотите сказать?

— Именно так. Это происходит сплошь и рядом. Возвращение целостности протоков — не такая уж и проблема. Проблема в том, что никто не даст вам гарантии, что вы снова сможете иметь детей. Дело в том, что сперма вряд ли достигнет того уровня подвижности, которым обладала до операции. Тут вероятность пятьдесят на пятьдесят. Но есть одна вещь, которую я твердо выучила еще в медицинском колледже.

— Какая?

— Никто не знает своего счастья. Со всей ответственностью должна вас предупредить, что последствия вашего решения предугадать невозможно. К сожалению, ничего более позитивного я вам сказать не могу.

— Меня и это устраивает.

— И, кроме того… впрочем, меня это не касается…

— Говорите.

— Не думаю, что моя сестра хочет иметь детей.

— Это отлично! Просто великолепно! Потому что вы ничего об этом не знаете! Впрочем, как и я.

8

«Все словно ускользает у меня из рук», — подумала Кэт.

Человеку кажется, что все у него под контролем и своей жизнью он распоряжается сам. Что может сам решать, когда ему начинать свои дела, а когда заканчивать. А потом вдруг — раз! — и он понимает, что не контролирует абсолютно ничего.

Наконец-то они остались вдвоем с Рори. Джейк уехал к матери, и Кэт могла вновь находиться в квартире у Рори без опасений, что в любую минуту может натолкнуться на какого-то прыщавого и недружелюбного чужака.

Но однажды вечером Рори выпил две рюмки чего-то красного и начал приводить в порядок комнату для гостей. Обычно он держал там свой профессиональный инвентарь: белые костюмы для карате, разноцветные пояса в целлофановых упаковках, груши и другие спортивные снаряды для отработки ударов ногами и руками. На их место он привез из ИКЕА набор мебели с односпальной кроватью.

— Я тут подумал и решил, что Джейку надо выделить комнату, — сказал он. — Ведь несправедливо, что мальчику все время приходится спать на диване в гостиной.

— Но… то есть я хотела сказать, а куда ты денешь свой спортивный инвентарь?

На самом деле она хотела сказать: а как быть с нами?

Рори безразлично пожал плечами.

— Отнесу в школу карате. Главное, чтобы Джейк чувствовал себя здесь хорошо. — Он посмотрел на нее, и лоб его нахмурился. — А в чем дело?

— Ни в чем.

— Не надо притворяться, Кэт. Тебя злит, что я освобождаю комнату для Джейка. Ну, что ж, у меня есть сын. Неужели ты этого не понимаешь?

— А у меня нет сына. Неужели ты этого не понимаешь?

— Я не собираюсь с тобой спорить. И тем более извиняться за то, что у меня есть сын.

— Я и не прошу, чтобы ты извинялся. — Внезапно ей стало невыразимо грустно. — Просто я хочу… не знаю, как сказать… хочу, чтобы настоящее значило для тебя не меньше, чем прошлое.

— Послушай, все будет отлично. Вы обязательно поладите. Просто у него сейчас трудный возраст.

— Трудный для него или для меня? — Кэт помотала головой. — Нет-нет, я не то хотела сказать. Разумеется, ты хочешь, чтобы твой сын чувствовал себя здесь как дома. В этом нет ничего плохого. Только бессердечная корова стала бы против этого возражать. Я просто подумала… что тогда мы уже не сможем видеться так часто, как раньше.

У Рори вытянулось лицо.

— Из-за того, что я выделяю пространство для сына?

— Нет, из-за того, что мне тоже нужно свободное пространство. Вины твоей тут нет никакой. То, что ты делаешь для сына, — вполне естественно.

И оставить Рори тоже вполне естественно. Если она хочет найти в своей жизни опору, то она должна дать себе… как это называют в разных журналах?

Она должна дать себе время для поисков. Точно, это называется временем для поисков.



Согласно плану своей профессиональной практики, раз в неделю Меган должна была на автобусе ехать в одну из городских больниц, где с дюжиной таких же, как она, практикантов проводить нечто вроде конференции, на которой обсуждались насущные проблемы.

Пустые знахарские посиделки — так она отзывалась об этих собраниях, хотя в глубине души и признавала их несомненную пользу. «Какой-то кошмар!» — думала она каждый раз, возвращаясь с этих вынужденных перерывов в работе.

Остальные практиканты принадлежали к разным слоям общества и съехались из разных стран и континентов. Половина из них была выходцами из беднейших азиатских стран, и тем не менее, никаких расовых предрассудков между ними не существовало. Меган без всяких оговорок считала их своими полноправными коллегами. Все они были молоды, младше тридцати лет, чрезвычайно энергичны и преданы своей профессии (настоящие виртуозы!), успевшие пообтесаться в столичной жизни и хорошо выучить язык. Меган считала, что, предлагая такую форму общения, их наставники поступают правильно, потому что не могут же врачи говорить со своими друзьями и родственниками обо всем, что видят на работе! Никто их просто-напросто не поймет.

— Ко мне снова пришла та пациентка, которую избил муж, — сказала одна молодая женщина, блондинка с кудряшками и сильным акцентом непонятного происхождения. — Она приходит ко мне каждую неделю, вся в синяках и ссадинах, а однажды заявилась с поломанным ребром. Не знаю, писать докладную в органы, или нет?

— А что тебя останавливает? — спросил толстый китаец в массивных черных очках.

— У нее брак зарегистрирован, — вздохнула блондинка. — Появись у них на пороге полиция — и, боюсь, муженек ее вовсе прибьет.

— Национальная особенность, — усмехнулся студент из Индии. — Как вам нравится такое культурное поведение?

— Не говори никому! — посоветовал китаец. Его акцент напоминал странную смесь кокни и южно-китайского произношения. Все фразы звучали как команды. — Она не вынесет санкций и будет чувствовать себя еще несчастнее, чем прежде. Они все здесь такие.

— Терпеть не могу, когда мои пациенты требуют, чтобы я от них отстала и линяла в свою страну, — пожаловалась девушка из Пакистана. Одетая в мини-юбку, она казалась настоящей школьницей. — Вы заметили? Обычно они такое говорят, когда я не выписываю им то лекарство, которое они требуют.

— Фемазепам, например, — протяжно пропел индус. — Они всегда заявляют, что я могу катиться куда подальше, если я не выписываю по их требованию фемазепам.

Меган глубоко вздохнула и выпалила:

— Я беременна.

Все уставились на нее, как на зверя в зоопарке. В комнате повисло напряженное молчание.

После нескольких месяцев общей практики эти молодые доктора уже считали, что видели и слышали в своей жизни все. Они видели людей, укушенных хомяками в задний проход. Жен, которые спали с молотками под подушкой — для защиты не от воров, а от собственных мужей. Брошенных дома детей, которым приходилось месяцами самим о себе заботиться, пока их родители развлекались где-нибудь на Ибице. Перед их глазами проходил гротескный парад одичавших детей, малолетних воров и наркоманов, одиноких пенсионеров, мужчин с застрявшими в пылесосах членами, женщин, избитых и искалеченных мужьями-пьяницами, религиозных фанатиков, преступников всех мастей и разновидностей, — в общем, всех униженных и унижающих.

Доктора посещали жилые кварталы, где у всех были бейсбольные биты, хотя никто здесь отродясь не играл в бейсбол и лучшие представители молодого поколения либо спивались, либо заболевали и рано умирали. Все это практиканты уже видели и выписывали таким людям рецепты.

Но чтобы кто-то из их команды, причем человек высокого полета, вдруг забеременел? С таким они еще не сталкивались.

— Надеюсь, все будет в порядке, — сказала Меган, пытаясь придать своим словам уверенность, которой у нее не было и в помине. — Ребенок родится как раз к концу практики, а во время аттестационной сессии я буду кормить его грудью. Кроме того, у него нет отца. Но я думаю, что со всем этим справлюсь.

Никто не знал, что сказать.

Все они долго и много работали и зашли в своей профессии так далеко, и теперь доучивались последний год перед получением диплома и лицензии, и вдруг — на тебе! Увенчивает всю эту грандиозную конструкцию ребенок! Ребенок в такое время? Им это показалось каким-то извращением, словно измученный марафонец, пробежав всю дистанцию, вдруг решает на стадионе пробежать перед изумленной публикой еще кружочек-другой, причем — на руках.

Все смотрели на Меган молча, не выражая ни одобрения, ни сочувствия. Да, конечно, они понимали, что люди бывают разные, многие — со странностями, но чтобы такое? Казалось, что они ей не верят. Меган смотрела в их разноцветные лица и читала в них одну и ту же мысль: она блефует! Иначе просто быть не может!

Меган прекрасно понимала их чувства. Иногда она и сама не верила в то, что с ней происходит.



— Когда у них появляется ребенок, они меняются, — разглагольствовал Майкл. — Причем, меняется не только тело, но и взгляды на жизнь. — Он допил свое пиво и посигналил бармену, чтобы тот принес ему еще. Бармен его проигнорировал. — Центром их мира становится ребенок. А мужчины оказываются где-то на периферии вселенной.

Братья сидели в пабе недалеко от своего автосалона и разговаривали. Обычно они редко ходили по пабам и вообще к выпивке относились отрицательно.

— В итальянском языке нет слова алкоголик, — говорил им отец, глядя на то, как все их английские сверстники пухнут от пива уже в подростковом возрасте.

Но Майкл теперь не спешил после работы домой, хотя и не испытывал по этому поводу особой радости.

— Ты считаешь, что с нашей мамой тоже такое случилось? — спросил Паоло брата. — То есть она тоже потеряла интерес к отцу?

Майкл стрельнул в него оскорбленным взглядом.

— Не смей говорить такое о матери!

— Я просто размышляю. Она всегда мне казалась самой настоящей матерью, самой лучшей из всех, каких только можно себе вообразить. — При этих воспоминаниях Паоло улыбнулся. — Кормила нас, одевала, держала в строгости.

Майкл тоже грустно улыбнулся.

— Да, — согласился он. — Таково ее призвание.

— Может, она тоже изменилась, — продолжал Паоло. — Может, после нашего рождения мы тоже стали самыми главными персонами в ее мире. Но отец был счастлив. Они всегда казались вместе такими счастливыми, разве нет? Гораздо счастливее, чем современные пары.

— Тогда все было по-другому. Мужчины влюблялись в первую попавшуюся девчонку, женились на ней и жили до скончания века. Дом и работа, и никаких интрижек на стороне. А нас со всех сторон окружают соблазны. Современные женщины любят секс не меньше мужчин. До тех пор, пока мы на них не женимся.

Паоло с грустью посмотрел на брата и подумал о том, насколько они все еще близки друг другу и как он любит этого человека.

— Тогда давай начистоту, — сказал он. — Ты не виноват в том, что спутался с Джинджер. Во всем виновата твоя жена.

— Говори тише! — Майкл нервно оглянулся, и в глазах у него появилось затравленное выражение. — Я всего лишь имею в виду, что женщины используют свое материнство против тебя. Большая разница — не жить вместе с женщиной или жить с ней, но порознь. Быть неженатым или быть одиноким. Большая разница — сперва не иметь ребенка, а потом его заиметь. — Он посмотрел на брата с вызовом. — Я очень люблю свою дочь. Не могу себе даже представить, что любовь бывает сильнее.

Паоло положил ладонь на руку брата.

— Я тебя понимаю. Но тогда перестань блудить с кем попало. Ты ведь не хочешь развода, не так ли? Ты же не хочешь, чтобы Хлоя росла без отца? Наверняка ты хочешь, чтобы у твоей дочери была такая же семья, как у наших родителей. Такая же крепкая и настоящая семья.

— Моя семья уже никогда не станет такой.

— Но ведь это сумасшествие — ломать семью из-за какого-то случайного срыва. В этом нет никакого смысла! Ты же любишь свою семью, Майк, не правда ли? И не хочешь ее потерять?

— В Джинджер есть что-то такое, специфическое…

— В них во всех есть что-то специфическое, пока мы теряем из-за них голову, Майкл. Но это специфическое очень быстро улетучивается. Я имею в виду страсть. Этот… я не знаю… голод, что ли. Он утоляется и исчезает. Ты же знаешь об этом гораздо лучше меня, у тебя было столько женщин! Но то, что происходит между тобой и Наоко, — гораздо серьезнее. На основании этого можно построить жизнь.

Майкл повесил голову.

— Да, я люблю Наоко. И Хлою люблю. Но после того как она родилась, я не перестаю удивляться: как можно иметь в жизни так много любви и одновременно так мало радости?

— Что ты подразумеваешь под словом радость? Бесконечный, бессмысленный секс с незнакомкой?

— Ну, для начала — да.

— Ты глупая свинья! Предполагается, что это у женщины бывает послеродовая депрессия! А не у мужчины!

А про себя Паоло подумал:

«У нас все будет по-другому. Когда у нас с Джессикой родится ребенок, ничего подобного не произойдет. Потому что я не собираюсь делать трагедию из бессонных ночей, из детских капризов во время роста зубов, из смены пеленок и, вообще, из всего того, на что нам с Джессикой придется пойти ради ребенка. И я не возражаю против того, что ребенок станет самой важной персоной в жизни моей жены, а сексом мы будем заниматься только эпизодически. Потому что я хочу, чтобы она любила моего ребенка именно так, как должна его любить настоящая мать, то есть больше всего на свете. Потому что этот ребенок заслуживает того, чтобы его любили сильнее, чем меня.

И то, что случилось с Майклом и Наоко, никогда не случится у нас с Джессикой. С нами все будет в порядке. Сейчас самое главное — пережить ближайшие девять месяцев, и все».

И, оставив брата в пабе, Паоло отправился домой, к своей беременной жене, и бережно приложил ухо к ее все еще плоскому животу. Исполненные какой-то непозволительной радости, они оба улыбались и прислушивались, пытаясь уловить сердечный ритм плода — словно сигнал, который может донестись до них из самого центра Вселенной.



«Четырнадцать недель», — думала Меган, устало спускаясь после рабочего дня по больничным ступеням. За ее спиной в регистратуре какой-то бритоголовый мужчина в грубом свитере кричал медсестре, что он знает свои права.

Четырнадцать недель, думала она, легонько проводя рукой по своему животу, — жест ободрения, хотя она и не могла сказать наверняка, кого хочет ободрить: себя или ребенка. Ее беременность была уже заметна. Одежда становилась тесной. Ребенок научился сосать свой большой палец, и это вызывало в ней неизменное удивление.

В больнице имелась брошюрка для будущих матерей под названием «Первый триместр». Там давались вполне разумные советы для женщин, которые вели спокойную и размеренную жизнь и ни в чем не нуждались. «Подключайте к своим проблемам партнера. Не выбивайтесь из режима и позволяйте себе немного вздремнуть днем. Старайтесь поменьше уставать. Привыкайте к специальному лечебному белью. Пусть партнер делает вам расслабляющий массаж. Регулярно плавайте. Не держите проблемы в себе — разговаривайте с партнером».

Глядя на эту брошюрку, Меган хотелось смеяться.

— Меган!

Перед ней стоял Уилл, растерянный и смущенный, и на один короткий момент она обрадовалась его появлению какой-то абсурдной, безудержной радостью. «Подключайте своего партнера», — вспомнились ей автоматически слова из брошюрки. «Пусть партнер делает вам расслабляющий массаж». Однако Уилл уже не являлся ее партнером. И отцом ее ребенка тоже не был. С тех пор как они расстались, он забросал ее целым градом текстовых посланий по Интернету, которые она стирала, не читая. Что здесь можно было сказать? И все же она ощутила какую-то сладкую и щемящую тоску — сожаление, что предназначенный им двоим путь так и не будет пройден.

Если бы он любил только ее, то они бы до сих пор оставались вместе. Вполне возможно, что, в конце концов, у них бы была свадьба, а там, глядишь, и хорошенькие, шаловливые детки, которых они бы возили по воскресеньям к безмерно любящим их дедушке с бабушкой. «А на деле все сложилось так, что я даже не читаю его текстовых сообщений, — думала Меган. — Как же быстро мы стараемся забыть тех, кого когда-то любили».

— Ты хорошо выглядишь, Меган.

Они были так близки друг другу! Именно поэтому она обрадовалась, увидев его. Совершенно не факт, думала она, что с другим мужчиной она сможет испытать такую же близость, как с ним. В студенческие годы они так хорошо жили! Тратили свое драгоценное время на длинные разговоры, рассказывали друг другу секреты, истории из жизни. Не спали по ночам, потому что не могли вынести расставания друг с другом. Иногда по ночам они пили и курили, а потом встречали восход солнца.

Не то чтобы Меган не смогла бы найти себе мужчину лучше Уилла. Но этой роскоши бездумного и счастливого времяпрепровождения в ее жизни точно уже не будет. Глядя на Уилла, она вдруг поняла, насколько же сейчас одинока.

— Вернись ко мне, Меган.

Это невозможно. Из-за того, что он наделал. Из-за того, что наделала она. Лучше сразу же расставить все точки над «i».

— Уилл, я беременна.

От удивления у него раскрылся рот.

— Не от тебя, — добавила она поспешно.

Меган всегда считала, что фильм «Четыре свадьбы и одни похороны» нереалистичен. Что когда Энди Макдауэлл рассказывает Хью Гранту свою историю, тот в ответ ведет себя весьма глупо: слишком благородно, что ли.

— Ах ты, шлюха! — заорал Уилл, побагровев от гнева (совершенно не так, как Хью Грант), силясь удержаться от слез. — Ты грязная шлюха!

«В наши дни мужчины уже не ждут, что девушка окажется девственницей, — думала Меган. — Но хотят, чтобы она создавала для них иллюзию девственности. А как же правда? Правда кажется им невыносимой».

— Кто он, скажи, ты, подлая тварь! — продолжал кричать Уилл. — Я его убью!

«Видимое целомудрие, — продолжала размышлять Меган. — Вот чего они от нас ждут».

Но это невозможно, когда впереди тебя ждет пополнение семейства.



Джессика вошла в магазин «Путь к материнству» с робостью и гордостью одновременно.

Вокруг бродили женщины на разных сроках беременности и рассматривали соответствующие модели одежды: военные брюки с широченными эластичными поясами, цветастые блузы, строгие костюмы все с теми же широченными эластичными поясами. Специфическую предродовую одежду на все случаи жизни и на любой вкус.

Периодически женщины слегка дотрагивались до своего живота и похлопывали по нему, словно защищая от каких-то невидимых внешних воздействий. Этот загадочный жест беременных женщин Джессика сама уже начала потихоньку перенимать.

Магазин «Путь к материнству» отличался от других магазинов одежды кардинально. Здесь не было скучающих мужей и бойфрендов, которые, тоскливо вздыхая, сидели по стеночке с отсутствующим видом. Казалось, здесь никто никуда не торопился, и в распоряжении этих женщин было времени хоть отбавляй, или, вернее, они чувствовали себя так, словно по праву им принадлежит целая вечность. Периодически они заговаривали с продавщицами, и эти разговоры представляли собой смесь важных и неважных замечаний, банальных фактов или чего-то, имеющего отношение к вечности.

— У вас есть брюки той же модели, только другой расцветки? Мне еще месяц ходить до родов.

Слушая эти разговоры, Джессика не могла не улыбаться. Потому что она сама теперь была такой же, как они.

Вот она взяла в руки розовое цветастое платье. Модель ничем не отличалась от тех, в которых ходят на дискотеки (или в бар, или в клуб) молодые, не беременные девчонки. Меган оно, пожалуй, подойдет, но только не самой Джессике. Хотя это платье точно соответствовало образу, какой Джессика придумала себе для материнства.

— Хорошенькое, не правда ли? — обратилась к ней продавщица.

Джессика улыбнулась.

— Да, мне оно нравится.

— Действительно, почему бы женщине во время беременности не выглядеть модной и сексуальной, — продолжала продавщица. — Мы в нашем магазине заботимся о том, чтобы вы с гордостью носили свой живот.

Джессика взглянула на свой плоский живот.

— Не беспокойтесь, — поспешила улыбнуться продавщица. — Ваш живот тоже со временем округлится, я вам обещаю. У вас, наверное, месяца три, не больше?

— Еще не совсем, — пробормотала Джессика.

— Почему бы вам его не примерить?

На самом деле, почему нет? Теперь она тоже стала членом этого элитарного клуба беременных женщин. И хотя старая одежда все еще на нее налезает, нет никаких препятствий к тому, чтобы начать обновлять свой гардероб заблаговременно. Джессика всегда все делала заблаговременно.

И с работы ушла заблаговременно — еще не будучи беременной, но со страстным желанием иметь ребенка. И близким рассказала о своем положении, не дождавшись положенных трех месяцев. И в магазин «Путь к материнству» пришла, хотя никаких признаков живота у нее еще нет и в помине. А все потому, что она не могла больше ждать. Не могла дождаться, когда, наконец, обнимет своего ребенка, создаст настоящую семью, и жизнь наладится окончательно и бесповоротно.

Джессика вошла в примерочную и вдруг почувствовала сырость в туфлях. Сперва она даже ничего не поняла. Откуда эта сырость в туфлях? О том, что у нее началось кровотечение, она даже не догадывалась. Просто сырость в туфлях — и всё.

Но потом ее вдруг обуял страх, она взглянула вниз и начала осматривать на себе одежду, и тут увидела кровь. Много крови. На руках, на некупленном предродовом платье, розовом в цветочек. Кровь текла по ногам и проникла в туфли.

«Мой любимый ребеночек!»

9

Сперва ему показалось, что это его жена.

Что-то в овале ее лица, в форме глаз заставило Паоло на секунду подумать, что это Джессика.

Впрочем, на таком расстоянии — с противоположного конца больничного коридора, да еще после бешеной гонки на машине в больницу его ошибка была вполне объяснима. Это оказалась Меган, ее сестра. Он бросился к ней со всех ног.

— Как она? С ней все в порядке? — задыхаясь, спросил он.

— Паоло, успокойся, с Джессикой будет все нормально, ты понял? Просто она потеряла много крови. А потом ей должны сделать то, что врачи называют чисткой.

Он изо всех сил пытался понять. Как такое могло случиться?

— Процедура вполне стандартная. Очень простая. Чистка — это маленькая операция. Беспокоиться тут не о чем. Из ее матки необходимо извлечь все оставшиеся после беременности продукты и ткани.

— Но она выздоровеет?

— Да, Паоло, я тебе обещаю, что она выздоровеет.

— И ребенок выздоровеет?

Меган смотрела на него в растерянности.

— Паоло… Джессика потеряла ребенка.

— Что?

— У нее выкидыш.

— Выкидыш? — Он отвел глаза, пытаясь переварить полученную информацию. — Наш ребенок умер?

— Мне очень жаль.

— Но ей еще должны сделать операцию?

— Да, чистку. Вычистить ее матку. В ней ничего не должно остаться инородного, а то может начаться воспаление. Но анестезию ей можно ввести только через пару часов.

Казалось, до Паоло медленно доходило сказанное Меган.

— Так мы потеряли нашего ребенка?

— Когда-нибудь у вас обязательно родится прекрасный ребенок, Паоло.

Он повесил голову.