– Я никогда не выйду замуж, я убегу на ту сторону, – говорю я. Мои мысли все еще в классе. Слова выскакивают раньше, чем я осознаю их. Лицо отца бледнеет, как будто я сказала слово «голый», что еще хуже, чем предположение, что мы тут сейчас говорим о моей растущей груди.

- Ну,- сказал доктор Манго,- так сразу я установить не могу. Нужен осмотр, знаете ли, то, се...

- Так зачем же вы медлите, доктор! - вскричала императрица. - О, я так больна, так больна! Идемте же - я вверяю вам жизнь свою! осмотрите меня всю-всю!..

– Тот, кто дерзнет перейти мост, никогда больше не вернется, – громко говорит он. С того дня как Маттис не вернулся, он предупреждает нас и описывает город как навозную яму, которая засосет тебя, если ты в нее вступишь, и отравит.

Императрица схватила доктора Манго за руку и поволокла в будуар. Принц проводил их взглядом и сказал, имея в виду рабочий ресурс доктора Манго:

– Извини, отец, – говорю я шепотом, – я это просто так сказала.

– Ты знаешь, как закончил твой брат. Тоже так хочешь?

- Дольше двух недель не продержится.

Он вытаскивает лопату из земли и уходит от меня, позволяя ветру снова встать между нами. Приседает у последней ловушки.

- Продержится,- отвечал Ахмед. - Он ей мозги психиатрией чесать будет. Макрай!

– Завтра ты снимешь пальто. Затем я сожгу его, и мы больше никогда не будем это обсуждать, – кричит он.

пнд. Ну и додик этот доктор Манго! Вот не

И тут я воображаю тело отца между пружин ловушки для кротов и как мы втыкаем веточку рядом с его головой, чтобы знать, где умерла его фишка. Промывая ловушку садовым шлангом в бочке в сарае для кроликов, я качаю головой, чтобы избавиться от ужасной картины. Я не боюсь кротовьих холмиков, но боюсь темноты, в которой они растут. Мы возвращаемся на ферму без добычи. По дороге он время от времени ударяет по холмикам лопатой и потом разравнивает землю.

думал, что найдется придурок еще хуже моего ДНЕВНИК ПРИНЦА папашки. А я уж их стоко видел козлов один

– Иногда их нужно немного напугать, – говорит отец и затем продолжает: – Хочешь стать такой же плоской, как мать?

аббат чего стоит. Как это Джуси Манго может

Я думаю о грудях матери, обвисших, как две сумки для пожертвований в церкви.

– Это потому, что она не ест, – говорю я.

лечить психов если сам псих? Впрочем, он говорит, что папанька не псих, а только внушил себе это и остальные психи то же самое. Посмотрим, как он будет лечить мадемуазель Куку эта грымза совсем рехнулась. пнд. Вчера спрятался на сеансе фрейлины Куку. Полный отпад: та час несла ахинею про какие-то корочки. Непонятно что, токо понятно, что какая-то несусветная непристойность. А сегодня этот додик залез на грушу (кстати, на самом деле это слива) под окном Куку и хотел свистеть оттуда соловьем. Это чтобы сменить у грымзы форточную установку с отрицательной на положительную - это он так объяснил. Но наша Куку приделала к ветке веревку. Горе-врач полетел очками вниз в яму с гнилыми помидорами. Старушка выкопала ее ночью тайком от всех. Вот тебе и чокнутая.

– Она полна тревог, вот больше ничего и не помещается.

– А почему она тревожится?

Кстати, насчет копать - додик-папаня все ходит с этим Жомкой и Фубриком рыть ход. Нет, все-таки этот Манго папашке и в подметки не годится - тот просто суперкозел. Как он будет сам себя обворовывать? Может, он в книгу рекордов Гиннеса хочет попасть? пнд. Похоже этот Манго что-то прознал про подкоп - больно усердно он взялся пользовать козла-папашку. Смешно до чертиков, только больно громко они лают и орут.

А вообще на доктора большой спрос - весь двор взялся у него лечиться. Конечно, им всем место в дурдоме да токо первым туда надо отправить это сочное Манго. Вчера вечером он проводил терапию папаньке. Папанька висел на дереве, перекрутившись вниз головой и дрыгал ногами. Манго заставил его орать тонким голосом:

Отец не отвечает. Я знаю, это как-то связано с нами. С тем, что мы никогда не можем вести себя нормально, и даже если стараемся стать как можно нормальнее, мы все равно разочаровываем ее. Мы как будто какого-то неправильного сорта, как картошка в этом году. Мать сперва считала ее слишком рассыпчатой, а потом слишком твердой. Я не решаюсь ничего сказать о жабах под моим столом и о том, что они готовы спариться. Я знаю, это произойдет, а потом они снова начнут есть, и все будет хорошо.

- Я маленький розовый раздолбай! Я застенчивый розовый раздолбай!

– Если снимешь пальто, она снова потолстеет. – Отец искоса смотрит на меня. Он пытается улыбнуться, но уголки его рта словно заморожены. На мгновение я чувствую себя взрослой. Взрослые люди улыбаются друг другу, понимают друг друга, даже если не понимают самих себя. Я трогаю молнию пальто. Когда отец отводит взгляд, другой рукой я выковыриваю из носа соплю и кладу ее в рот.

А сам доктор в это время враскорячку бегал взад-вперед по траве в одних кальсонах и гудел, размахивая американским флагом:

- В-жж-ж-ж-и-у! В-жж-ж-и-и-у!

– Я не могу снять пальто, я заболею.

Мне это до того обрыдло, что я взял на кухне ушат помоев и окатил их сверху, а Ахмед гаркнул:

– Хочешь нас опозорить? Ты нас доконаешь этой своей чушью. Завтра ты его снимешь.

- А ну харэ орать, людям спать надо!

Я замедляюсь, чтобы немного отстать и посмотреть отцу в спину. На нем красная куртка и охотничья сумка. В сумке нет ни зайцев, ни даже кротов. Трава скрипит под его шагами.

Папаня кое-как сполз вниз и сказал, что чует запах какого-то гнилья.

– Я не хочу, чтобы вы умирали! – кричу я против ветра. Отец не слышит. Кротовьи ловушки в его руке слегка постукивают друг о друга на ветру.

- Я тоже,- обрадовался доктор Манго. - А крик вы слышали?

11

- Харэ орать? Слышал, конечно,- отвечал папанька. - Это мой конюх кричал.

Головы жаб лежат на поверхности воды, как брюссельская капуста. Я осторожно прижимаю указательным пальцем ту, что пухлее, ко дну бидона из-под молока, который украдкой взяла из кухни. Она всплывает снова. Они слишком слабы, чтобы плавать, но оставаться на поверхности еще в силах.

Доктор Манго объявил, что это великая минута: у них наконец-то состоялась перцептуальная синхронность и установился раппорт. Теперь, мол, начался новый отсчет. Наверное, он имеет в виду, что начнет брать за лечение втрое больше. пнд. Смотри-ка, наш психиатр оказывается не такой козел: у него на приеме побывали эти сиамские педики Тяо Бин и Сюй Жень, и он объявил, что впервые встретился с безнадежным случаем. Еще бы - аббат Крюшон их в поросячей моче крестил и то не помогло - охота что ли доктору с ними связываться.

– Еще один день, и мы уйдем навсегда, – говорю я и вынимаю их из воды, протираю их неровную кожу насухо носком в красную полоску. Внизу я слышу крик матери. Они с отцом ссорятся из-за того, что один из наших старых клиентов нажаловался приходу. Но в этот раз не на слишком бледное или водянистое молоко, а на нас, трех волхвов. Особенно на меня: я слишком бледная, и глаза у меня тоже слегка водянистые. Мать кричала, что это вина отца, что он не обращал на нас внимания, а отец кричал, что это вина матери, потому что это она не обращала на нас внимания. Затем они оба стали угрожать, что уйдут, но так не получится: только один из двух может собрать свои вещи, только одного за раз станут оплакивать, и только один может потом вернуться и делать вид, что ничего не произошло. Поэтому теперь они спорят, кому же из них уйти. Я втайне надеюсь, что это будет отец, потому что он обычно возвращается к послеобеденному кофе. Без кофе у него болит голова. А вот насчет матери я не уверена: нам ее не заманить угощениями или другой едой, ее нужно умолять и показывать ей наши слабости. Кажется, они все больше отдаляются. Когда по воскресеньям они едут друг за другом по насыпи в церковь, мать едет все быстрее, и отцу приходится сокращать разрыв. То же самое и с их ссорами: отец должен их завершать.

А я вчера написал Манго записку, чтобы он ночью полез в спальню к маманьке по водосточной трубе и чтобы непременно голым и головой вниз задом вверх. А сегодня поспорил с Ахмедом на 2 шелбана, что додик-психиатр полезет по водосточной трубе голым задом кверху. Интересно, кто выиграет? пнд. Я! Я выиграл! Манго не только пытался залезть, но еще и застрял. Он заранее сбросил с крыши веревки хотел залезть каким-то горным способом. Токо альпинист из него такой же говенный как психиатр - наш скалолаз зацепился за трубу сразу бородой, ухом и кое-чем. Зато мамочка была жутко растрогана сегодня все толкует о романтичных мужчинах и фрейлины дуры ей подпевают тоже.

Кстати, эта ее Зузу лахудра та еще. Она вечером зажала меня в коридоре и полезла лапой в штаны идиотски хихикая. А я достал из кармана жука-оленя и сунул ей за пазуху. Она визжала громче сотни розовых раздолбаев. пнд. Папашин подкоп идет полным ходом. Мы с Ахмедом пробирались к месту и все осмотрели. Ахмед сказал, что ход ведет не к казнохранилищу, а к маминой спальне. Это мамины штучки. Они с доктором Манго все хотят встрять в эту папанину паранойю с ограблением.

– Завтра они снимут с меня пальто, – шепчу я.

Жабы моргают, как будто они испуганы этой новостью.

Два дня назад папанька возил психиатра и придурка гов.маршала в кабак на встречу с кентами. Они все оделись как чучелы - думали что это по-простонародному для конспирации. Манго надел шахтерский шлем и телогрейку, папаня прицепил бороду и парик. Фубрик увидел, как они вырядились и сразу всадил папе-додику моргушник. Между прочим, я тоже туда втихаря ходил. А маманя приперлась вся расфуфыренная и намазалась как мумия и села через стол. Кстати первый раз видел Пфлюгена и Тапкина как они поют в кабаке \"Дрочилку Артуа\". Такая умора!

– Думаю, я как Самсон, только сила у меня не в волосах, а в пальто. Без пальто я стану рабыней смерти. Понимаете?

Я встаю и прячу влажный носок под кровать к мокрым трусам, кладу жаб в карман пальто, а затем иду в комнату Ханны. Дверь приоткрыта. Ханна лежит к ней спиной. Я захожу и кладу руку под ее ночную рубашку на голую поясницу. На ее коже выступают пупырышки – из-за них она становится похожа на детальку из «лего», за которую можно с щелчком зацепиться и никогда больше не отпускать. Ханна сонно поворачивается. Я рассказываю ей про кротов и про пальто, которое отец собирается с меня снять, и про ссору, и про угрозы уйти, их вечные угрозы уйти.

Потом все нажрались как поросята. Папа все пытался доказать какой у него авторитет, а Фубрик ставил ему моргушники, а гов.маршал объяснял козлу-психиатру что это в шутку, а Жомка расспрашивал Манго из какой психушки он сбежал но доктор не раскололся. Этот горе-врач все пытался поставить Фубрику и Жомке диагноз и заработал от обоих по моргушнику. Я уже видел как Фубрик ставит папаньке, а оказывается Жомка тоже умеет. А маманька села Жомке на колени и хохотала как лягуша а потом они куда-то ушли и унесли карту с подкопом они ее тоже в кабаке все смотрели, а папаня с гов.маршалом стали спорить кто из них лучше на стреме стоит а Манго полез к Тапкину и Пфлюгену лечить им самовнушение что они иностранные послы и рикши, но тут меня увел домой Ахмед и я больше ничего не видел. пнд. Наконец-то ограбление состоялось. Штемп-полицай конечно никого не поймал. И вообще никого не поймали хотя в газетах отчет Кули-аки о полной победе и разгроме банды и бегстве. По-моему никто вообще ничего не понимает. Маманька ходит вся сердитая, психиатр разводит руками и лепит какую-то лажу про самовнушение папанька как говна поел но он всегда такой, а обер-полицай ревел в туалете я сам видел. Спецоперацию спецслужб провели блестяще токо ни сейфа ни короны со скипетром ни Жомки ни Фубрика - тю-тю! один гов.маршал арестован и дает показания да и того скоро выпустят так Ахмед сказал он все знает. пнд. Папа вылечился и отрекся от престола.

– Мы останемся сиротами, – говорю я.

ВЭЙ ЦЗИ*

Ханна слушает вполуха. По ее глазам я вижу, что она где-то витает мыслями. От этого я нервничаю. Обычно, когда мы вместе, мы бродим по ферме. Обдумываем побег, представляем лучшую жизнь и делаем вид, что мир такой же, как в игре The Sims.

____ * и это еще не все

– Угодить в ловушку для кротов или проглотить ртуть из градусника?

Ханна не отвечает. Она освещает мое лицо фонариком, и я закрываю глаза рукой. Она что, не видит, что у нас не все хорошо? Что мы медленно уплываем от отца и матери на листе кувшинки, вместо того чтобы приближаться к ним? Что смерть проникла не только в родителей, но и в нас: она вечно ищет тело, человека или животное и не успокоится, пока что-нибудь не получит. Что мы можем выбрать другой конец, отличный от концов известных нам книг.

– Я вчера слышала, что, когда ты фантазируешь о том, что умираешь, в тебе возникает все больше и больше дырок, и это будет тебя грызть, пока ты не сломаешься. Что легче просто попробовать умереть, это не так больно. – Сестренка приближает свое лицо к моему. – На той стороне ждут мужчины, которые могут лечь на тебя в темноте, как ночь ложится на день, только лучше. А затем они двигают бедрами. Знаешь, как кролики. После этого ты становишься мирской женщиной и можешь отращивать волосы, как Рапунцель в башне. И можешь стать кем угодно. Кем угодно.

Ханна начинает дышать чаще. Мои щеки теплеют. Я смотрю, как она кладет фонарик на подушку, одной рукой задирает ночную рубашку, а другой нажимает на цветные трусы в горошек. Закрывает глаза, приоткрывает рот. Ее пальцы скользят по трусикам. Я не смею пошевелиться, когда Ханна начинает стонать, а ее тельце скручивается, как раненое животное. Она немного движется вперед-назад, как я на плюшевом мишке, только по-другому. Я не знаю, о чем она думает. Не о плеере же она мечтает и не думает про спаривание жаб. Тогда о чем она думает? Я беру с подушки фонарик и направляю на сестру его свет. На лбу у нее капельки пота, как конденсат от слишком горячего тела в слишком холодном пространстве. Я не знаю, нужно ли спешить ей на помощь, не больно ли ей и не бежать ли мне вниз за отцом, потому что у Ханны, кажется, жар, возможно, даже в сорок градусов.