Доктор отложил мел и стряхнул белую пыль с рук и жилета.

— Так за чем же дело стало?

Люциус смешался еще больше:

— За чем какое дело стало, доктор?

— Портрет, — просто пояснил доктор. — В конце концов мы располагаем крайне ярким описанием, — сказал он, надевая сюртук. — Вы, джентльмены, должно быть, упустили из виду главную отличительную особенность этого дела. Какой принципиальной детали нам не хватало в деле Бичема — детали, недостающей во многих преступлениях подобной природы? Точного описания преступника. Кое в настоящий момент у нас имеется — и, осмелюсь предположить, пройдя проверку, это описание сеньоры Линарес окажется куда более подробным, чем представляется ныне.

— Но как же мы переведем его в изображение? — спросила мисс Говард.

— Мы — никак, — отвечал ей доктор. — Мы оставим эту задачу тому, кто лучше для нее подготовлен. — Вытянув из кармашка серебряные часы, доктор щелкнул крышкой и глянул на циферблат. — Я бы предпочел для этой работы кого-то вроде Сарджента,[10] но он сейчас в Лондоне и наверняка запросит абсурдную сумму за свои услуги. Икинс[11] мог бы справиться не хуже, но он в Филадельфии, а учитывая срочность задачи, даже это представляется мне дальним светом. Наш противник может покинуть город в любой момент — нам следует действовать быстро.

— Позвольте мне, Крайцлер, кое-что прояснить, — вымолвил мистер Мур еще более потрясенно. — Вы собираетесь заказать портрет этой женщины, основанный единственно на словесном описании?

— Наброска было бы достаточно, я полагаю, — отозвался доктор, убирая часы. — Портрет — чрезвычайно сложная процедура, Мур. Хороший портретист должен быть прирожденным психологом. Я не вижу препятствий тому, чтобы, проведя с сеньорой достаточно времени, не создать изображение, обладающее достаточным сходством с ее описанием. В первую очередь нам необходимо отыскать правильного художника. И мне представляется, я знаю, у кого навести справки. — Он посмотрел в мою сторону. — Стиви? Не нанести ли нам визит Преподобному? Уверен, в этот час мы наверняка застанем его дома в праведных трудах — разумеется, если он не отправился в одну из своих полуночных прогулок.

Я аж просветлел.

— Пинки? — спросил я, спрыгивая с подоконника. — Запросто!

Маркус перевел взгляд с меня на доктора Крайцлера:

— «Пинки»? «Преподобный»?

— Старый приятель, — пояснил доктор. — Алберт Пинкэм Райдер.[12] У него много кличек. Как и у большинства эксцентриков.

— Райдер? — Мистера Мура явно не впечатлила вся эта затея. — Так ведь Райдер не портретист — он может единственное полотно годами мусолить.

— Это правда, но у него врожденный талант психолога. И он может нам кого-нибудь порекомендовать, в этом я не сомневаюсь. Если желаете с нами, Мур, — и вы тоже, Сара…

— С радостью, — ответила мисс Говард. — Его работы поистине очаровательны.

— Гм… да, — неуверенно согласился доктор. — Однако, боюсь, его апартаменты и мастерская могут произвести на вас не столь приятное впечатление.

— Это правда, — встрял мистер Мур. — На меня не рассчитывайте, у меня от этого места мурашки по коже.

Доктор пожал плечами:

— Как вам будет угодно. Детектив-сержанты, мне бы не хотелось просить вас о выполнении, возможно, бесполезного задания, но это может принести плоды — как вы это назвали?

— Потрясти кубинцев… — отозвался Люциус с таким видом, будто прикидывал, есть ли на свете занятия более неприятные. — О, вот это будет удовольствие… Лобия, чеснок и догма. Что ж, по крайней мере, я не говорю по-испански, так что все равно не пойму, о чем они.

— Прошу прощения, — сказал доктор, — но мы обязаны, как вам известно, проверить как можно больше версий. И как можно оперативнее.

На этом все мы направились к выходу. Маркус чуть поотстал.

— Есть еще кое-что, доктор, — пробормотал он, ступая осторожно, будто стараясь не растерять мысли. — Сеньор Линарес. Мы допускаем — и я целиком согласен с этим допущением, — что ребенка похитил тот, кто не знал о его происхождении.

— Да, Маркус? — отозвался доктор.

— В таком случае, зачем Линарес пытается это сокрыть? — Лицо у детектив-сержанта было крайне озабоченным. — Суть в том, что женщина, которую мы описываем, несмотря на все свои психологические странности, скорее всего — американка. И это обстоятельство так же играет на руку испанскому правительству, как и похищение с политическими мотивами. Так почему же они им не воспользуются?

Мистер Мур живо обернулся к доктору с выражением некоторого самодовольства:

— А? Крайцлер?

Доктор посмотрел себе под ноги и несколько раз с улыбкой кивнул:

— Я мог бы догадаться, что об этом спросите вы, Маркус.

— Простите, — ответил детектив-сержант, — но вы же сами говорили: надлежит смотреть со всех углов.

— Не нужно извиняться, — сказал доктор. — Я просто надеялся избежать этого вопроса. Поскольку он единственный, ответить на который я не готов. А случись нам отыскать ответ, боюсь, нам также откроются довольно неприятные — и опасные — факты. Однако не думаю, что эти соображения сейчас вольны задерживать нас.

Маркус взвесил услышанное и с легким кивком согласился:

— Хотя это не следует упускать из виду.

— Мы и не будем, Маркус. Мы и не будем… — Доктор позволил себе совершить последний задумчивый круг по штаб-квартире и завершил его у окна. — Пока мы с вами говорим, где-то там, снаружи — женщина, в чьих руках невольно оказался ребенок, который может принести чудовищные беды, — сама невинность его может быть такой же разрушительной, как пуля убийцы или бомба безумца. Но, невзирая на это, более всего я опасаюсь того опустошения, что уже постигло разум похитительницы. Да, мы будем настороже против опасностей большого мира, Маркус, — но мы обязаны снова приложить все усилия к постижению разума и личности нашего противника. Кто она? Что ее породило? И превыше прочего — обратится ли ярость, толкнувшая ее на свершение уже свершенного, на самого ребенка? Я это подозреваю — причем скорее раньше, чем позже. — Он обернулся к нам и повторил: — Скорее раньше, чем позже…

Глава 10

Мне всегда казалось, что в этой жизни все люди делятся на два типа — тех, кому нравятся всякие чудаки, и тех, кто их терпеть не может; и мне думалось, что я, в отличие от мистера Мура, несомненно принадлежу к первым. Да и как иначе, если бы вам тоже нравилось жить у доктора Крайцлера, — в доме его вечно мелькали такие люди, чуднее которых в те дни вам бы не доводилось встречать: взять того же мистера Рузвельта, выдающегося ума человека, покрывшего себя неувядаемой славой и добившегося такого успеха. Но все странности этих чудных, но достойных душ меркли в сравнении с господином, которого я любил называть «Пинки», — мистером Албертом Пинкэмом Райдером.

Художник не только по профессии, но и по убеждению, он был высок ростом, учтив и добр — со своей окладистой бородой и проницательным взором обликом он более всего походил на священника или монаха, отчего друзья прозвали его «Преподобным», а иногда в шутку даже величали «Епископом Райдером». Он проживал в доме № 308 на Западной 15-й улице и большинство ночей своих проводил либо за работой, либо в длительных прогулках по городу — его улицам, паркам и даже пригородам, — изучая лунный свет и тени, наполнявшие немало его полотен. Он был одиноким человеком, «затворником», как он сам себя величал; вырос он в Нью-Бедфорде, Массачусетс, — жутковатом и обветшалом городке китобоев. Маменька его происходила из квакеров, кроме того, компанию ему составляла целая орава братьев — все это послужило причиной, наверное, самому диковинному из его чудачеств, а именно тому, как он обходился с женщинами. О, вы не подумайте, он был с ними вполне галантен, даже в каком-то смысле вел себя по-рыцарски, только со стороны смотрелось это до чертиков странно. К примеру, однажды, заслышав дивное пение некоей особы, ненароком проникшее сквозь стены его жилища, и впоследствии отыскав оную, Пинки немедленно поспешил предложить ей руку и сердце. Особа пела-то прекрасно, более чем, однако в округе, равно как и в ближайшем полицейском участке получила известность отнюдь не из-за своих вокальных дарований; понадобилось участие целой компании его друзей, чтобы уберечь старого Пинки от неминуемого обдирания его этой проворной мадам.

Он любил детей; да и сам, по сути, был большим, странным ребенком и всегда радовался мне (чего не скажешь о некоторых прочих друзьях доктора). К 1897 году он уже снискал достаточную известность и успех среди знатоков искусства, чтобы жить, ни в чем себе не отказывая, а для Пинки это означало, в сущности, жить, как старьевщик. Он никогда ничего не выбрасывал — ни бумажных коробок от продуктов, ни куска бечевки, ни горки пепла, и большинство людей апартаменты его могли, пожалуй, и перепугать. Однако пред его нежным и тихим добродушием вкупе с явной притягательностью его дымчатых фееричных полотен меркли все чудачества — особенно в глазах пацана с Нижнего Ист-Сайда, который сам провел всю жизнь среди куч мусора, копимых в квартирах, моих глазах. Кроме того, у нас с ним были общие гастрономические пристрастия: у него всегда побулькивал на огне котелок с рагу, а когда мы выходили наружу, он предпочитал устриц, омаров и тушеные бобы в каком-нибудь прибрежном ресторанчике, — немудрено, что я всегда был счастлив составить компанию доктору в походе к Пинки.

Той ночью паломничество к нему совершали трое — мисс Говард, доктор и я, а Сайрус (которому нравилась живопись Пинки, но, как и мистер Мур, он не одобрял такого образа жизни) отпросился, дабы хорошенько выспаться. Дом Пинки располагался на 15-й улице, чуть дальше к западу от Восьмой авеню, и ничем не отличался внешне от тысяч таких же по соседству: простое террасное здание из кирпича, переделанное под квартиры. Мы добирались туда на двуколке вместе с густеющим потоком движения, в эту ночную пору неизменно стремившимся к Филею, затем свернули и увидели маленькую керосиновую лампу, горевшую в переднем окне Пинки.

— Ага, стало быть, он у себя, — сказал доктор Крайцлер. Он расплатился с извозчиком и взял мисс Говард за руку. — Теперь, Сара, я должен вас подготовить — я знаю, что вы находите отвратительным учтивое низкопоклонство перед своим полом, но в случае Райдера вам действительно стоит сделать исключение. У него это совершенно невинно и совершенно искренне — в нем не содержится никакой замаскированной попытки низвести женщин до хрупких и слабых существ, уверяю вас.

Мисс Говард как-то не совсем уверенно кивнула, когда мы подошли к крыльцу.

— Я готова судить беспристрастно о ком угодно, — сказала она. — Но если это будет чересчур оскорбительно…

— Справедливо, — отозвался доктор. — Стиви? Почему б тебе не войти первым, чтобы Райдер мог должным образом подготовиться.

Я кинулся в дом и бегом взлетел по неосвещенной лестнице, остановился у двери Пинки и громко постучал, выкрикивая его имя. Я знал, что порой, когда его охватывало вдохновение, он не удостаивал гостеприимством даже лучших своих друзей, но уж насчет себя был уверен — мне-то он откроет.

— Мистер Райдер? — кричал я. — Это Стиви Таггерт, сэр, с доктором!

Изнутри донеслось шуршание — на манер того, что издают белки, забравшись в кучу палых листьев, — и затем — тяжелые неспешные шаги к двери. Там они остановились, последовала долгая пауза, сопровождаемая тяжелым сопением, которое я слышал даже в коридоре. Наконец глубокий низкий голос, неспешный, однако отчасти игривый, поинтересовался:

— Стиви?

— Да, сэр.

Замок щелкнул, дверь прянула от меня, и в проеме образовалась глыба. Вначале я различил бороду, затем высокий сияющий лоб и в конце концов — глаза, цвет коих, светло-карий или голубой, я никогда не мог толком разобрать.

Отсалютовав, я вошел.

— Здоро-ово, Пинки! — провозгласил я, огибая завалы книг, газет и обыкновенного мусора, заполнявшие гостиную, курсом в глубину квартиры, где располагалась его мастерская, равно как и заветный котелок с рагу.

В ответ художник улыбнулся особым манером — доктор Крайцлер всегда называл этот манер «загадочным».

— Добро пожаловать, юный Стиви, — сказал он, вытирая тряпкой заляпанные краской руки. Несмотря на годы жизни в Нью-Йорке, речью он больше походил на уроженца Новой Англии прежних времен. — Что привело тебя сюда в столь поздний час?

— За мной еще доктор идет, — ответил я, проходя меж стен, покрытых необрамленными полотнами, которые неискушенному зрителю показались бы вполне законченными: дивные золотистые ландшафты, бушующие мрачными штормами морские пейзажи (или, как их называют ценители, «марины») соседствовали с иллюстрациями к поэмам, трагедиям и мифам, некогда поразившим воображение старого Пинки. Он и сам был неплохим поэтом и, как я уже сказал, его трактовки «Арденского леса» или «Бури» любой бы счел готовыми к показу. Но для Пинки это казалось почти что немыслимым — счесть картину завершенной: он возился и мучился с каждой, как это удачно описал мистер Мур, годами, прежде чем передать готовое полотно взбешенному заказчику, оплатившему его давным-давно.

Ухватив деревянную ложку, я восстановил свои силы доброй порцией телячьего рагу, подслащенного свежими яблоками. После чего прогулялся по мастерской.

— Неплохой урожай, Пинки, — похвалил я. — Сколько из них уже продано?

— Предостаточно, — отозвался он из гостиной. Тут я услышал голоса доктора и мисс Говард и поспешил обратно к дверям, чтобы застать ритуал, коему Пинки подвергал всякую особу женского пола, осенившую своим визитом его «скромное пристанище».

Отвесив глубокий поклон, он произнес:

— Я глубоко почтен, мисс, — начал он с громыхающей искренностью и простер руку. — Прошу… — И он принялся расчищать путь сквозь горы мусора к единственному у него мягкому креслу, видавшему виды, но удобному, которое стояло у переднего окна. Закончив разгребать хлам на полу перед креслом, он выхватил откуда-то из завалов маленький восточный коврик и разостлал его, чтобы мисс Говард было куда поставить ноги, словно богемской королеве на троне. В обычных обстоятельствах она вряд ли позволила бы кому-то с собой так обращаться, но Пинки был настолько искренен и в то же время настолько диковат в этой своей заботе, что кто угодно на ее месте повременил бы с привычными реакциями.

— Ну-с, Алберт, — благодушно произнес доктор, — неплохо выглядите. Слегка опухшим, конечно, но местами… Как поживает наш ревматизм?

— Всегда где-нибудь караулит, — улыбнулся Пинки. — Но у меня есть свои средства. Могу ли я предложить вам обоим что-нибудь откушать? Или, быть может, выпить? Пива? Воды?

— Да, я бы не отказался от стакана пива, Алберт, — сказал доктор, глянув на мисс Говард. — Приятная ночь сегодня, хоть и не такая прохладная, как я ожидал.

— Да, пиво было бы кстати, — подала голос мисс Говард.

Пинки воздел указательный палец, показывая, что сейчас вернется, и пропал в глубинах квартиры. Я вдруг заметил, что при ходьбе он как-то странно хлюпает. Я посмотрел на его ноги и обнаружил, что огромные туфли Пинки заполнены соломой и еще чем-то — в глазах мира это могло показаться овсянкой.

— Слушай, Пинки… — произнес я, следуя за ним. — Ты, наверное, знаешь, что у тебя в туфлях овсянка?

— Лучшее средство от ревматизма, — ответил он, хватая несколько бутылок пива и споласкивая под краном с холодной водой пару подозрительных на вид стаканов. — Последнее время что-то стало больновато гулять. Солома и холодная овсянка — вот мой ответ. — И он устремился обратно к гостям.

— Ну-у, ясно, — протянул я, по-прежнему не отставая от него ни на шаг. — Но ты же знаешь — никто в Нью-Йорке столько не гуляет, как ты.

Прохлюпав в комнату, Пинки водрузил бутылки и стаканы на столик, переделанный из старого ящика, и принялся разливать.

— Вот, прошу вас, — объявил он, протягивая стаканы доктору и мисс Говард. — За вас, мисс Говард, — провозгласил он, поднимая свой. — Младой красой любуюсь девы, младой красой, достойной лика Евы. Будь магам я сродни, жезла волшебного движением одним мгновеньям бы велел остановиться, чтоб вдоволь насладиться сей красотой.

— Прекрасные стихи, Алберт, — отозвался доктор, поднимая стакан и делая глоток. — Ваши? — спросил он, хоть даже я знал, что вопрос риторический.

Пинки кротко склонил голову:

— Скверные, однако мои. И они подходят вашей спутнице.

Мисс Говард была совершено очевидно растрогана, а так повлиять на нее — не такой уж простой фокус для представителя мужского пола.

— Благодарю вас, мистер Райдер, — сказала она, также поднимая стакан и поднося его к губам. — Это было восхитительно.

— Скажи, Пинки, — вмешался я в беседу, памятуя о том, что он еще и большой поклонник скачек, — как твои успехи в сегодняшних «Пригородных»?

На его лице отразилось одновременно недовольство и возбуждение:

— Боюсь, мне сегодня не достало времени сделать ставку, — ответил он. — Но странно, что ты упомянул о бегах, Стиви… — Он вновь поднял указательный палец и жестом предложил нам проследовать за ним в мастерскую, что мы и сделали. — Весьма загадочно сие совпадение, весьма! Видите ли, я тут кое над чем работаю. Это картина, если можно так выразиться, с историей. Несколько лет назад я свел мимолетное, однако весьма компанейское знакомство с одним официантом, который впоследствии поставил на скачках все свои сбережения — и проиграл. В отчаянии он застрелился.

— Какой ужас, — сказала мисс Говард; однако шок ее не смог скрыть, если так можно выразиться, очарованности представшими ее взгляду многочисленными полотнами.

— Да, — ответил Пинки. — И это заставило меня задуматься — не стану говорить, как именно, однако вы должны увидеть результат этих размышлений, ибо, как я предполагаю, тут могут быть какие-то перспективы.

И он подвел нас к огромному мольберту в углу мастерской, где стоял холст фута два на три, покрытый легким, вымазанным красками куском ткани. Пинки зажег соседнюю газовую лампу, выкрутил огонек поярче и шагнул к мольберту.

— Предупреждаю, работа далека от завершения, — сказал он, — но… вот… — И он откинул ткань.

Под ней оказалась, пожалуй, самая зловещая из всех его картин, что я когда либо видел. На ней был изображен изрытый лошадиными копытами овальный трек ипподрома, окруженный такой же грубой изгородью. На переднем плане в грязи извивалась большая, жутковатого вида змея; над ней вдали проступали голые холмы и небо настолько угрюмое, что непонятно было, это день или ночь; по треку же мчался одинокий всадник — Жница-Смерть собственной персоной, она скакала без седла не в ту сторону, воздев огромную косу.

Надо сказать, большинство картин Пинки были загадочными, но эта штука была совсем уж мрачной — даже пугающей. И доктор, и мисс Говард были потрясены зрелищем — глаза у них загорелись от восхищения.

— Алберт, — медленно произнес доктор, — это бесподобно. Душераздирающе, но в то же время просто бесподобно.

Пинки застенчиво хлюпнул овсянкой и еще больше засмущался, когда мисс Говард добавила:

— Это необычайно… Правда… очень захватывающе…

— Я решил назвать ее просто — «Ипподром», — сказал Пинки.

Я перевел взгляд с доктора и мисс Говард на Пинки, затем — на картину.

— Что-то я не понял, — произнес я.

Пинки улыбнулся мне и погладил бороду:

— Вот что мне нравится слышать. Чего ты не понял, юный Стиви?

— Что это за змея? — спросил я, указывая на гада.

— А что, по-твоему, это за змея?

— Должно быть, чертовски быстрая змея, коль идет вровень с лошадью. — Пинки явно понравились эти слова. — И к слову о лошади — я не знаю, но, по-моему, она бежит в другую сторону, ты ж должен это знать.

— Верно, — ответил Пинки, глядя на полотно.

— И что это с небом? — продолжил я. — Это день или все-таки ночь?

— А знаешь, — ответил Пинки, прищуривая свои непонятного цвета глаза, — об этом я как-то не думал.

— Ага… — протянул я, еще раз окидывая взглядом картину. — Ну, в общем, ты меня прости, Пинки, только меня колотит от этой штуки. Я лучше вон ту возьму. — И я показал на симпатичную, яркую картину, изображавшую очаровательную девочку с рыжеватыми волосами: туманную, да, но успокаивающую, а вовсе не мрачную.

— А, — произнес Пинки. — Моя «Маленькая дева Акадии». Да, мне она тоже больше нравится — и она почти закончена. У тебя хороший глаз, юный Стиви. — И он покрыл тканью мольберт со своим жутким полотном. — Итак, Ласло, вы пришли справиться о моем здоровье или же на то была другая причина? Я подозреваю последнее, ибо вы человек, у которого на все причина найдется.

Доктор немного смущенно посмотрел вбок.

— Жестоко, Алберт, — сказал он с улыбкой. — Однако справедливо. Я говорил вам, Сара, что Алберт мог бы стать психиатром, если бы пожелал. — В ответ Пинки потушил лампу, и мы отправились обратно в гостиную. — Суть в том, Алберт, что мы явились к вам за рекомендацией.

— Рекомендацией?

— Нам нужен портретист, — ответил доктор, пока мисс Говард устраивалась на своем блохастом троне. — Такой, чтобы мог написать портрет не с натуры, а единственно руководствуясь детальным описанием.

Пинки этим заинтересовался:

— Весьма необычная просьба, Ласло.

— Вообще-то это моя просьба, мистер Райдер, — сказала мисс Говард, и это было весьма мудро с ее стороны, поскольку Пинки мог учуять что-то не то, услышь он такое от мужчины, однако просьба женщины была для него подобна велению свыше — особенно молодой и красивой женщины. — Это моя дальняя родственница… точнее, была ею. Недавно она неожиданно скончалась. Утонула в море. И мы обнаружили, что у нас не осталось ни одного ее изображения, даже фотографического — никакой памяти. Мы с кузиной — она живет в Испании, как некогда и покойная, — мы обсуждали, как бы нам хотелось иметь хоть какой-то образ ее, и доктор сказал, что возможно написать ее портрет, руководствуясь воспоминаниями и словесным описанием. — Мисс Говард крайне очаровательно отпила пива. — Как вы думаете — это возможно? Меня просто потрясли ваши работы, так что ваше мнение для меня очень многое будет значить.

Что ж, господа, Пинки повелся: он схватился за лацканы своей поношенной шерстяной куртки — обычная сутулость его почти пропала из осанки — и принялся мерить шагами комнату, ступая с таким видом, будто бы туфли его выделаны из самолучшей лакированной кожи, а не набиты доверху соломой вперемешку с овсянкой.

— Понимаю, — произнес он раздумчиво. — Любопытная идея, мисс Говард. Вы сказали, что эта ваша родственница — женщина?

— Да, — ответила мисс Говард.

— Вообще-то в Нью-Йорке много великолепных портретистов. Обычно лучше всего подошел бы Чейз — вы его знаете, Крайцлер?

— Уильяма Меррита Чейза?[13] — переспросил доктор. — Только шапочно, однако я знаком с его работами. И вы правы, Альберт, это прекрасный кандидат…

— Вообще-то, — прервал доктора Пинки, — мне так не кажется. Если героиня портрета женщина… и вы намереваетесь работать лишь по памяти… Мне кажется, работу следует поручить женщине.

На лице мисс Говард заиграла улыбка — ни в малой степени не напускная.

— Какая замечательная идея, мистер Райдер! — Мисс Говард со значением глянула на доктора. — И как это свежо… — Доктор, не выдержав, при этих словах закатил глаза, однако от комментариев удержался. — Известна ли вам такая женщина?

— Коллеги меня частенько поддразнивают за то, что я стараюсь смотреть как можно больше работ других художников, — ответил Пинки, — невзирая на их подготовку. Или пол. Я всегда верил в достоинства любого серьезного полотна, кто бы его ни написал. И вы правы, я уверен, что знаю ту, кто способен вам помочь. Ее зовут Сесилия Бо.[14] — Мисс Говард склонила набок голову, словно бы узнав имя. — Вы что же, знаете о ней, мисс Говард? — спросил Пинки, готовясь изумиться.

— Мне кажется, я слышала это имя, — ответила мисс Говард с некоторым усилием. — Она случайно не преподает?

— А как же. В Пенсильванской академии. И ее ожидает большое будущее.

Мисс Говард сразу помрачнела:

— Нет. Видимо, не она…

— Но кроме того, она ведет частный класс, — продолжил Пинки. — Дважды в неделю, здесь, в Нью-Йорке. Вот почему я сразу о ней вспомнил.

— И где она проводит занятия? — поинтересовался доктор.

— В особняке миссис Кэди Стэнтон.[15]

— Ну разумеется! — просияла мисс Говард. — Мы старые приятельницы с миссис Стэнтон. И я слышала, как она отзывалась о мисс Бо — с большим, надо сказать, восхищением.

— Иначе и быть не могло, — рассудил Пинки. — Качество работ этой женщины достойно всяческих похвал — в общем, Ласло, единственно, что я могу еще про нее добавить: она видит самую душу человека. Ее весьма высоко оценили в Европе и, несомненно, оценят здесь, дайте только срок. Выдающиеся портреты, правда — особенно хорошо ей удаются женщины и дети. Да, чем больше я думаю о ней, тем больше склоняюсь к тому, что Сесилия Бо — ваш человек.

— И я легко найду ее через миссис Кэди Стэнтон, — сказала мисс Говард, глядя на доктора. — С утра первым делом.

— Стало быть, — провозгласил доктор, вновь поднимая бокал, — проблема наша решена. Я знал, что мы не зря почтим вас визитом, Алберт, — вы просто живая энциклопедия искусств. — При этом Пинки заметно покраснел и смущенно заулыбался, но посерьезнел, стоило доктору продолжить: — Ладно, Алберт, вернемся к вашему «Ипподрому» — он уже продан?

Некоторое время они обсуждали судьбу картины, прихлебывая пиво. Пинки еще не продал это тревожное полотно, но заверил доктора, что еще долго не будет искать на него покупателя, ибо картина далека от завершения. (Кстати, не будет она завершена аж до 1913 года.) То же самое он говорил обо всех своих полотнах, и доктор не мог не выказать обычного для прочих коллекционеров раздражения тем, что Пинки не желает считаться с холодным миром реальности. Наконец он исчерпал тему, и все заговорили об искусстве в целом, а я снова забрел в мастерскую и поел еще немного восхитительного рагу. За едой я еще поразглядывал «Маленькую деву Акадии» — и тут понял, что смутно — вполне в стиле нашего хозяина — на холсте изображена Кэт.

Мы просидели у Пинки еще около часа — очень мило, среди гор реликвий, мусора и отбросов. Забавная у него жизнь — фактически старикан жил только ради своих картин, и для счастья ему более ничего не требовалось. Разве что немного скромной пищи, мастерская для работы и возможность совершать свои затяжные прогулки. Просто, скажете вы, и я соглашусь с вами — ага, настолько просто, что жить так способны лишь единицы из миллиона.

Глава 11

На следующее утро мисс Говард позвонила нам по телефону — сообщить, что связалась с миссис Элизабет Кэди Стэнтон, знаменитой старой крестоносицей, что вот уже полвека сражалась за права женщин. Мисс Говард, как мне показалось, не просто знала миссис Кэди Стэнтон (которая всегда настаивала, чтобы к фамилии мужа собеседники прибавляли и ее девичью), но и глубоко уважала ее с самого детства; а поскольку миссис Кэди Стэнтон имела родственников среди аристократических обитателей долины Гудзона, неподалеку от фамильного поместья Говардов, познакомились они через общих друзей довольно давно. Мисс Говард предупредила доктора, что с миссис Кэди в качестве агента-посредника между нами и мисс Сесилией Бо могут возникнуть сложности, поскольку миссис Стэнтон, воробей стреляный, отлично представляла себе личные и деловые связи приятельницы. К примеру, ей было прекрасно известно, что у мисс Говард и в помине не было никаких внезапно усопших родственниц — так что подобная ложь отпадала сама собой. Что, в свою очередь, ставило нашу соратницу перед необходимостью изрядно потрудиться, дабы ее нужда в портретистке выглядела в глазах старой хищницы достаточно невинно. Однако миссис Кэди Стэнтон также знала, что мисс Говард занимается частным сыском, и ее моментально заворожило то, в чем она подозревала некую интригу, — настолько, что она фактически открыто потребовала права присутствовать на художественном сеансе, намеченном мисс Говард на вечер четверга в стенах дома № 808 по Бродвею. Не имея никакой возможности вежливо намекнуть миссис Кэди Стэнтон, что ей бы лучше не лезть не в свое дело, мисс Говард была вынуждена смириться. Так что в итоге у нас намечалась случайная гостья.

Тем временем сеньора Линарес прислала мисс Говард записку: ее супруг начал что-то подозревать в ее частых отлучках, и она, пожалуй, сможет более-менее безнаказанно улизнуть к нам в последний раз. Все, что нам от нее нужно еще, придется выспрашивать только в четверг вечером. Что же до детектив-сержантов, их кубинский рейд не принес ничего, кроме весьма неприятных переживаний, и они убедились, что ни у кого в Кубинской революционной партии не достанет мозгов и организационных навыков, чтобы совершить нечто похожее на похищение маленькой Аны Линарес. Сие скромное подтверждение теории женщины-похитительницы, работавшей в одиночку, заставило доктора днем в среду замкнуться в своем кабинете и пребывать там до следующего утра; впрочем, утром он из кабинета так и не выглянул — завтрак его стыл на подносе, а сам он оставил строжайшие распоряжение ни в коем случае его не беспокоить. Мистер Мур в компании мисс Говард объявился у нас в четверг около двух часов дня с намерением составить план вечернего сеанса. Обнаружив доктора по-прежнему запершимся в кабинете, они поинтересовались у меня, в чем, собственно, дело, на что я ответил: понятия не имею, вот только последние сутки от доктора ни слуху ни духу. Тем не менее нам следовало готовиться к вечеру, поэтому мы втроем направились к кабинету.

Мистер Мур постучал, на что получил резкий ответ:

— Подите, пожалуйста, прочь!

Он взглянул на меня, но я смог лишь пожать плечами.

— Крайцлер? — сказал мистер Мур. — Что за дьявольщина происходит — вы там сидите уже два дня! Пора готовиться к работе над портретом!

Изнутри донесся протяжный и яростный стон, затем дверь открылась. На пороге возник доктор, облаченный в смокинг и домашние тапочки; он не отрывался от книги в руках.

— Да, и мог бы просидеть два года, пока не нашел бы чего-то стоящего. — Он посмотрел на нас пустым взором, затем тряхнул головой, приглашая последовать за ним в кабинет.

По трем стенам кабинет имел полки и панели красного дерева, массивный же стол доктора стоял у окна по четвертой стене. Повсюду высились кучи раскрытых книг, журналов и монографий. Некоторые выглядели так, словно их аккуратно туда положили, другие же явно были отброшены.

— Я пытался, — объявил доктор, — собрать для всех нас научные свидетельства касательно психологических особенностей во взаимоотношениях матери и дитя. И труды коллег меня разочаровали уже в который раз.

Мистер Мур ухмыльнулся и смахнул пару журналов с дивана, на который не замедлил плюхнуться.

— Ну что ж, это прекрасные новости, — сообщил он. — По крайней мере, теперь нам не придется их зубрить, а?

Он намекал на дело Бичема, в ходе которого доктор вынудил весь наш отряд штудировать не только фундаментальные труды по психологии, но и кипы статей, принадлежавших перу специалистов, имевших отношение к нашему расследованию. Даже мы с Сайрусом не избегли всеобщей участи, и было это, скажу я вам, ох как нелегко. Немного найдется на свете таких трепачей, что сравнятся с обычными психологами и алиенистами.

Доктор лишь хмуро глянул на мистера Мура.

— При условии, что мозг ваш впитал хотя бы малую толику почерпнутого вами в прошлом году, — с легким отвращением начал он, — то нет, я не знаю, что тут еще можно сделать. Сущий идиотизм! Безукоризненно здравые, рационально мыслящие люди — едва добираются до одного конкретного инстинкта, материнского, как начинают нести околесицу! Послушайте августейшего герра Шнайдера, одного из любимчиков Джеймса, Джон. — (Мистер Мур тоже учился в Гарварде с доктором, а кроме того, хоть и недолго, посещал лекции профессора Джеймса.) — «Едва супруга становится матерью, все ее помыслы и чувства, вся ее сущность переменяются. До тех пор ее заботило единственно собственное благоденствие, удовлетворение присущего ей тщеславия; весь мир вокруг существовал лишь для нее одной; все, что ни происходило вокруг, отмечалось ровно настолько, насколько представляло для нее пользу — теперь же, однако… — тут голос доктора налился зловещим сарказм, — центр ее вселенной сместился с нее самой на ее ребенка. Она не помышляет уже о терзающем ее голоде — сперва она должна удостовериться, что сыто ее дитя, — и теперь она крайне терпелива с некрасивым, верещащим плаксой, хотя прежде любой резкий звук, легчайший намек на неприятный шум ее раздражали». Я спрашиваю вас, Сара, — вы когда-нибудь слышали такую ахинею?

Лицо мисс Говард приобрело смиренное выражение:

— Боюсь, это распространенная точка зрения.

Доктор продолжал неистовствовать:

— Да, но вы прислушайтесь к тому, что он говорит дальше: «Таковы, по крайней мере, неиспорченные, естественно взращенные матери, кои — увы! — встречаются нам все реже». Но собирается ли он далее перейти к умственному устройству все более многочисленных «не-естественно взращенных» матерей? Не тут-то было! — И доктор отшвырнул фолиант.

Во время этой тирады колесики в голове мисс Говард завращались, и она нахмурилась — ей пришла мысль.

— Доктор… — начала она.

Но тот еще не закончил. Подхватив следующую книгу, он проревел:

— А теперь послушайте, что пишет сам Джеймс: «Родительская любовь есть инстинкт более развитый в женщине, нежели в мужчине, — пылкая преданность матери своему хворому или умирающему чаду, возможно, есть, попросту говоря, прекраснейшее явление добродетели, что позволяет нам человеческая жизнь». И на этом — всё! Как отзовется такой человек, хотелось бы мне знать, представь я ему десятки случаев, собранных мною за много лет, когда матери бьют своих детей, морят их голодом, швыряют в разожженные печи или просто убивают? Это непостижимо!

— Вы правы, доктор, — вновь попыталась вставить слово мисс Говард, — но интересно, могут ли эти пагубные измышления нести в себе какую-то пользу?

— Только лишь умозрительно, Сара, — фыркнул доктор, отправляя книгу в общую кучу, а затем снова беря в руки первый томик. — Лишь одна-единственная краткая ремарка Шнайдера дает хоть какой-то просвет: «Она» — то есть наша мать — «говоря по существу, переносит весь свой эготизм на дитя».

— Да, именно, — кивнула мисс Говард. — Представьте себя одной из этих неестественно взращенных матерей — она потеряла собственных детей и более не способна к деторождению: не ощутите ли вы тягу неким образом добыть себе другого — хотя бы для того, чтобы доказать: вы способны удовлетворительно выполнять функцию, определяемую обществом как основное женское предназначение?

Лицо доктора утратило выражение, руки опустились, и он зашвырнул Шнайдера в одну кучу к Джеймсу.

— И в правильном индивидуальном контексте, — произнес он, кивая, — эта тяга способна возрасти так, что она уничтожит естественные сдерживающие силы… Что ж — где были вы все эти два дня, мой оракул женской души? — Он подошел к мисс Говард и возложил руки ей на плечи. — Бог знает сколько часов и страниц бесплодных штудий ушло у меня на то, чтобы прийти к тому же самому заключению! — Доктор дошел до двери и крикнул в коридор: — Сайрус! Набери-ка мне ванну, если тебе не сложно, и приготовь свежую перемену платья! — После чего он вновь обернулся к мисс Говард. — Последний раз, когда мы работали вместе, Сара, мы изучали известные законы психологии. Но теперь предубеждения нашего общества вынудят нас писать новые, как я подозреваю. Вам надлежит тщательно все записывать и всегда быть под рукой, ибо ваша точка зрения — нужнее прочих. Поскольку мы сами не можем…

В этот момент речь доктора была прервана легким посапыванием с дивана: мистер Мур спал сном младенца.

— М-да, — вздохнул доктор. — Скажем так: некие другие точки зрения будут гораздо менее важны. Хотя пусть пока отдохнет — ибо если нам повезет, завтра ему придется выйти на улицы.

Когда доктор принял ванну и переоделся в чистое, выяснилось, что единственный способ поднять мистера Мура на ноги — это предложение позднего ланча у Дельмонико, что на Мэдисон-сквер. Этому заведению доктор Крайцлер уделял теперь меньше времени ввиду того, что мистер Чарли Дельмонико, держа нос по ветру модных веяний и финансовых подвижек в северной части города, недавно открыл дополнительный ресторан на 44-й улице; и хотя он клялся доктору, что никогда и не думал прикрывать заведение на Мэдисон, тот все же полагал, что подобное решение есть лишь вопрос времени, но судьба этим местом распорядится по-своему. И потому в знак протеста старался по мере сил воздерживаться от визитов к Чарли (полностью игнорировать его было решительно не в силах доктора).

Мы с Сайрусом прогулялись в их обществе до Мэдисон-сквер. Хотя на самом деле мы никогда не обедали в ресторане вместе с доктором — в те дни это было немыслимо, — нам нравилось туда ходить все равно, поскольку я свел дружбу с мистером Ранхофером, французом шеф-поваром и властителем кухни, благодаря чему обычно заполучал коробку-другую хорошей еды, которой мы могли насладиться и в парке. Мы проводили доктора и его гостей до главного входа, где Чарли Дельмонико лично встречал посетителей. Доктор Крайцлер протянул ему руку, которую мистер Дельмонико пожал, хотя доктор полушутливо произнес:

— Я по-прежнему не разговариваю с тобой, Чарлз.

Как только все оказались внутри, я оббежал угол — прямиком к служебному подъезду. Протолкавшись сквозь бригаду орущих мужиков, таскавших ящики с овощами и фруктами, обледеневшие коробы с рыбой и гигантские говяжьи да бараньи бока, я миновал темный тамбур и вскоре очутился на выложенной кирпичом кухне, где со сводов потолка свисали бесчисленные кастрюли и сковородки. До меня уже доносился голос мистера Ранхофера, эхом отзывавший от кафельных стен:

— Нет, нет, нет! Свинья! Да я бы не скормил это животному! Ну почему, почему тебе так невозможно это запомнить? — Объектом его гнева был, как я вскоре обнаружил, юный поваренок, отвечавший за десерты: он, похоже, принимал все возмущение своего шефа близко к сердцу и был готов разрыдаться. Мистер Ранхофер — его огромное круглое тулово обернуто в белое, усы такого же цвета щетинились — попытался немного успокоиться, после чего приблизился к рабочему столу юноши. — Ну вот, смотри — я покажу тебе, но только один раз!

Ожидая окончания урока, я принялся глазеть по сторонам: в необъятной кухне, как безумные, вкалывали двадцать или тридцать поваров, помощников поваров и помощников помощников поваров — они все вопили что было мочи, порой я даже не видел, кому. Плиты время от времени расцветали разноцветными языками пламени, и сотни запахов наводняли это место — одни вкусные, другие скорее странные — сливаясь вместе в один, уже неопределямый аромат. Все это заведение здорово отдавало дурдомом из тех, где я бывал с доктором, — вот только в элегантных залах наверху люди выкладывали серьезные деньги за то, что рождалось в этом дурдоме.

В какой-то момент я уловил паузу и вцепился в фартук мистера Ранхофера.

— Послушайте! Мистер Ранхофер!

Он обернулся, и после быстрой улыбки нахмурился:

— Пожалуйста… Стиви… уходи! Не сегодня, это безумие… безумие!

— Ага, смахивает на оно самое, — ответил я. — Что стряслось-то?

— Он убьет меня… этот Чарлз просто возьмет и убьет меня! Три частных ланча и следом обед на восемьдесят персон! Как, во имя господа всемогущего, может обычный человек с таким справиться?

— А, ерунда, ты справишься, — отозвался я, вложив в интонацию всю уверенность, какую только смог. — Ты же всегда справляешься, верно? Вот именно поэтому ты и вожак в этой поварской стае.

Это его зацепило. Он снова быстро улыбнулся и заорал кому-то:

— Франц! Две коробки сюда — с крабами! Бегом! — И он принялся вытирать ручищи о передник, заламывая их и не переставая следить за тем, что происходило вокруг. Потом снова опустил взгляд: — Прошу тебя… Стиви… бери еду и ступай. Сегодня не лучший день для бесе… — Тут что-то отвлекло его: — Нет! Стоп! Не сметь, имбецил, как тебе вообще в голову пришло, что… — И он жирной молнией исчез.

Я забрал коробки с едой у парня по имени Франц, который то и дело косился туда, где скрылся его босс, словно в любое мгновение мог получить свою порцию трепки. На обратном пути я стащил с полочки пару вилок и столько же салфеток, после чего трусцой поспешил обратно тем же коридором, куда теперь набилось больше грузчиков, чем прежде.

Сайрус восседал на скамье в парке Мэдисон-сквер за длинной вереницей двуколок, карауливших седоков на Пятой авеню. Не снижая скорости, я промчался между экипажами, пробежал по газону, отмечавшему границу парка, и, подлетев наконец к скамье, с ходу вручил Сайрусу коробку, вилку и салфетку, после чего плюхнулся рядом на траву. Мы немного поболтали, похрустывая крабами — их в тот день приготовили, как я люблю: просто пожарили в масле, — и заели гарниром: итальянским салатом и рисом с бананами. Прекрасная еда — а еще лучше оттого, что бесплатная. Доев, я развалился на травке и побаловал себя сигареткой.

— Сайрус, — сказал я, глазея на небо сквозь кроны и сучья деревьев, — как думаешь, сколько еще пройдет, пока доктор не вытурит миссис Лешко?

— Не знаю, — ответил он, доедая. — Но бесконечно так продолжаться не сможет.

— Ага, — согласился я и немного помедлил, прежде чем позволить сорваться с языка мысли, преследовавшей меня с прошлой ночи, когда я вгляделся у Пинки в лицо «Маленькой девы Акадии». — Сайрус?

— Здесь я.

— Как думаешь, а доктор может нанять Кэт? Ну, в смысле, прислугой.

Повисла долгая пауза, ясно сказавшая мне все, что было у Сайруса на уме, но вскорости он выразил это словами:

— Кэт должна захотеть работать, Стиви. У нее большие планы. Про себя. Сомнительно, что ее это заинтересует.

— Да, наверное. Я просто подумал…

— Знаю я, что ты подумал, — ответил гигант, изо всех сил стараясь мне посочувствовать. — Можешь спросить у доктора — вот только, как я уже сказал, вряд ли она захочет.

Я не стал развивать тему и, проведя несколько минут в тишине, мы перешли к другому. Но мысль крепко засела у меня в башке, и я намеревался во чтобы то ни стало ее проверить.

Когда доктор, мистер Мур и мисс Говард вышли из «Дельмонико», уже было начало пятого, и вид у них всех был при этом довольно несчастный. Доктор торопливо миновал нас с Сайрусом, сухо бросив на ходу:

— Мы прогуляемся, — и все остальные потопали следом. Я умышленно не спешил, равно как Сайрус и мисс Говард, а мистер Мур не отставал от доктора, о чем-то с ним тихо беседуя. Ни Сайрус, ни я не стали допытываться, что же произошло; мисс Говард прочла вопрос у нас на физиономиях.

— Это было ужасно, — сказал она. — Слухи о расследовании в Институте разошлись по всему городу. Даже старые друзья от него отвернулись. Такое чувство, будто нас там и не было. Благослови боже Чарли — без его стараний там было бы вовсе невыносимо.

Мы шли вниз по Бродвею.

То была предсказуемая реакция, как мне показалось, со стороны тех, кто величает себя «обществом», и хоть я знал, что доктор и дальше будет делать вид, будто происходящее никоим разом его не заботит, я также знал, что в глубине души он просто кипит от возмущения. А все потому, что, как и сказала мисс Говард, средь этой общественной стаи было несколько человек, коих доктор почитал за друзей, и видеть, как они ударились в грубость вместе с прочими… В общем, я даже был рад, что у нас нашлось время для пешей прогулки до штаб-квартиры. И я мог лишь надеяться, что мистеру Муру удастся перевести внимание доктора на наше общее дело к тому времени, когда мы дойдем.

И ему фактически это удалось — во всяком случае, он сделал то, на что разумно было рассчитывать. Когда мы дошли до здания из желтого кирпича и обнаружили поджидавших нас там братьев Айзексонов, доктор заговорил с ними спокойно и деловито. Когда же мы поднялись на шестой этаж, разговор уже свернул на то, как нам следует представить гостям художественный сеанс. Мисс Говард, очевидно, успела предупредить сеньору Линарес, чтобы та не говорила о том, что же произошло в действительности, но сообщила нам, что «ничто» не сможет удовлетворить ненасытного любопытства миссис Кэди Стэнтон. Мисс Говард прикинула, что будет, если выдать портретируемую особу за старую приятельницу — или, опять же, родственницу — сеньоры, но это никак бы не объяснило шрамов и ушибов последней; а мисс Говард была уверена, что миссис Кэди Стэнтон непременно поинтересуется их происхождением, ибо мужья, избивающие жен, — та тема, на которую она читала проповеди уже несколько десятков лет. Вообще-то, сообщила нам мисс Говард, миссис Кэди Стэнтон неоднократно критиковали другие руководительницы женского движения, поскольку та вкладывала не меньше усилий в попытки изменить условия, вызывавшие насилие в семьях (пьянство и прочее), и облегчить женщинам выход из сложных ситуаций, смягчив разводное законодательство, нежели в отстаивание избирательного права для своих товарок. Должен заметить, я понимал ее стремления; большинству женщин в моем старом районе было наплевать с высокой колокольни на то, кто у нас президент, — все их силы уходили на то, чтобы пережить супружеские буйства.

В общем, мисс Говард и мистер Мур все еще никак не могли сговориться, что наврать миссис Кэди Стэнтон, когда доктор вдруг заявил, что лучше всего прекратить вилять хвостом и рассказать леди правду — или, скорее, большую ее часть: незачем уточнять, кем именно является сеньора Линарес, равно как и распространяться о ее дочери. Вместо этого мы могли бы сообщить, что посреди Сентрал-парка на нее напала другая особа и ограбила ее; если миссис Кэди Стэнтон захочется подробностей, пусть разбирается сама. Мисс Говард поначалу не слишком понравилось это предложение, и она сдалась, лишь когда зажужжал электрический звонок, подсоединенный к кнопке в вестибюле здания: явилась сеньора Линарес. Когда мисс Говард спускалась встретить нашу первую гостью, по лицу ее было ясно: она убеждена, что миссис Кэди Стэнтон скорее всего это и сделает — «разберется сама».

Выйдя из лифта, сеньора пребывала едва ли не в истерике: она была убеждена, что за ней следят — либо супруг, либо кто-то еще. Поэтому Сайруса незамедлительно услали вниз на разведку: не шныряет ли кто вокруг № 808. Сеньору это несколько успокоило, хоть и не то чтобы окончательно, поэтому она единственно могла выслушать инструкции доктора касательно того, что следует, а чего не следует говорить в присутствии других женщин. Когда снова зажужжал звонок, сеньора вновь ударилась было в панику, но ее остался успокаивать мистер Мур, а мисс Говард отправилась встречать многообещающую художницу и живую легенду.

Глава 12

Пока лифт с лязгом тащился назад, никто из нас толком не представлял себе, чего следует ожидать. Мне казалось, что сейчас к нам фурией ворвется эдакая замшелая бой-баба с кислой миной. Сколь приятным же было мое изумление — да и всех остальных, судя по их лицам, — когда в дверях изящно появилась весьма респектабельная и при этом элегантно одетая леди: волосы ее были тщательно завиты и уложены, а изысканные кружева, обрамлявшие шею и грудь, венчала большая красивая камея. Сперва я решил, что это и есть художница: встречавшиеся мне воительницы за женские права не очень-то жаловали все эти финтифлюшки и драгоценности. Но тут я разглядел, что волосы ее седы, а кожа дрябла и морщиниста, стало быть, по возрасту она никак не могла оказаться подающим надежды художественным дарованием, о котором рассказывал Пинки. Глаза, тем не менее, у нее были молодые, выразительные — может, она и приходится кому-то бабушкой, но соответствующего обращения с собой не потерпит. Она несла с собой трость с медным набалдашником, однако держалась при этом подтянуто и гордо — ни дать ни взять знаменитый ветеран: то была миссис Элизабет Кэди Стэнтон, единственная на свете женщина, которой впоследствии достанет духу переписать Библию с женской точки зрения.

Следом за ней в дверях показалась леди помоложе, которая могла бы показаться старшей сестрой нашей мисс Говард, настолько походили они друг на друга обликом, платьем и манерами. Черты лица мисс Сесилии Бо отличало скорее благородство, нежели красота, и внимание прежде всего приковывали ее светлые глаза. Одета она была в простую блузку на пуговицах, шею обвивала небольшая лента, а наряд довершала льняная накидка и скромная юбка. Сходство ее с мисс Говард, похоже, внешностью не ограничивалось — они уже болтали, словно две старые подруги: мисс Говард рассказывала мисс Бо о нашем визите к Пинки, та в ответ делилась таким же опытом. Вдобавок, как я узнал позже, в их прошлом также имелось достаточно общего: в частности, обе происходили из состоятельных семей (мисс Говард, как я уже упоминал, выросла в долине Гудзона, мисс Бо — в Филадельфии), которые весьма неодобрительно относились к необычному образу жизни юных леди.

Дождавшись окончания всеобщего знакомства, я шмыгнул на свой подоконник и там уже вовсе рта не раскрывал. По лицу миссис Кэди Стэнтон, пока она разглядывала присутствующих, было видно, что она пытается разобраться в ситуации, но тщетно. Стоило мисс Бо приготовить свои художественные принадлежности и подвинуть кресло ближе к сеньоре, как мисс Говард выступила с заготовленным — или, как предпочел бы называть его доктор, неполным — разъяснением причин, побудивших нас обратиться к мисс Бо. Глаза миссис Кэди Стэнтон сузились, однако голос оставался вполне дружелюбен:

— Вы сказали, Сара, что это была другая женщина? Это весьма необычно — и все из-за денег?

В разговор вмешался мистер Мур, отвлекая ее собственным обаянием от скользкой темы:

— В Нью-Йорке, миссис Кэди Стэнтон, практически все так или иначе происходит из-за денег — и, боюсь, мало что в этом городе можно с уверенностью считать действительно «необычным».

Лицо миссис Кэди Стэнтон мгновенно сделалось гораздо прохладнее, и она обратила на мистера Мура суровый взор:

— Разумеется, мистер… Мур, не так ли? Вообще-то я провела немало лет в Нью-Йорке, мистер Мур, и не всегда мне доставались приличные соседи. Так что сейчас, как мне кажется, я могу с уверенностью утверждать: нападение женщины на женщину в Сентрал-парке среди бела дня — отнюдь не частое событие. Быть может, кто-нибудь из полисменов здесь сможет это подтвердить? — И она мотнула головой на Айзексонов, которые, не зная, как им обходиться с этой дамой, все же не обрадовались такой этикетке.

— О! — воскликнул Люциус, доставая носовой платок, чтобы утереть выступившую на лбу испарину. — Я вряд ли… это…

— Не частое, — в итоге изрек Маркус — настолько уверенно, насколько вообще позволяли обстоятельства. — Но отнюдь не неслыханное, мэм.

— Вот как? — не удовлетворилась таким ответом миссис Кэди Стэнтон. — Мне бы хотелось примеров.

Во время этой небольшой пикировки мисс Говард отошла в угол вместе с мисс Бо и сеньорой Линарес — последняя принялась описывать художнице облик нападавшей. Видя, что разворачивающаяся дискуссия грозит оставить миссис Кэди Стэнтон в стороне от столь важного события, доктор позволил себе вмешаться в разговор:

— Если у вас имеется свободный день-другой, миссис Кэди Стэнтон, я с радостью представлю вам любое количество случаев жестоких нападений, совершенных женщинами.

Та развернулась к нему:

— Женщинами на женщин? — недоверчиво переспросила она.

— Женщинами на женщин, — подтвердил доктор с улыбкой, предупреждавшей, что он не шутит. — Дочерями на матерей, сестрами на сестер, соперницами, не поделившими объект страсти, друг на друга — и, разумеется, матерями на дочерей. — Он извлек портсигар. — Не возражаете, если я закурю? Быть может, составите мне компанию?

— Нет. Благодарю вас. Но вы можете курить. — Поразглядывав доктора еще минуту, миссис Кэди Стэнтон воздела палец, как раз когда он закуривал. — А ведь я слышала о вас, доктор. Читала некоторые ваши работы. Вы посвятили себя криминальной и детской психологии.

— Верно, — отозвался тот.

— Но ведь не женской психологии, — продолжала миссис Кэди Стэнтон. — Скажите мне, доктор, отчего ни один из исследователей разума не избрал своим предметом женщину?

— Забавно, что вы спрашиваете, — отозвался доктор. — Недавно я и сам задавался таким вопросом.

— Так позвольте я вам отвечу на него. — И, развернувшись в кресле так, чтобы видеть лицо собеседника, миссис Кэди Стэнтон приступила к самой настоящей лекции. — Психологи не изучают женское поведение, поскольку подавляющее их большинство — мужчины; а предприми они такое исследование, неизбежно обнаружили бы, что в основе всего поведения, вами описанного, лежит грубое порабощение и жестокость мужчин по отношению к женщинам. — Здесь ее глаза вновь сузились, однако на сей раз по-доброму. — Вы угодили недавно в серьезную передрягу, доктор Крайцлер. И я знаю, почему. Вы пытаетесь объяснять действия преступников, опираясь на их… как это вы называете… их «индивидуальный контекст». Однако люди не нуждаются в объяснении. Они считают, что вы всего лишь предоставляете оправдание.

— А как вы сами считаете, миссис Кэди Стэнтон? — спросил доктор, затягиваясь.

— Я считаю, что ни одна женщина не является в этот мир с желанием делать что-либо иное, кроме того, что назначила ей природа — а именно, творить и взращивать. Духовным озарением, священной силой созидания наделена каждая женщина по праву родоначальницы человечества. И если эта сила извращена, то можете быть уверены — где-то здесь приложил руку мужчина.

— Ваши слова звучат убедительно, — ответил доктор, — однако идеи, заложенные в них, я нахожу несколько… затруднительными. Разве женщины относятся к отдельному биологическому виду, неподвластному эмоциям, движущим другими людьми?

— Нет, они им подвластны, доктор. Вовсе нет. По сути, эмоции эти трогают их гораздо глубже. А также — порождающие их причины. Корни чего, я думаю, уходят намного глубже, чем даже такой образованный и прогрессивный человек, как вы, доктор, может себе представить.

— Вы полагаете?

Миссис Кэди Стэнтон кивнула, коснувшись при этом своих седых локонов жестом, свойственным обычным женщинам, но — что странно для дамы ее возраста и воззрений — нимало не смутившись мимолетным кокетством.

— Я согласна с некоторыми вашими работами, доктор. Фактически с большинством. Единственная ваша проблема, насколько я могу судить, заключается в том, что вы недостаточно развиваете понятие о своем контексте. — Она властным жестом возложила руки на трость. — Что вы думаете о влиянии пренатального периода на формирование личности?

— Ах да, — отозвался доктор. — Ваша излюбленная тема.

— Так вы оспариваете?

— Миссис Кэди Стэнтон… помимо воздействия, оказываемого физическим состоянием организма, не обнаружено клинических подтверждений тому, что мать обладает каким-либо формирующим влиянием на вынашиваемый плод.

— Ошибаетесь, сэр! Большей ошибки вы и допустить не могли. Все девять месяцев предродового периода каждая мысль, каждое чувство матери, а не только телесные проявления, разделяются и впитываются податливой жизнью, растущей внутри нее!

Тут доктор начал походить на генерала Кастера в тот миг, когда ему доложили, что число индейцев в округе несколько превышает первоначальные ожидания.[16] Миссис Кэди Стэнтон удалось втянуть его куда глубже в дискуссию, сперва представлявшуюся ему приятной забавой, однако быстро переросшей в полномасштабные дебаты. Минут через десять я вовсе перестал соображать, о чем идет речь, — главным образом потому, что не особенно следил за ней: мне куда больше хотелось взглянуть, чего добились остальные три женщины. Поэтому убедившись, что никто вроде не смотрит, я соскользнул с подоконника и вдоль стенки переполз в дальний угол, где зарождался набросок. Подойдя ближе, я разобрал, что говорила художнице сеньора Линарес.

— Нет… нет, подбородок был менее… меньше выступал. И губы потоньше… да, вот так…

— Понимаю, — отвечала мисс Бо, сосредоточив лучистый взгляд на раскрытом перед нею большом альбоме. — В целом, значит, вы бы сказали, что лицо ее скорее ближе к англосаксонскому типу, нежели к латиноамериканскому. Так?

Сеньора Линарес задумалась, после чего кивнула.

— С этой точки зрения я ее не рассматривала, но… да — она была похожа на типичную американку, таких можно встретить где-нибудь в старых районах страны, к примеру, в Новой Англии.

Я подвинулся к локтю мисс Говард и взглянул на рисунок. Изображение по-прежнему оставалось неуловимым, подобно картинам Пинки, однако местами карандашу мисс Бо удался более четкий, уверенный штрих. Обретавшее очертания лицо, как и рассказывала сеньора, было костлявым, резким — не отталкивающим, но жестким, такие можно видеть в фермерском городке где-нибудь в Массачусетсе или Коннектикуте.

Неожиданно мисс Говард заметила, что я стою рядом, и улыбнулась.

— Привет, Стиви, — шепнула она. Затем бросила злобный взгляд в центр комнаты, где все так же дискутировали доктор и миссис Кэди Стэнтон. — Спорю, ты бы сейчас не отказался от сигаретки.

— А то я когда отказывался…

Внимание мое было приковано к нежным рукам мисс Бо, точно порхавшим над альбомным листом. Она делала штрих, затем обводила его или чуть смазывала, добиваясь нужной тени, или же вовсе стирала, если он казался сеньоре неверным. Тут она поймала мой взгляд и улыбнулась.

— Привет, — произнесла она тем же шепотом, что и мисс Говард. — Тебя зовут Стиви, правильно?

Я смог лишь кивнуть; сказать по правде, она меня совсем сразила.

— Они так болтают, будто наслаждаются обществом друг друга, — продолжала она, не прекращая рисовать, но теперь время от времени награждая меня знакомой нежной улыбкой, освещенной сиянием ее удивительных глаз. — И что же они могут столь увлеченно обсуждать?

— Толком не разобрать, — ответил я, — но миссис Кэди Стэнтон таки умудрилась залить доктору сала за шкуру, причем в рекордное время.

Мисс Бо тряхнула головой, по-прежнему веселясь.

— Ей так хотелось с ним встретиться… Она вообще часто ведет себя так с людьми, которых находит интересными, — так хочет обменяться идеями с собеседником, что в результате бросается в спор.

— Точно, — согласилась мисс Говард. — Я вот боюсь, что это за мной тоже водится.

— Так ведь и за мной! — обрадовалась мисс Бо, все так же вполголоса. — А я потом себя за это днями грызу. Особенно с мужчинами — большинство так чертовски снисходительны, что когда наконец встречаешь нормального человека, сразу набрасываешься и принимаешься ему что-нибудь доказывать…

— А те, будучи столпами силы, — добавила мисс Говард, — тут же спасаются бегством и быстренько прячутся за гоготом хорошеньких безмозглых идиотов.

— Ой, да! Так раздражает… — Мисс Бо вновь глянула на меня. — А ты что же, Стиви?

— Я, мисс?

— Ну да. Как ты с юными леди — предпочитаешь сообразительных барышень или же тебе больше по душе, когда они во всем полагаются на твои суждения?

Моя рука потянулась к голове и принялась нервно крутить вихры; сообразив, что это уж как-то совсем по-детски, я немедленно отдернул ее вниз.

— Я… не знаю я, мисс, — вырвалось у меня, хотя в тот момент я сразу подумал о Кэт. — У меня и не было… ну, этого, то есть этих… Не шибко, в общем, их много было…

— Стиви не стал бы связываться с дурочкой, — убедительно заключила мисс Говард, ободряюще касаясь моей руки. — Можете на него положиться, он из нормальных.

— Я в этом ни разу не усомнилась, — доброжелательно ответила мисс Бо. Затем обернулась к Линарес. — Ну а теперь — глаза, сеньора. Вы говорили, что эта деталь более всех прочих приковала ваше внимание?

— Да, — ответила сеньора. — И это было единственная по-настоящему экзотическая часть ее лица — я уже говорила мисс Говард, ее глаза напоминали кошачьи. Почти как… Мисс Бо, вы видели египетские древности в музее «Метрополитэн»?

— Разумеется.

— Вот что-то близкое в них было. По-моему, не слишком большие, но ресницы тяжелые, темные — от них глаза выглядели такими. И еще меня поразил их цвет — пылающий янтарь, я бы сказала, почти золото…

Я наблюдал за руками мисс Бо: те перенеслись к верхнему краю наброска, — и тут дернул головой, услышав свое имя.

— Стиви! Чем ты там занят, а? — Это был доктор. — Миссис Кэди Стэнтон желает с тобой побеседовать!

— Со мной, доктор? — переспросил я, надеясь, что недослышал.

— Да, с тобой, — повторил он с улыбкой и поманил меня рукой. — Сейчас же изволь подойти!

Оглянувшись на мисс Говард с такой тоской, будто нам с ней уже не суждено свидеться, я поплелся к мягкому креслу, на котором восседала миссис Кэди Стэнтон. Стоило мне приблизиться, как она отставила трость и взяла меня за обе руки.

— Ну-с, молодой человек, — произнесла она, внимательно меня изучая. — Так, значит, вы — один из подопечных доктора Крайцлера, не так ли?

— Да, мэм, — ответил я как можно более безрадостно.

— Он сообщил мне, что за пока недолгую жизнь вам крепко досталось. Скажите мне, — и она наклонилась ко мне так близко, что я отчетливо мог разглядеть седые волоски у нее на щеках, — вы вините в этом свою мать?

Вопрос, признаюсь, застал меня врасплох, и я оглянулся на доктора. Тот просто кивнул: дескать, не робей, говори все, что считаешь нужным.

— Я… — И я помедлил, раздумывая. — Я не знаю подходящее ли слово «винить», мэм. Это ведь она отправила меня по преступной дорожке, как ни верти.

— Вне всякого сомнения, послушавшись совета какого-нибудь мужчины, — категорично заявила миссис Кэди Стэнтон. — Или же он принудил ее.

— У матушки моей было полно мужчин, мэм, — торопливо ответил я. — И, скажу вам честно, не думаю, что кто-нибудь из них вообще был способен принудить ее к чему-либо. Она пристроила меня вдело, потому что ей нужны были разные вещи — сперва выпивка. Позже наркотики.