— Таков закон, крошка. Секретность. Если бы все всё знали, началась бы массовая паника.

Она обдумала это.

— Тьма[45] слишком для многих стала привычкой, Эдвин.

— Ты зажжешь свет, Котенок. Ты у нас маяк.

Он погладил ее ногу. Она подумала, не ткнуть ли его горящей сигаретой.

— Негодяй, — фыркнула она.

Эдвин сел, бессознательно провел пальцами по своим (Джона Бэрримора) усам и приготовился слушать.

— Старые секреты, дорогой, — сказала она. — Их слишком много. А поверх них громоздятся новые.

— Нам просто нужно побездельничать еще несколько дней среди киношников, — ответил он, взяв ее за руку. — Потом, обещаю, мы найдем какое-нибудь славное дело с привидениями, жутко стенающую призрачную монахиню или замкового призрака в бряцающих цепях. Мы найдем этому объяснение при помощи сияющего света науки и разума. Мало-помалу мы изгоним тьму с этих островов.

Она стукнула его подушкой.

Чаще всего тьма действительно исчезала после их вмешательства. Но порой…

— Что еще нам нужно узнать про этот дурацкий фильм?

— Вообще-то, ничего. Я звонил Борегарду и сообщил ему все, что мы разнюхали. Он очень просил, чтобы мы присутствовали на следующей натурной съемке, представляя интересы нации.

— Интересы нации?

— Именно. «Голдуин компани» добыла разрешение снимать фильм в закрытых помещениях хранилища национальных коллекций, в подвалах Британского музея, — некую схватку между Холмсом и тем недоброй памяти профессором математики, — и мы должны быть там, присмотреть, как бы они ничего не сломали. Съемки будут идти всю ночь, после того как все сотрудники разойдутся по домам.

Катриона покачала головой.

— Я важная персона, — объявила она. — Я научный исследователь. Мое поле деятельности, где я публикуюсь и где меня хорошо знают, несмотря на юные годы, — исследование паранормальных событий. Я не возражаю, при определенных обстоятельствах, послужить своей стране в качестве более или менее тайного агента. Однако я категорически отказываюсь работать бесплатным ночным сторожем.

Он обнял ее, и она знала, что в конце концов сдастся.

— Неужели тебе никогда не хотелось узнать, что на самом деле хранится во всех этих тайниках? Мы сможем порыться в артефактах и рукописях, запретных для публики.

Это было нечестно. Он знал, что она не устоит перед таким искушением.

Она поцеловала его, вновь горя желанием.

— Ты будешь сиять во тьме, — сказал он.



Подвал был огромен, сводчатый потолок уходил вверх над заполненным ящиками пространством. Хотя кафельные стены были холодными на ощупь, в подвале было на удивление сухо. В одном из его концов незапакованная голова с острова Пасхи, задевая макушкой потолок, обозревала окрестности. Статуя была такой же длиннолицей и носатой, как и тот непривлекательный тип, которого изображал теперь классически красивый актер, сцепившийся в решающей схватке с эрзац-Наполеоном преступного мира.

— Похоже на подземную станцию метро, — заметила Катриона.

— Совершенно верно, умный Котенок, — согласился Эдвин. — Здесь и планировали сделать станцию «Британский музей», но строительство так и не было закончено. Компания обанкротилась. Большая часть линий была засыпана, но эту музей забрал себе под самые глубокие хранилища. Некоторые предметы слишком огромны, чтобы держать их в обычном подвале.

— Как глупо, — сказала она. — Ясно же, что подземной железной дорогой должна заниматься одна компания ради блага народа, а не соперничать и интриговать с конкурентами, которые источат всю землю под Лондоном, пока город не провалится.

Он не стал спорить.

Паркер воскликнул «стоп!», его усиленный мегафоном голос гулко раскатился по подвалу.

Бэрримор — губа наконец выбрита, без всякого ущерба для его внешности — остановился, и к нему кинулась девушка, чтобы подновить грим на его щеках. Место его боя с Мориарти теперь кишело обслугой, занимавшейся подобными же мелкими делами.

Юноша в бриджах помог Мориарти подняться на ноги. Профессора изображал довольно жуткого вида тип с всклокоченными волосами, глазами, будто огоньки поминальных свечей, и тонкогубой усмешкой. Помощник режиссера, который, она знала, был слегка влюблен в нее, сказал, что Мориарти играет австриец с совершенно ужасным именем Густав фон Зейффертиц. Во время недавней войны он взял себе дурацкий американский псевдоним Г. Батлер Клонбло.

Бэрримор мог включать и выключать своего Шерлока, будто электрическую лампочку, — мелодраматичный, когда включалась камера, но отчаянный шутник между дублями. Фон Зейффертиц, который нравился Бэрримору, поскольку по контрасту давал ему возможность выглядеть еще красивее, казалось, был «включен» все время и коварно ускользнул, когда режиссер снова принялся орать на Бэрримора.

Она подтолкнула Эдвина локтем и кивнула на Мориарти.

Актер продвигался прочь из круга искусственного света, к нагромождению ящиков, словно его так и тянуло помолиться у подбородка головы с острова Пасхи.

— Странно, — заметил Эдвин.

— Ты просто завидуешь.

До сих пор им так и не удалось воспользоваться возможностью порыться в запретных сокровищах. Бесценные древние артефакты были сейчас декорациями, и да помогут Небеса всякому, кто случайно забредет в поле зрения камеры. Режиссер имел здесь право судить и казнить на месте, как подобает командиру на поле боя.

Фон Зейффертиц явно что-то выискивал. Он вглядывался сквозь пенсне в нарисованные мелом на ящиках руны, недовольно ворча себе под нос.

— Старина Борегард велел нам быть настороже, — сказал Эдвин. — В его время в музее случилась какая-то нехорошая история, как раз перед юбилеем. Он немного сдвинутый на этом, на мой взгляд. Долгая безупречная служба и все такое.

С того момента, как они спустились под землю, Катриону бил озноб, но это был не просто холод. Тени за границей слабого света казались глубже, чем они имели право быть.

— Мистер Борегард редко ошибается, — напомнила она Эдвину.

Противникам пора было сойтись снова. Паркер велел помощникам убраться и свел Бэрримора и фон Зейффертица вместе, словно рефери на боксерском поединке. Казалось, австриец с очень большой неохотой оторвался от своих поисков ради такой ерунды, как работа.

— Держу пари, этому парню надоело, что его побеждают, — сказал Эдвин. — Я видел его в ролях негодяев в полудюжине фильмов.

Подобно ей, Эдвин был тайно предан новейшему искусству. Они ходили в кино гораздо чаще, чем в театр, и особую любовь питали к парижским сериалам, «Фантомасу» и «Судье». Когда ей самой случалось использовать псевдоним, Катриона часто выбирала Ирма Веп, по имени неоднозначной злодейки из «Вампиров».

— Интересно, не было ли у него когда-нибудь искушения подраться по-настоящему и победить героя. Всего однажды.

Она понимала, что имеет в виду Эдвин. Мориарти производил слишком сильное впечатление для пожилого профессора математики — в реальной жизни именно такого человека легче легкого сбросить в водопад, — и Шерлок пропускал удар за ударом.

Фон Зейффертиц уклонялся и нападал, словно он был намного моложе, и уже украсил прославленное лицо звезды несколькими потенциальными синяками. Бэрримор немного взмок. Неужели Профессор забыл сценарий? Он должен проиграть.

Фон Зейффертиц обхватил Бэрримора захватом и бросил его на пол. Режиссер крикнул «стоп!». Засуетились озабоченные люди. У звезды шла кровь. Мориарти приносил неискренние извинения.

— Мое лицо, мое лицо, — причитал Бэрримор, заполняя своим поставленным голосом весь подвал.

Эдвин кивнул ей, чтобы она взглянула.

Она подошла поближе к актеру с носовым платком наготове.

Струйки крови текли из обеих ноздрей, образуя на месте сбритых усов их красное подобие.

— У меня сломан нос?

Она остановила кровь и ощупала гибкие хрящи Бэрриморова носа. Решив, что его драгоценная физиономия пострадала не слишком серьезно, она так ему и сказала.

— Слава богу! — провозгласил он, целуя ее в лоб, исполняя мечту множества поклонниц.

Она почувствовала на своих волосах липкие и совсем неромантичные ошметки крови и осторожно сняла их ногтями, вытерев о стену.

— Я должен беречь себя, — пробормотал актер. — Все остальное не важно.

Бэрримор испытывал просто-таки невероятное облегчение. Она поняла, что он боялся за своего долгожданного Гамлета.

— Благословляю вас, дитя, — сказал он. — За милосердную весть. Невозможно играть Принца с нашлепкой из пластыря посреди лица. Лишиться его ради этой дешевки было бы просто невыносимо.

Все актеры немного чудаки.

Паркер объявил конец «ночной натуры». Пока нос Бэрримора не придет в норму, смысла продолжать не было. Помощник весело подсчитывал, во что обойдется эта задержка.

— Я хочу, чтобы завтра ночью ты измордовал этого окаянного австрийца до полусмерти! — потребовал Паркер.

— Даю слово, — ответил Бэрримор, уже значительно бодрее.

Оборудование демонтировали, и компания заторопилась наверх.

Эдвин тронул ее за локоть и отступил в тень, увлекая ее за собой.

— Что-то здесь не так. — Он был натянут как струна.

Она кивнула. Он был прав. Она тоже это чувствовала.

Осветительные лампы погасли, оставив после себя глубокий мрак и яркие круги перед глазами. Но тут был и иной свет — красноватое сияние, почти инфернальное.

Не серой ли здесь повеяло?

Оборудование и люди набились в клеть лифта, бывшего самым простым способом выбраться наверх.

Сияние исходило из-за головы с острова Пасхи. По лицу головы двигалась тень, словно богомол величиной с человека прилип к острому носу.

— Смотри, Котенок. Видишь, за статую уходит туннель. Наверно, его укрепили и использовали как дополнительное хранилище.

Тень отделилась от носа, скользнула вокруг головы, на миг заслонив кровавый свет, и скрылась в туннеле.

— Это был человек, — сказал Эдвин.

— Думаешь? — неуверенно отважилась уточнить она.

Было нечто странное в том, как эта тень двигалась.

— Пошли, Котенок.

Эдвин уже двинулся вслед за тенью. Поколебавшись всего мгновение, она последовала за ним. Он вытащил из-под пальто револьвер. Это был уже не отдых.

Жаль, что она оделась не для работы.

Киношный народ суматошно разбегался. Остались немногие, и они были по уши заняты своим делом, не замечая ничего вокруг. Эдвин помедлил у края платформы и взглянул на голову с острова Пасхи.

— Интересно, как ее затащили сюда? — задумчиво сказал он.

Казалось, лицо скалится на него.

Эдвин шел впереди, карабкаясь вокруг головы, цепляясь за отвисшие мочки ушей, и спрыгнул на засыпанный гарью пол туннеля. Она следовала за ним, страшась за состояние своих шелковых чулок и белых туфель-лодочек.

В туннеле сияние было ярче. Красная лампа, очевидно, находилась где-то за рядом ветхих ящиков. И еще там было намного холоднее. Она задрожала.

Эти ящики валялись здесь без всякого порядка. Какие-то из них были разбиты, и из них на дно туннеля высыпалась солома. Некоторые повреждения выглядели совсем свежими.

Внимание Эдвина привлек открытый ящик. Возле него валялись солома и африканские маски, словно их выбросили оттуда, чтобы освободить место для нового сокровища. Он зажег спичку и охнул. Она подошла ближе, чтобы взглянуть.

В ящик был втиснут человек, пожилой, раздетый догола и без сознания. Она проверила его дыхание и пульс. Эдвин опустил спичку пониже, чтобы свет упал на лицо мужчины. Это был фон Зейффертиц, с ожогом от хлороформа вокруг носа и рта.

— Он лежит здесь уже некоторое время, — сказала она.

— Тогда кто играл Профессора?

Она содрогнулась, но не от холода.

— Эй, — громыхнул знакомый голос, — кто тут? Что здесь происходит?

Это был не кто иной, как Джон Бэрримор.

— Это же мисс Кей, верно? Ангел назального милосердия. А вы тот счастливчик, что везде шатается вместе с ней.

— Эдвин Уинтроп, — представился Эдвин.

— Вы что, ускользнули сюда, чтобы… мм… поминдальничать?

Эдвин слишком поздно погасил спичку. Бэрримор увидел Зейффертица в ящике.

— Боже милостивый, тело!

Эдвин хмуро зажег другую спичку.

— Это Густав Ужасный, — сообщил Бэрримор.

— Кто-то выдавал себя за него, — сказал Эдвин.

— Не удивлюсь, — заявил Бэрримор. — Его «сделать» легко. Я сам могу стать похожим на него. За гротескным лицом спрятаться куда проще, чем за красивым. Когда я играл жуткого мистера Хайда…

Эдвин жестом велел актеру умолкнуть.

Бэрримор заметил рубиновый свет. До него разом дошло, что во всем этом есть что-то странное.

Среди африканских масок виднелись встрепанные белые волосы. Парик, который носил Мориарти. Тут же валялись пенсне и фальшивый нос.

Тот, кого они преследовали, был настолько поглощен своим делом, что не задумывался о том, что оставляет следы. Это говорило о самонадеянности или об уверенности, которая не радовала.

— Пошли, — сказал любимец публики, устремляясь вперед, будто истинный герой, — доберемся до сути всего этого!

Эдвин взял Катриону за руку, разглаживая ее замерзшую кожу, поднял спичку повыше, и они двинулись навстречу сиянию. Когда спичка догорела, света было уже достаточно, чтобы видеть. Почему-то он пугал больше, чем темнота.

Большой, обвязанный медной проволокой ящик перекрывал почти весь туннель, словно здесь был тупик. Но красный свет подсвечивал его контуры, свидетельствуя, что за ним еще есть пространство.

Они подкрались поближе и прижались к стене, чтобы заглянуть за ящик.

Трудно было понять, что они видят. Там было расчищено место, на засыпанном гарью полу белым порошком или краской нанесен узор. В разных точках этого рисунка стояли масляные светильники, пылающие красноватым огнем. Катриона не сумела сразу понять, что за фигуру образуют линии и огни. Это не было ни обычным магическим кругом, ни пентаграммой.

Там было семь светильников, расположенных не в ряд. Она немного передвинула голову и увидела…

— Плуг, — прошептала она.

Сразу же рука Эдвина крепче сжала ее руку.

— Умница, Котенок, — сказал он с гордостью.

Светильники повторяли рисунок Семи Звезд. Созвездия Большой Медведицы.[46]

Посередине всего этого лежал открытый контейнер — не деревянный ящик, но нечто металлическое, в форме гроба. Внутри него сверкал красный огонь. Ей казалось, что она видит его даже сквозь металлическую стенку.

А над контейнером стояла тонкая фигура, широко раскинув руки, бормоча что-то на незнакомом языке. Сюртук Мориарти, все еще болтающийся у него на плечах, раздувал ветер, которого не было.

Часть ритуала уже свершилась. Каждой клеточкой своего тела Катриона ощущала, что это Зло. Она знала, что Эдвин и Бэрримор поняли это не хуже нее и затаились.

Человек, Мориарти, выхватил из внутреннего кармана кинжал и обратился к огням созвездия, он касался острием кинжала своего лба и затем обращал его поочередно к каждому из огней-звезд. Потом он откинул широкий рукав и быстро нацарапал на своем левом предплечье несколько знаков. Выступившая на порезах кровь закапала в ящик. Взяв кинжал в другую руку, он не менее ловко повторил то же самое с правой рукой, и снова пролился кровавый дождь.

Бэрримор протиснулся в пространство между ящиком и стеной, эта драма притягивала его, словно ему не терпелось выйти на сцену из-за кулис. Эдвин выпустил руку Катрионы и схватил актера за плечо, удерживая его на месте. Теперь все трое были зажаты в тесном проходе.

Она увидела, что в контейнере лежит тело и в груди его полыхает огонь. Лицо и руки, словно обтянутые бумагой, забрызганы кровью.

Тот, кто творил ритуал, был немолод. Лицо его было таким же худым, как у актера, которого он изображал, если не сказать — как у мумии, над которой он творил свою магию. Он был совершенно лысый, с жилистыми руками и шеей.

Бэрримор вырвался из рук Эдвина и вступил в импровизированный храм. Творящий ритуал увидел его и остановился, теперь он держал кинжал как оружие, а не как магический инструмент.

— Прочь, комедиант, — бросил он. — Я слишком долго ждал, чтобы мне помешали теперь. Все должно быть проделано в точности, как я некогда узнал на своем горьком опыте. Не так-то просто отделить Пай-нет\'ема от его сокровища.

Человек, творивший ритуал, говорил с ирландским акцентом.

Эдвин и Катриона встали по обе стороны от Бэрримора.

— Трое сующихся не в свое дело, — презрительно усмехнулся человек. Капля его крови блестела на острие кинжала. — Для своего же блага держались бы вы отсюда подальше.

Свет в груди мумии пульсировал.

— Двадцать пять лет тюрьмы, — объявил творивший ритуал, — и месяцы ожидания шанса попасть сюда. Это новое чудо века, кинематограф, начало волновать умы, как раз когда я угодил в принстаунскую тюрьму. А теперь он распахнул мне двери, так же, как и я открываю сейчас дверь, дверь, которая будет означать наконец гибель Англии и всего, что за нею стоит.

Это был не просто безумец.

— Я знаю, кто вы, — тихо сказал Эдвин. — Деклан Маунтмейн.

Творец ритуала был удивлен.

— Что ж, значит, меня не забыли. Я думал, все остальные давно мертвы. Очевидно, Англия помнит своих врагов. Кто натравил вас на меня?

Эдвин не ответил, но Катрионе подумалось, что это не случайность. Чарльз Борегард и клуб «Диоген» редко обманывались в своих предчувствиях.

Она слышала про Деклана Маунтмейна. Некий маг из прошлого века. Его репутация была не из лучших.

— Ваша тюрьма не убила меня, — сказал Маунтмейн. — И теперь наконец я буду вознагражден. Магия свершилась. Пай-нет\'ем связан. Я могу забрать камень. На самом деле, я рад зрителям. Возможно, я даже позволю вам выжить в грядущем потопе, чтобы рассказать об этом.

Он опустился возле мумии на колени и вонзил кинжал в ее грудь. Глаза ее широко открылись и полыхнули красным огнем. Но двигались одни лишь глаза, горящие древней горечью.

— Ты надежно связан, египетский глупец, — рассмеялся Маунтмейн. — Больше тебе не ходить.

Маг принялся кромсать грудь мумии, орудуя вокруг сияния, будто мясник. Он сунул руку в проделанную им дыру и извлек оттуда источник света.

Катриона могла лишь хватать ртом воздух. У нее кружилась голова.

Это был огромный драгоценный камень, пылающий собственным внутренним огнем.

— С помощью этого я вызову катаклизм, память о котором будет жить и тогда, когда Солнце остынет.

Эдвин вскинул револьвер и выстрелил в Маунтмейна.

Маг расхохотался. Она видела, как пуля ударила его в лицо, как по лицу пробежала рябь, будто по отражению в воде, и исчезла. Пуля ударилась в кирпичную стену в дюжине футов позади Маунтмейна.

— Камень Семи Звезд признал меня! — провозгласил маг. — Как некогда признал он этого мертвеца.

Маунтмейн наступил пяткой на голову мумии, кроша ее в пеленах. Глаза Пай-нет\'ема больше не двигались.

— Я — Сокрушитель империи!

Хохот Маунтмейна заполнил туннель. Глаза его горели, и в каждом отражался «Семь Звезд».

Что бы ни сделал с ним камень, он еще и превратил его в воплощение злодея из мелодрамы, роль которого он теперь разыгрывал. Маунтмейн вел себя в точности как негодяй из «Друри-Лейн»,[47] угрожающий выгнать мать героини из дома на холодный снег, если та не подчинится его злой воле.

Камень добрался до них.

Катриона почувствовала его зов. Она сопротивлялась ему, но тщетно, будто маленькая девочка, которую хотят привязать на рельсах.

— О злодеянье! — громогласно возвестил Бэрримор. — Эй! Закройте двери! Предательство! Сыскать![48]

Эдвин сделал еще один бесполезный выстрел, на этот раз в камень.

Джон Бэрримор бросился на Деклана Маунтмейна.

Нерешительность Гамлета была отброшена, и он стал воплощенным Шерлоком, чей острый разум побуждал к немедленным действиям.

Она видела, как изумило Маунтмейна это нападение, как оно почти позабавило его…

Руки Бэрримора потянулись к его горлу.

Они сцепились, словно раскачиваясь над пропастью Рейхенбахского водопада. Маунтмейн яростно отбивался, как делал это перед включенной камерой. Он бил Бэрримора по голове громадным камнем, и на пол туннеля падали кровавые отсветы.

Бэрримор завладел кинжалом Маунтмейна и вонзал его во вздымающуюся грудь мага.

— Клинок отравлен тоже, — цитировал Бэрримор. — Ну, так за дело, яд!

Похоже, кинжал подействовал на Маунтмейна сильнее, чем пуля.

Эдвин прикидывал шансы.

— «Семь Звезд» нельзя просто взять, — сказал он. — За него надо сражаться. Его нужно заслужить.

Как всегда, Катриона злилась на то, что от нее что-то скрывают. Но смысл происходящего она поняла.

Бэрримор и Маунтмейн дрались как тигры. Опрокинулся светильник, огонь растекся по белым линиям созвездия. Тени плясали на стенах и извивались на исказившихся лицах мага и кумира публики.

— Вот, блудодей, убийца окаянный, пей свой напиток…

— Погаси звезды, — велела Катриона.

Эдвин сразу понял.

Маунтмейн черпал силу из своего рисунка. Это было условие ритуала. Она ударом ноги отбросила один из светильников, и тот ударился о дальнюю стену, выплеснув горящее масло. Она проделала то же самое со вторым.

Эдвин топтал горящие линии, уничтожая рисунок.

Бэрримор заставил Маунтмейна отклониться назад над самым саркофагом, толкая его вниз, на кости мумии. Камень был зажат между ними. Лица обоих мужчин были в крови.

Катриона отбросила последний из светильников.

Огонь растекся по полу, но созвездие исчезло.

Бэрримор и Маунтмейн разом закричали. По костям Катрионы словно заскребли костяные пальцы. В этом едином вопле было что-то нечеловеческое.

Эдвин поддержал ее.

Поверженный Маунтмейн лежал поперек похожего на гроб ящика, одна из рук мумии обхватывала его грудь. Он испустил последний вздох, и изо рта его вытекла струйка дыма.

Бэрримор, шатаясь, медленно поднялся на ноги. Рубашка на нем была разорвана, на груди зияла огромная кровавая рана.

— Я гибну, друг, — продекламировал он. —



Вам, трепетным и бледным,
Безмолвно созерцающим игру,
Когда б я мог (но смерть, свирепый страж,
Хватает быстро), о, я рассказал бы… —
Но все равно, — Горацио, я гибну;
Ты жив; поведай правду обо мне
Неутоленным.



По мере того как Бэрримор говорил, голос его крепнул. Из раны, пульсируя, лилась не алая кровь, но кровавый свет.

— Это внутри него, — выдохнул Эдвин.

Плоть сомкнулась над светом, и краснота осталась лишь в глазах актера.



— О друг, какое раненое имя,
Скрой тайна все, осталось бы по мне!



Потом Бэрримор перестал играть Гамлета, перестал играть Холмса. Он замер. На месте его раны была гладкая кожа. Катрионе казалось, что она видит слабый свет, словно сердце его пылает. Камень исчез.

Эдвин подобрал кинжал и взглянул на потрясенного мужчину.

Собирается ли он вырезать камень? Как вырезал его Маунтмейн из мумии. Если так, то будет ли камень принадлежать ему — что бы за этим ни последовало, — как принадлежал он мумии?

При этой мысли Эдвин выронил кинжал.

Бэрримор потряс головой, будто вышел на сцену, не выучив слов или забыв свою роль.

Огонь догорал. Эдвин уложил Маунтмейна в гроб, засунув туда его руки и ноги, и накрыл его крышкой, тщательно установив ее на место.

Бэрримор огляделся, на лице его был написан вопрос «где я?».

— Давай уведем его отсюда, — сказала Катриона.

Эдвин согласился с ней.



Джон Бэрримор смотрел на призрака взглядом, исполненным страха и любви.



— Да охранят нас ангелы Господни! —
Блаженный ты или проклятый дух,
Овеян небом иль геенной дышишь,
Злых или добрых умыслов исполнен, —
Твой образ так загадочен, что я
К тебе взываю…



Катриона держала Эдвина за руку. Из их ложи им были видны капли пота на лице звезды. Это была премьера, день величайшего триумфа Бэрримора. Он буквально сиял.

Она наконец поняла, почему пошла вся эта суета. Должно быть, то же чувствовал ее отец, когда Ирвинг[49] играл своего Датчанина. То же, что испытывали первые зрители театра «Глобус».

Со времени схватки в Британском музее прошли месяцы, и они были разделены с ней океаном, находясь в Нью-Йорке по приглашению звезды, уплатившей свой долг перед ними билетами на премьеру века.

Спектакль шел дальше, и она дивилась свету в глазах актера и думала о камне в его груди. И прежде Бэрримор был хорош, но теперь он стал великим. Была ли в этом заслуга камня? И пришлось ли ему за это заплатить?

Потом спектакль захватил ее, перенеся из ложи в Эльсинор, где бродят призраки и мщение калечит сердце и душу.

Бэзил Коппер

Кошмар Гримстоунских болот


Солар Понс
Солар Понс (это имя буквально означает «Мост Света») — второй по известности консультирующий сыщик в Лондоне. Сидит ли он ссутулившись в кресле в своей квартире по Пред-стрит, № 7 Б, сложив кончики пальцев обеих рук вместе и устремив острый взгляд на дверь, или же блуждает по туманным лондонским закоулкам в поисках ключа к разгадке, Понс не выпускает изо рта трубку и использует дедуктивный метод для решения необычных дел. И рядом с ним всегда его неизменный помощник и биограф доктор Линдон Паркер. Среди других знакомых персонажей квартирная хозяйка миссис Джонсон, инспектор Джеймисон из Скотленд-Ярда и родной брат Понса Бэнкрофт.
В конце 1920-х годов Огюст Дерлет (1909–1971), в то время юный студент Висконсинского университета, увлекся классической британской детективной литературой. Он написал письмо сэру Артуру Конан Дойлу в Англию. В письме он интересовался, собирается ли автор публиковать новые рассказы о Шерлоке Холмсе. Когда же Конан Дойл сообщил, что не собирается, Дерлет послал ему еще одно письмо, спрашивая, может ли он в этом случае сам начать писать рассказы о Шерлоке Холмсе. Конан Дойл ответил возмущенным «Нет!», и в результате Дерлет принялся за стилизацию рассказов о знаменитом сыщике.
Солар Понс впервые появился в 1929 году и оставался любимым героем Дерлета в области детективного жанра. Дерлет писал один-два рассказа о Понсе в год, проводя бесконечные часы в изысканиях и воссоздании деталей обстановки того Лондона, где жили его герои.
Дерлет написал шестьдесят восемь рассказов, которые были объединены под общим названием «Новый Шерлок Холмс» (In Re: Sherlock Holmes): «Приключения Солара Понса» (The Adventures of Solar Pons, 1945), «Мемуары Солара Понса» (The Memoirs of Solar Pons, 1951), «Три трудных дела Солара Понса» (Three Problems for Solar Pons, 1952), «Возвращение Солара Понса» (The Return of Solar Pons, 1958), «Воспоминания Солара Понса» (The Reminiscences of Solar Pons, 1961), «Журнал Солара Понса» (The Casebook of Solar Pons, 1965), «Досье Пред-стрит» (A Praed Street Dossier, 1968), «Приключения необыкновенных диккенсианцев» (The Adventures of the Unique Dickensians, 1968) и «Хроники Солара Понса» (The Chronicles of Solar Pons, 1968). Кроме того, в том же жанре был написан роман «Последнее путешествие мистера Фэрли» (Mr. Fairlie\'s Final Journey, 1968). Все это было опубликовано под авторской маркой «Mycroft & Моran». Следующее собрание ранних рассказов под названием «Последние приключения Солара Понса» (The Final Adventures of Solar Pons) вышло в свет в 1998 году.
В конце 1970-х годов Джеймс Тернер, преемник Дерлета в «Arkham House», предложил Бэзилу Копперу переработать весь цикл произведений о Соларе Понсе. Коппер посвятил решению этой задачи два года, исправив более чем три тысячи фактических и процессуальных ошибок в оригинальных текстах Дерлета. В результате в 1982 году появилось солидное двухтомное издание «Весь Солар Понс» (The Solar Pons Omnibus).
Через некоторое время Коппера пригласили продолжить цикл о Соларе Понсе. В результате увидели свет шесть сборников: «Досье Солара Понса» (The Dossier of Solar Pons), «Новые приключения Солара Понса» (The Further Adventures of Solar Pons), «Громкие дела Солара Понса» (The Exploits of Solar Pons), «Воспоминания Солара Понса» (The Reminiscences of Solar Pons), «Секретные материалы Солара Понса» (The Secret Files of Solar Pons) и «Некоторые неописанные дела Солара Понса» (Some Uncollected Cases of Solar Pons).
Рассказы из четырех этих сборников были опубликованы в переработанном виде в серии книг в мягкой обложке «Pinnacle Books». Но автор их не признал. В настоящее время эти рассказы появились в сборниках в твердой обложке, выпущенных издательством «Fedogan & Bremer» с иллюстрациями Стефани К. Хокс. При этом тексты Коппера были исправлены и восстановлены. Не так давно Коппер закончил новый роман о Соларе Понсе «Рука дьявола» (The Adventure of the Devil\'s Claw).


I

— На свете есть такие вещи, мой дорогой Паркер, в которые лучше не вникать. Они настолько тонкие, что словами их описать невозможно.

— Э-э-э, Понс?

Стоял пронзительно холодный январский день; воздух обжигал лицо. Я рано вернулся с обхода своих пациентов. Начинало смеркаться, и в ожидании чая я устроился у камина с газетой в нашей квартире на Пред-стрит, 7 Б. Мой друг Понс сидел за маленьким столиком у окна, углубившись в изучение географического справочника. Он повернул ко мне свое тонкое мужественное лицо и чуть заметно улыбнулся.

— Судя по заголовкам, вы читаете об ужасах войны в Болгарии. Выражение вашего лица говорит о том, что резня, устроенная в этой стране, чрезвычайно вас взволновала.

— Действительно, Понс, — включился я в разговор, — это пробудило во мне воспоминания о собственном опыте участия в боевых действиях.

Солар Понс кивнул и встал, отодвинув стул от стола. Он подошел к камину, протянул свои тонкие руки к огню и энергично потер их:

— Мой дорогой Паркер, самое печальное во всей этой истории, что, к сожалению, разные страны никак не могут научиться ладить между собой. В мире и так достаточно насилия, нищеты и болезней. Так зачем же народам резать друг друга из религиозного фанатизма или из-за цвета штриховки на географической карте — розовой там или коричневой!

Я отложил в сторону газету и одобрительно посмотрел на Понса:

— Что касается вас, Понс, то вы по крайней мере делаете все от вас зависящее, чтобы помочь миру вершить правосудие над негодяями и преступниками.

Солар Понс уселся в свое любимое кресло по другую сторону камина. В глазах его появился знакомый блеск.

— Я делаю все, что в моих скромных силах, Паркер. Но это очень любезно с вашей стороны…

Его речь была прервана звуком размеренных шагов на лестнице.

— А вот и наша добрейшая миссис Джонсон. Судя по тяжелой поступи, она что-то несет. Окажите любезность, откройте ей дверь.

Я поспешил выполнить его просьбу, и в комнату, улыбаясь, вошла наша заботливая квартирная хозяйка. Пока она суетилась, накрывая на стол, я снова вернулся на свое место, принюхиваясь к аппетитным запахам, исходящим от расставленных блюд.

— Так как в восемь часов вы ждете посетителя, мистер Понс, я взяла на себя смелость подать ужин пораньше. Надеюсь, вы не против, доктор Паркер?

Я посмотрел на Понса.

— Конечно же нет, миссис Джонсон. Если желаете, Понс, я могу покинуть гостиную, коли у вас приватное дело…

Солар Понс улыбнулся, глядя на миссис Джонсон:

— У меня даже в мыслях такого не было, мой дорогой друг. Полагаю, это дело может вас тоже заинтересовать. Оно обещает быть весьма любопытным. — Он сложил перед собой кончики пальцев обеих рук. — Миссис Джонсон, не будете ли вы так добры, как только появится наш посетитель, проводить его прямо сюда. По тону письма, которое я получил, он — или она — натура весьма застенчивая и желает, чтобы его визит привлек как можно меньше внимания.

— Очень хорошо, мистер Понс.

Миссис Джонсон закончила с приготовлениями и бросила на нас озабоченный взгляд:

— Надеюсь, господа, вы сразу же сядете за стол, а не то все остынет.

Солар Понс, улыбнувшись, поднялся с кресла.

— Не беспокойтесь, миссис Джонсон. Мы непременно отдадим должное вашей стряпне.

Ужин действительно оказался на редкость вкусным, и мы с моим другом расправились с гренками с сыром, а затем совершили набег на жареные почки с беконом. Я с удовлетворением отложил нож и вилку и налил себе вторую чашку чаю. Посмотрев на Понса, я спросил:

— Ну, так что относительно этого дела, Понс? Вы действительно получили письмо?

Солар Понс кивнул в ответ. Он оторвался от географического справочника, лежащего рядом с его тарелкой, и сказал:

— Из поместья Гримстоунов в Кенте, Паркер. На карте оно не обозначено, в справочнике не указано. Полагаю, что это, скорее всего, богом забытое место, расположенное на болотах неподалеку от Грейвсенда. Или, если я ошибаюсь, район Ромнейских болот.

— Вы собираетесь туда поехать, Понс?

— Вполне вероятно, — небрежно бросил Солар Понс. — Судя по тону письма моего клиента, дело весьма любопытное.

Он взял с блюда, оставленного миссис Джонсон, кусок хлеба с маслом и щедро намазал его клубничным джемом.

— Хорошо бы выяснить все обстоятельства дела до прибытия на место. Хотя, сдается мне, на особые финансовые выгоды рассчитывать не приходится.

— Мне казалось, что вопрос денег никогда не был для вас решающим при выборе дела, Понс.

Мой компаньон хмыкнул:

— Так оно и есть, Паркер. Но только сейчас мой клиент — Сайлас Гримстоун, печально известный анахорет и скупердяй. — Он с отвращением вытащил из кармана измятый, засаленный конверт и вынул из него какую-то бумажку, еще более непрезентабельного вида. Нахмурившись, он стал вглядываться в подпись. — Или же мисс Сильвия Гримстоун, его не менее скаредная племянница. Как я слышал, эта парочка живет вдвоем, причем она исполняет роль домоправительницы. Они чрезвычайно богаты, но кто из них больший скупердяй — это еще вопрос.

Улыбнувшись еще раз, он протянул мне жеваное письмо.

— А вот и подтверждение моим словам. Письмо, насколько я могу видеть, подписано «С. Гримстоун». Но кто бы из этой малосимпатичной парочки ни пожелал стать моим клиентом, спорю на что угодно, оплата будет минимальной.

Я оторвал взгляд от измятого листка и посмотрел на Понса:

— Тогда зачем вы беретесь за это дело?

Солар Понс, покачав головой, положил руки на стол.

— Как я уже заметил, Паркер, дело, похоже, обещает быть весьма любопытным. Я не откажусь от него, даже если мне придется вести его бесплатно.

Он облокотился о стол и снова потянулся за хлебом с маслом.

— Прошу вас, окажите любезность, прочтите письмо вслух.

Я принялся читать письмо, запинаясь и спотыкаясь о многочисленные помарки, с трудом разбирая отвратительный почерк. Послание было увенчано надписью: «Поместье Гримстоунов, Гримстоунское болото, Кент» и датировано вчерашним днем.

Я взглянул на конверт и понял причину язвительности Понса. Понс усмехнулся:

— Именно так, Паркер. Мистер Гримстоун или его племянница приклеили на конверт использованную марку, предварительно с помощью пара отклеив ее от чего-то другого.

— Боже мой, Понс! — воскликнул я. — Как это недостойно!

— Так оно и есть, Паркер, — усмехнулся Понс. — Почтовая служба пришла к тому же мнению, взыскав доплату за письмо, так что мне пришлось компенсировать миссис Джонсон эту сумму.

— Да, похоже, ваш гонорар действительно будет весьма невелик, Понс, — заметил я, возвращаясь к письму.

— Вы, как всегда, уловили самую суть, Паркер, — сдержанно отозвался Солар Понс.