Но бьющая ключом радость, переполняющая Хеорот и выплескивающаяся на мрачный берег, звон струн, кубков и монет не радует существ, обитающих у самого моря. Живут здесь создания ночи, не люди и не звери, потомки гигантов. Тролли — еще не худшие среди них. Вечно бодрствуют они в прибрежных топях, в недоступных расщелинах скал. Вдали от стен и башен крепости Хродгара, где кончаются пашни и луга, начинается чаща лесов, не знавших человека, не видевших пришедших сюда данов. За лесами этими раскинулись бездонные замерзшие болота, под землею соединенные с морем; скалы с множеством пещер, тоннелей, подземных ходов и нор, проеденных неизвестными существами.

Прибежал врач.

В одной из этих пещер, посреди пятна лунного света, скорчилось на куче щебня громадное и, с точки зрения человека, ужасное, безобразное существо. Оно жалобно стонало и сжимало лапами уродливый череп, стремясь защитить уши от шума, воя, грохота, доносившегося со стороны Хеорота. Королевский замок находился на значительном удалении от пещеры, но ее стены обладали магическим свойством. Они умножали отдаленные шумы и превращали их в оглушительный грохот. И череп тролля раскалывали хриплые вопли разгоряченных обильными возлияниями певцов.

— Ну-ка, давай посмотрим, — сочувствующе проговорил он. — Извини, что меня не было рядом, — добавил он. — Я все ждал, ждал, когда они начнут снимать этот чертов эпизод. А потом пошел покурить.

Стон существа перешел в протяжный вой, чудовище разрывали страдание и гнев, боль и страх. Голова раскалывалась. Когтями острыми вонзалось чудовище в собственные щеки, затем бессильно скребло скальный пол пещеры. Ему хотелось оглохнуть, чтобы прекратить эти мучения, но уши служили ему безотказно, и боль не прекращалась.

— Мать моя, не могу я больше, — стонало существо, оскаливая зубы в сторону выхода из пещеры, в сторону королевской башни. — Нет, не вынесу.

— Все нормально, — сказал Денвер. — Думаю, я буду жить. Наверное, просто малость дух вышибло.

Оно задрало голову в сторону холодного лунного диска, безмолвно умоляло Мани, сына гиганта Мундильфари[19], покончить с этой пыткой.

— Нет, давай-ка поглядим, — сказал врач и стал ощупывать ему ребра, нажимая пальцами в разных местах и повторяя: — Здесь больно? — на что Денвер неизменно отвечал: «Не-а».

— Я не могу сам, не могу, — объясняло существо ночному небу. — Мне нельзя. Мать моя запретила мне. Она сказала, что они слишком опасны.

Оно представляло себе, как лунный гигант Мани низвергнет с неба скальный град и серебряное пламя и навечно раздробит, размелет, раздавит эти ненавистные голоса, голоса мерзких мелких тварей, людей. Но пение продолжалось, а лунный диск, кажется, только насмехался над ним.

Когда врач закончил осмотр, Денвер чувствовал себя уже совсем хорошо и поднялся. Врач похлопал его по плечу. Но они все равно пошли в медпункт съемочной группы сделать рентген, чтобы уж не сомневаться в нормальном исходе его падения.

— Всё, — сказало себе чудовище и поднялось, понимая, что ему придется сделать все самому, потому что ни гиганты, ни мать его не хотят ему помочь. Закутавшись в пелену гнева и страдания, существо покинуло укрытие, скользнуло между залитых лунным светом скал.

Прошло немало времени, пока проявили рентгеновский снимок, и Денвер уже совсем оправился, когда рентгеноскопист вышел из палатки и сообщил, что все в порядке.

* * *

— Спасибо, — сказал Денвер. — Я так и думал.

Пристроившись за королевским троном, Унферт наблюдал за развитием событий в зале. Его собственная чаша опустела, но нигде не видно было раба, который должен ее наполнить. Вокруг только смеющиеся лица да разинутые пасти танов, выкликающих слова бесконечной песни, пытающихся переорать друг друга:



Хродгар, Хродгар!
Любимый повелитель!
Хродгар, Хродгар!
Дракона победитель!



Он отсалютовал, приложив палец ко лбу, и отправился как ни в чем не бывало к бухгалтеру получить причитающиеся ему три «штуки». Два эпизода. Три «штуки», по полторы «штуки» каждый эпизод. Удачная неделя. А теперь в Мексику! Поиграть-повеселиться, пока не кончатся бабки, — вот и вся награда за работу. А следующей его работой будет наказание за веселье. Это какой-то порочный круг, но ведь порок, как сказал какой-то кабацкий поэт, — прекрасен. Денвер, во всяком случае, считал именно так. Дороговато, конечно, но хрен с ним! Он мог себе это позволить для своего удовольствия. Другие каскадеры, подумал он, были просто чокнутые. Он вспомнил, например, как Джей Эббот — у него жена и дочки, и жизнь застрахована — все беспокоится, что следующий раз будет его последним и что кто-нибудь закрутит с его женой после того, как он ляжет в сыру землю. Не Джей Эббот, а Джей Рэббит какой-то[7]. Работа нервная? Да что там!

Вульфгар сидел неподалеку на нижней ступени трона, на коленях у него с удобством для них обоих пристроилась рыжеволосая девица. Герольд поднял чашу к ее губам и как бы нечаянно пролил мед в вырез ее платья, между грудей. Девица взвизгнула, Вульфгар наклонился к ее груди и принялся жадно слизывать напиток. Унферта это действо вовсе не развеселило, он продолжал высматрить в толпе ленивого, нерадивого хромого щенка по имени Каин. Ага, вот он! Хромал, зажав в обеих руках большой кубок.

Поездка от Калвер-сити на север, в Бсверли-хиллс заняла у него почти час, но было еще около трех, когда он добрался до места. Можно выезжать прямо сегодня вечером. Или завтра утром. Ему все равно.

— Эй! — крикнул ему Унферт. — Где мой мед?

Как только входная дверь закрылась за его спиной, Элейн одарила его жарким поцелуем.

— Несу, господин, уже несу! — поспешил ответить раб, но, не заметив свежевыблеванной лужи, поскользнулся и пролил мед.

— Все нормально? — спросила она тревожно.

— Осторожно! — закричал Унферт, выхватил у Эскхере палку — прочную березовую палку — и ударил ею Каина по лбу. Парень дернулся, снова пролил мед, на этот раз на ступени трона.

— Ну, я же приехал!

— Хромой на голову, — заворчал Унферт и стукнул Каина еще раз. — Как смеешь ты проливать драгоценный мед короля!

— Да, приехал.

Каин открыл рот, чтобы извиниться, но Унферт методично колотил его палкой, стараясь снова попасть по лбу. Кое-кто из ближайших танов обернулся, иные смеялись над избиваемым. Раб не выдержал, уронил опустевший кубок и, спасаясь, нырнул под стол.

— Ничтожество, — ругался Унферт. — Свиньям тебя скормить, ни на что больше не годишься.

— Значит, все нормально, — сказал он, удивляясь, какие же дурацкие вопросы иногда задают женщины. Он пошел в гостиную к бару и налил себе стаканчик. Он не жил у Элейн, но уже вполне освоился здесь и знал, где что стоит и где можно найти выпивку, и мог без стеснения забацать себе что-нибудь, когда ему хотелось. В этом доме он чувствовал себя отлично. Хороший дом. Конечно, тут надо всегда быть начеку. Всегда надо быть начеку в домах, где живут одинокие женщины, которые выгнали мужей или которых бросили мужья. Кстати, большой разницы нет, кто кого выгнал. Денвер Джеймс давно зарубил себе на носу, что самое милое дело в этой жизни — разведенные голливудские телки. Все они еще охочи до траха, но при этом знают, что почем в семейной жизни. Какая женщина, если она не последняя дура, решится выскочить замуж за каскадера, который не сегодня-завтра откинет копыта? Нет, этого не будет. И ты — вольный, как ветер, все нормалек. Однажды какой-то парень очень здорово это сформулировал: «Гуляй с голландками, целуй француженок и трахай американок». Кто же это сказал? Он не мог припомнить. Но самое главное — он прекрасно помнил этот совет. Можете выбить эти слова на моей могильной плите!

Хродгар заерзал в своем кресле, приподнял одну ягодицу и издал громкий, отчетливый звук из прямой кишки. Таны зааплодировали.

— Ты ел? — спросила Элейн. — Ты голоден?

— Отравишь бедных свинок, — изволил пошутить король и издал еще один такой же звук, чуть потише. — Кончится эта проклятая песня когда-нибудь? Уши ломит…

— Не ел и не голоден. Пока не голоден. Я бы для начала вымылся.



Хр-родгар, Хродгар!
Любимый повели-и-и…
Хр-родгар, Хродгар!
Дракона победи-и-и…



— Ну конечно! — сказала она.

Но песня все не кончалась, и Хродгар снова развалился в кресле.

— Разве не мы самые могучие в мире воины? — обратился он к Эскхере. — Всех побьем, и нет в нас страха! И самые богатые тоже мы. И самые веселые. И творим, что хотим.

Он допил стакан, налил еще и пошел наверх в ванную. Он оставил дверь открытой, и она зашла следом. Он скинул одежду, включил душ, отрегулировал холодный и горячий краны и пустил такую горячую струю, что едва мог под ней стоять. Он увидел, что она наблюдает за ним такими глазами, словно она — оголодавший ребенок, а он — огромный душистый банан, и подумал: не трахнуть ли ее прямо сейчас. Нет, торопиться не надо. Да и вода зря течет. Какая замечательная вода, водичка, журчит в сливном отверстии, а она что-то там болтает о поездке — надо ехать или не надо, и играет с ним, играет с его… К черту! Он уже достаточно ученый, чтобы не доверяться женщине и ее суждениям. Самое главное — это чувства. Чувства! Если тебе что-то хочется — сначала спроси мужчину, а уж после — женщину. Это ж всем ясно. И он, решив оставить разговор на потом, встал под душ. Горячая вода обдала все тело и приятно омыла синяки, полученные при падении с поезда. Она стояла рядом, держала в руке его стакан, а он то и дело высовывал голову из-за занавески, и она давала ему отпить глоток.

— Еще бы! — сразу отозвался лишенный палки Эскхере.

— Замечательно! Спасибо! — говорил он. Вот так и надо жить. Пока живется. Вот черт! А ведь живут же дипломированные бухгалтера, и дипломированные фармацевты, и торговцы обувью — хренова туча человечков в коричневых костюмах, с коричневыми усами, которые тянут лямку своей серой житухи — о таких что ни день, то пишут в газетах: одного придавил соскочивший с тормозов паровой каток, другой поскользнулся дома в ванне и сломал шею. А тут еще эта война — как пить дать, война будет! Теперь вся его беззаботная жизнь пойдет прахом.

— Унферт! — сменил собеседника король, но Унферт все еще смотрел на то место под столом, куда метнулся его раб. Короля он не слышал.

— Унферт! Оглох?

Унферт вздохнул, вернул палку Эскхере.

Он выключил воду, вытерся полотенцем и повернулся к Элейн затылком, чтобы она вытерла ему спину. Потом повернулся к ней лицом — чтобы она так же тщательно вытерла ему перед, и когда она начала медленно водить полотенцем по его животу, он привлек ее к себе и поцеловал. Они пошли в спальню — просторную комнату с камином. Он смотрел, как она закрывает дверь спальни на ключ и снимает платье через голову. Под платьем у нее ничего не было — очень удобно! Он подумал: с такими темпами можно считать, что они уже на полпути к Мексике. Конечно, ей давно пора сдать дочку кому-нибудь на руки. Хоть на время. А если не хочет — пусть проваливает. Или, вернее, он сам ей сделает ручкой — завтра же, рано утречком в Тихуану[8], а там уж прямиком на юг!

— Так, повелитель. Что хотим, то творим, — с кислым видом согласился он.

Бег его мыслей замедлился, а потом он и вовсе перестал думать о посторонних вещах и стал ласкать ее тело все более и более целенаправленно. Он специально медлил, чтобы она сама попросила оттрахать ее как следует, и обволакивающая вязкость их объятий казалась ему ватным облаком, на котором он парил. Офигительная телка! Ну, вот она уже и просит его. И неторопливо, изящно, легко он взобрался на Элейн и вошел в нее точным мягким движением — так карманный воришка просовывает ладонь в карман зазевавшеюся олуха. Тут они услышали, как хлопнула входная дверь.

— Еще бы не так, — сказал Хродгар, весьма довольный собою, гордый деяниями своими. Он повернулся к Вальхтеов, чтобы приказать ей наполнить золотой рог, но тут веки его слиплись, и через несколько секунд король данов уже огласил зал своим громким храпом.

— Это еще кто? — спросил он.



Хродгар… Хр-р-р-р-р-р…



— Да это Клара привела Мерри с прогулки. Все нормально. Наша дверь закрыта.

* * *

— Хорошо, — сказал он и возобновил привычную работу. Но она ошиблась: все было совсем ненормально, потому что малышка только что видела белочку на дорожке и ей ужасно не терпелось сообщить об этом маме. Она торопливо взбежала по лестнице, громко топая по ступенькам, подошла к маминой спальне и начала барабанить в дверь кулачком, приговаривая, что хочет войти и рассказать о белочке.

В другой раз ему было бы наплевать, но теперь-то он не просто трахал бабу: сейчас очень важно трахнуть ее хорошо, убедительно трахнуть ее, потому что если ему не удастся убедить ее, то он вынужден будет отправиться в Мексику один и слоняться по кабакам в Тихуане; и там он опять ввяжется в драку, опять угодит за решетку, и опять надо будет давать на лапу тамошним ментам, чтобы выбраться из тюряги, и тогда уж, что бы ни случилось, через две недели он окажется без гроша в кармане и потом хочешь не хочешь, а опять придется прыгать с вагона, как сегодня.

Чудище шагало к Хеороту, спешило сквозь зимнюю ночь, и все живое спасалось бегством, расчищая ему дорогу. Улетали птицы, убегали звери, уплывали рыбы, уползали змеи, испарялись призраки и духи тьмы. Чудище преодолевало трясину, скользило между деревьями леса, перелетало через расщелины. Череп его все еще гудел от шума, но на насмешливый взгляд лунного диска оно более не обращало внимания.

— Она сейчас уйдет, — прошептала Элейн, но она скорее надеялась, чем была убеждена. — Не теперь, Мерри, — громко сказала она, но, услышав голос матери, девочка стала лупить по двери еще настойчивее и захныкала еще громче, прося разрешения войти.

— Я научу их ценить тишину! — прорычало существо и снесло ударом кулака не уступившее дорогу дерево.

— Мне очень жаль, — сказала Элейн.

«А ведь человек в сравнении с деревом — мягкотелая козявка», — подумаю существо и сокрушило еще одно дерево, превратив его в груду влажных щепок. И еще одно, и еще… Чудище шагало по пустоши, подминая ногами кустарник, сминая норы четвероногой мелочи вместе с обитателями. Вот оно уже достигло скалистой пропасти, за которой возвышались укрепления короля Хродгара. Чудовище поймало взглядом часового, шагающего по стене. Часовой тоже увидел чудовище, в глазах его проснулись растерянность и ужас.

Ему тоже было жаль. Жаль, черт побери, еще как жаль, черт бы вас всех побрал! Он вышел из Элейн, высвободился из ее объятий, встал с кровати и приблизился к двери.

«Он не верит, что я настоящий, — подумало существо, — и не сомневается, что я существую». И прежде чем часовой пришел в себя, понял, что нужно поднять тревогу, чудище перемахнуло через скальную расщелину.

* * *

— Не надо! — закричала Элейн, но он не обратил на ее мольбу никакого внимания.

— Слышал? — толкнул Унферт Эскхере.

— Что — слышал?

Он распахнул дверь и заорал на ребенка:

— Как будто гром. — Унферт не отрывал глаз от жирной собаки, валяющейся у ног короля. Пес навострил уши и напряженно всматривался во входную дверь. Он оскалил зубы, опасливо и тихо зарычал.

— Ты что, не слышишь, что тебе мать говорит? Не теперь! Потом придешь. Пошла вон!

— Из-за этих баранов блеющих разве чтонибудь услышишь, — махнул рукой Эскхере. — И наш славный король тоже старается, храпит за троих.

Он уже приготовился сказать ей еще пару ласковых слов, потому что девочка не двинулась с места и глядела на него во все глаза, Запуганная его криком и удивленная его наготой, а больше всего той штучкой, что свисала у него из волос ниже живота. Тут он услышал шумный вздох со стороны лестницы, взглянул туда и увидел Клару, тоже глядящую на него во все глаза и удивленную не меньше ребенка.

Унферт положил руку на рукоять своего меча.

— Чего вылупилась? — заорал он на Клару. — Ты почему ее отпустила? Тебе что, за это платят? Какого хрена она тут воет и колотит в дверь? Что пялишься? Интересно?

— Ты серьезно? — Эскхере повторил движение Унферта.

— Д-д-да, — ответила она.

— Если бы ты хорошо справлялась со своими обязанностями и присматривала за ребенком, меня бы здесь не было. А если она рвется сюда со своими россказнями о какой-то белочке, то и нечего тебе глаза таращить, что я трясу своей белочкой… А, черт! Слушай, забирай-ка ее, а? Пойди поиграй с ней. А сама с собой можешь играть в свободное от работы время.

— Слушай! — прошипел Унферт.

— Ничего не слышу…

И он захлопнул дверь. Видимо, Клара, студентка-заочница Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе, увела маленькую Мерри, потому что больше их никто не беспокоил и из холла перед спальней не доносилось никакого шума. Элейн лежала на кровати, не в силах вымолвить ни слова от потрясения. Или от страха. Он почувствовал даже некоторое удовлетворение от мысли, что она так боится его потерять и даже не выговорила ему за эту отвратительную сцену. Он улегся рядом. Но то, что случилось, все испортило. Ни он, ни она уже не хотели продолжать, но он убеждал себя, что только отделав Элейн как следует, сможет заставить ее поехать с ним, и поэтому он лег в постель и опять вошел в нее. Но ничего хорошего из этого не вышло. Она не испытала оргазма, а значит, ему так и не удастся ее уговорить.



Хродгар, Хродгар!
Хродгар, Хродгар!
Любимый повелитель!
Дракона победитель!
Хродгар, Хродгар!



— Черт! — сказал он, сев на край кровати и закурив сигарету. — Ты же хочешь поехать со мной в Мексику. Ты же хочешь. Почему же ты теперь отказываешься?

Пес поднялся. Шерсть на загривке его встала дыбом, он попятился подальше от входной двери, не сводя с нее глаз. Таны с дамами между троном и дверью продолжали безудержно веселиться.

— Что с ним? — озабоченно спросила королева Вальхтеов, указывая на рычащего пса, поджавшего хвост и пятящегося назад. Унферт лишь покосился на нее и снова уставилi я на дверь.

— Эскхере, глянь на дверь…

И тут дверь ожила. Страшный удар — и поверхность крепкого дверного полотна покрылась трещинами. Мощные железные петли выгнулись, но выдержали.

— Из-за Мерри, — ответила она.

Король Хродгар дернулся, выпрямился, тоже уставился на дверь, ничего не понимая. Пение смолкло, все взгляды устремились к двери. Женщины с детьми и рабы начали отходить подальше от входа, заспешили в сторону трона. Мужчины схватились за мечи и кинжалы, за копья и топоры. Унферт решительно обнажил клинок, Эскхере последовал его примеру. И тут в Хеороте повисла жуткая, ошеломляющая, пустая тишина.

— Да что с ней случится? Она уже большая. Почему бы ей не побыть немного без тебя.

— Унферт, — прошептал король Хродгар, и его услышали все в зале. — На нас напали?

— Я просто не могу оставить ее с Кларой. Я ведь эту Клару плохо знаю, почти совсем не знаю. Она и сама еще ребенок.

Но прежде чем мудрый советник успел открыть рот, раздался второй удар. Дверь слетела с петель. В зал полетели сотни острых, как стрелы, деревянных осколков, вонзаясь в лица и тела стоящих поблизости. Крупные куски дерева сбили с ног, покалечили и убили на месте еще несколько человек. Воздух всколыхнулся с такой силой, что костры, факелы и свечи мгновенно погасли, горящие угли рассыпались по всему залу, к потолку взметнулись облака пепла. Свет исчез.

— Черт, — повторил Денвер. — Ладно, поеду утром, — решил он.

Но он не уехал. Они с Элейн оделись и спустились на кухню.

Вальхтеов приказала своим подругам, компаньонкам и служанкам прятаться, кто куда сможет. Она стояла, вглядываясь в дверной проем, где вырисовывался в лунном свете силуэт громадного существа. Грудь чудовища вздымалась и опускалась, от него валил пар. «Какой-то древний ужас, — подумала Вальхтеов, — зло старых времен, из дней, когда боги еще не сковали Локи-Небоходца и его гнусных детей»[20].

Он уже проголодался. Сегодня он не обедал, а было уже полпятого. В кухню вошла Клара с выражением полнейшего презрения на лице, чтобы немедленно потребовать расчет. Вот из-за этого-то все и сорвалось, подумал Денвер. Но он ошибся. Уже совершенно не думая ни о какой Мексике, Элейн опустилась на стул и, судорожно ломая руки, заговорила, что же она теперь будет делать, ведь одной ей с Мерри не справиться и она не может быть привязана к дому — никуда не выйти, никого не пригласить, ни к кому в гости не сходить. Ей надо было что-то предпринять, найти кого-то на замену Кларе. И тогда он, даже не надеясь, что она его услышит, посоветовал ей немного отдохнуть от Мерри. Но она услышала, согласилась и спросила, как ей это сделать.

— Мессир, — начала королева, но существо откинуло назад голову, широко разинуло пасть и издало оглушительный вопль. Никогда прежде она не слышала такого гнусного вопля, да и никто из многоопытных танов короля Хродгара ничего подобного не слыхивал. В этом вопле звучали горные лавины, падение королевств, боль последнего дня земли и моря.

— Отправить ее к отцу, — предложил он.

— Не могу.

Стены Хеорота содрогнулись от силы этого вопля, а погасшие костры внезапно вспыхнули с новой силой, взметнулись столбами горячего белого пламени, рассыпав снопы искр. Световая завеса скрыла чудовище и вход от тех, кто находился возле трона. Когда смолк вопль древнего чудища, в зале, где только что звучали смех и пение, уже раздавались стоны умирающих, крики искалеченных, перепуганных, плач женщин, гневные выкрики и ругань воинов. Чудовище тяжкой поступью продвигалось вперед.

— Перестань распускать нюни.

— Я не распускаю. Мне просто нужны деньги. Ведь я только и живу на те деньги, что он посылает мне на ребенка.

Четыре ближайших к двери тана атаковали чудище, но оно с легкостью перехватило одного из нападающих и, используя его в качестве дубинки, смело троих оставшихся. Двоих оно отбросило так, что они свалили скамью и влетели под длинный стол. Третий взметнулся в воздух, беспомощно размахивая руками и ногами, пронесся сквозь пламя, над головами еще сидящих за столами, над троном, врезался в стену и рухнул на пол.

— Ну, тогда отдай ее на время в интернат.

— Меч! — закричал король, пытаясь подняться. — Меч мне!

— В интернат? Да ты смеешься! Ей же только три года. Она только-только научилась сама на горшок ходить.

— Все правильно. Но есть же интернаты для трехлетних.

Чудовище, все еще держа четвертого воина за сломанную лодыжку, подняло его до уровня своих глаз, посмотрело в его окровавленное лицо и дало ему возможность взглянуть в глаза своей неминуемой смерти. После этого небрежно швырнуло умирающего в костер, мгновенно вспыхнувший с новой силой, как будто ждавший кровавой жертвы. И снова чудовище испустило жуткий, леденящий кровь вопль.

Она обдумала его слова. И сказала:

— Ты имеешь в виду сиротский приют?

Эскхере схватил королеву Вальхтеов за руку и потащил ее за опрокинутый стол.

— Ну, в общем, конечно, есть там и сироты, но не все же. Да и не навечно же ты ее отдашь. Так, на неделю, другую. И там ей будет лучше, чем тут одной с Кларой. Ты же сама говоришь, что Клара плохо с ней справляется.

— Спрячься, государыня моя. Не шевелись и не выглядывай.

Она и это обдумала и решила, что, может, и правда, стоит поехать посмотреть один из этих интернатов, и он тоже передумал, решив, что вот он, его шанс, и что теперь она точно поедет с ним, и проболтался в доме еще целый день.

Утром они позвонили в справочную, узнали адреса нескольких интернатов и поехали на разведку. Они оставили Мерри в первом же месте — школе для девочек «Крествью», и потом, заехав домой взять кое-какие вещи Элейн, укатили в Мексику.

Но она не могла не выглядывать. Она не приучена была прятаться от опасности. Как только Эскхере выпустил ее руку, Вальхтеов высунулась из-за края стола, всматриваясь в направлении огней, в направлении, откуда надвигалось грозное чудище. Разобрать она смогла лишь неясные очертания враждебного существа и напрасно жертвующих собою танов. Эти мечущиеся фигуры напомнили ей театр теней, которым мать в детстве баловала ее перед сном. С ужасом наблюдала она, как гибли воины, как разлетались в стороны их разорванные тела, оторванные руки и ноги.

* * *

— За что нам эта кара, — шептала она. — Кто наказал наш дом?

По взаимной договоренности с Элейн, Мередит имел право забирать дочь каждую среду с часу дня до четырех и каждый второй уик-энд с девяти вечера в субботу до шести вечера воскресенья. Он не часто приезжал по средам, потому что его визиты могли нарушить послеобеденный сон Мерри и к тому же он обычно был в это время занят на съемках и не мог постоянно отпрашиваться днем. Один день съемок стоил от десяти до тридцати тысяч долларов, так что вряд ли стоило тратить полдня на визит к дочке, которую, вполне вероятно, он застанет спящей. Но через два дня после отъезда Элейн и Денвера в Мексику Мередит начал работать над картиной, которая снималась в пустыне Моджейв — как раз неподалеку от Лос-Анджелеса, и что самое невероятное, — хотя, конечно, такое случается везде, даже в пустынях, — вдруг начались затяжные дожди. После недолгих консультаций главный оператор, режиссер, ассистент режиссера, продюсер, помощник продюсера и директор картины пришли к общему решению — позвонить на киностудию и выяснить их мнение. Там приняли окончательное решение: «как это так, дождь в пустыне! — но черт с вами, сделайте перерыв на один день!» И без двадцати одиннадцать в среду Мередит оказался совершенно свободным. Он сел в машину и поехал в Лос-Анджелес, но когда он мчался по высокогорному шоссе к городу-гиганту, ему в голову пришла мысль хотя бы часок-другой провести с Мерри. У него ведь машина, и они могут поехать покататься, съесть чего-нибудь по пути и вернуться домой как раз ко времени ее сна. А, к черту сон! Ему так хотелось подольше побыть с Мерри — и он поехал с твердым намерением так и сделать.

— Спрячься, государыня, — настаивал Эскхере. В этот момент еще одно тело пронеслось сквозь пламя, одежда его вспыхнула, и пылающее туловище врезалось в группу женщин, жмущихся к стене. Пламя тут же перекинулось на их одежду и волосы. Прежде чем Эскхере успел вмешаться, Вальхтеов схватила ковш меда и, подскочив к кричащим женщинам, опрокинула жидкость на огонь. Эскхере выругался и бросился к королеве, но тут между ними пролетел боевой топор, так близко, что королева почувствовала дуновение вызванного им ветерка. Пустой ковш выскользнул из пальцев королевы и грохнулся об пол. Эскхере схватил ее за руки и потащил все в то же ненадежное укрытие, под защиту опрокинутого стола.

— Видел? — пробормотала королева. — Топор…

Он свернул с бульвара Уилшир, миновал пять улиц до следующего поворота, повернул и припарковал машину у тротуара. Он подошел к входной двери, нажал кнопку звонка и стал ждать. Ждал он долго. Он звонил снова и снова, потом стал стучать в дверь. Он терялся в догадках. Куда они могли деться в среду? Может быть, Мерри заболела? Или Элейн? Или что-то случилось? Он обошел дом вокруг, сам не зная, зачем — просто посмотреть. И обнаружил записку, которую Элейн оставила молочнику:

— Да, государыня, топор. Этот чертов топор чуть не снес твою дурную головушку.


МОЛОКА НЕ ПРИНОСИТЕ, ПОКА Я НЕ ПОПРОШУ.


— Нет, я не об этом. Видел, как он попал в монстра? Просто отскочил, как от скалы. Невероятно…

Он удивился, но не забеспокоился. Может, она уехала на пару дней? Это предположение его рассердило: она должна была ему сообщить. Он имел полное право навещать Мерри по средам. Но, сохраняя благоразумие, решил, что Элейн вряд ли ожидала его приезда сегодня. Она же знала, что он на съемках, значит, просто решила, что он не приедет в любом случае. Так что если он не собирался приезжать к Мерри, Элейн могла делать все, что ей заблагорассудится. Он стал мысленно перебирать, куда бы они могли поехать. Ему даже в голову не могло прийти, что Элейн уехала без Мерри.

Теперь чудовище обратилось к опрокинутому столу, за которым прятались королева и Эскхере и из-за которого кто-то швырнул топор в чудище. Оно выступило вперед, вышло из-за сияния пламени, и наконец Вальхтеов увидела его истинный облик, а не тень и не силуэт. Очевидно, чудовище все же почувствовало удар топора, ибо задержалось и пригнуло голову, уставилось на тот участок шкуры, по которому скользнуло, не причинив вреда, острое, словно бритва, лезвие. Вальхтеов увидела, как обнажились в оскале зубы, мощные, будто клыки моржа-секача. Неожиданно быстро и ловко чудище рванулось вперед, схватило Эскхере и высоко подняло его.

Он вернулся сюда поздно вечером, просто чтобы проехать мимо дома. Свет в окнах не горел. Значит, она все-таки уехала. Он еще не знал, надо ли бить тревогу, но потом решил, что пока не стоит. Пусть все остается, как есть.

— Беги, государыня, беги! — крикнул Эскхере, но королева не в состоянии была даже пошевелиться. Словно околдованная, смотрела она, не в силах отвести взгляда, как когти погрузились в Эскхере и тело советника лопнуло, разорванное пополам. Кровь Эскхере хлынула на голову чудовища, на поднятое вверх лицо Вальхтеов, а потом зашипела, сгорая и испаряясь в пламени костра.

Он позвонил в четверг, но телефон не отвечал. Он позвонил в субботу, и опять никто не подошел. В понедельник, когда Мередит опять позвонил и опять безрезультатно, он начал волноваться. Он позвонил Артуру Уэммику в Лос-Анджелес — Уэммик был партнером Джеггерса, — и рассказал ему о случившемся. Уэммик пообещал заняться этим делом и позвонить, когда что-нибудь разузнает. Уэммик позвонил только вечером во вторник, и Мередит был сильно раздражен тем, что он так долго не звонил. Но его раздражение тут же улетучилось, когда, во-первых, он подумал, что Уэммик все это время, должно быть, сидел на телефоне, и, во-вторых, потому что его обуяли гнев и горе, когда он услышал новость: Элейн уехала куда-то в Мексику, а его дочь находится в сиротском приюте в Санта-Монике. Он записал адрес и тотчас помчался туда.

— Мой меч! — призывно завопил Хродгар, и чудище бросило в него нижнюю часть тела Эскхере. Кошмарный снаряд попал вместо короля в Унферта, сбив его с ног. Раздосадованный промахом монстр швырнул верхнюю половину Эскхере на опрокинутый стол, и мертвые глаза советника уставились на Вальхтеов.

«Я закричу, — подумала она. — И не смогу остановиться, пока оно не разорвет и меня». Но королева зажала рот обеими руками и подавила крик.

Школа «Крествью» была не совсем школой. Впрочем, она произвела на Мередита неплохое впечатление — он рассчитывал увидеть нечто совсем ужасное. Тут не было высоченных стен вокруг школьной территории, какие описывал Диккенс в своих романах, не было огромных, напоминающих колодцы, классных помещений, по которым малютки-узники в выношенных серых робах уныло маршировали колоннами. Это было перестроенное имение, где всем руководили две сестры, весьма презентабельные старые девы, а число сотрудников было столь велико, что Мередит даже со счета сбился. Мисс Сирс — старшая из сестер, сказала, что Мередит сейчас ужинает. Он не сообразил сначала, нравится ему или нет, что она называет Мерри «Мередит», но имя дочери прозвучало как-то холодно и неприветливо. На что он, состроив самую любезную, насколько было возможно в данной ситуации, улыбку, сказал, что понятия не имел, где находится его дочь, и узнал о ее местонахождении только полчаса назад, а теперь сгорает от нетерпения ее увидеть.

Взгляд ее метнулся прочь от клыков монстра и натолкнулся на мужа, вместо доспехов облаченного в простыню. Обеими руками вздымал он над собою тускло отсвечивающий в отблесках пламени меч. За королем Вальхтеов увидела Унферта. Тот отнюдь не спешил на помощь владыке, а стремился уползти подальше и сделаться незаметнее. Мудрейший советник короля в этот момент напоминал какое-то перепуганное насмерть четвероногое, высшей точкой его тела стал оттопыренный зад, торчащий из-за тронного кресла.

— Нет! — крикнула Вальхтеов мужу. Монстр вонзил в нее горящий взгляд, схватил стол и замахнулся им на Вальхтеов. Когти его впились в твердые дубовые доски так же легко, как только что в тело несчастного Эскхере.

— Я вас понимаю, — сказала мисс Сирс. — Но у детей режим, знаете ли, и мы считаем, что им только вредит, если они нарушают свой режим.

— Сюда, падаль! — завопил король Хродгар. — Сразись со мной, трусливая собака! Оставь ее, ублюдок!

— Я с вами согласен, но мой приезд нельзя считать нарушением режима. Я ее отец. И я хочу се видеть. Пожалуйста! — добавил он, отдавая себе отчет, что не стоит вступать с ней в конфликт, но тут же добавил, что в противном случае он готов ей свернуть шею.

Вальхтеов показалось, что все в зале замерло. И не было больше ни звука, ни движения. Вот занесен над нею тяжелый дубовый стол, разинута страшная пасть чудища. И сама королева замерла, не в силах пошевелиться, ждала удара, который освободит ее от этого ужасного мира, где из ночи выныривают демоны.

Тогда она сказала, что сейчас приведет ребенка. Он поблагодарил ее.

— Сразись со мной, сучье вымя! — Хродгар нанес удар, но меч отскочил, не причинив чудопшцу никакого вреда, — Сразись со мной, не трогай женщину, ублюдок!

Вальхтеов увидела слезы, текущие по щекам Хродгара. Монстр всем телом развернулся и сторону короля. И вдруг… разразился стенаниями. Его тело скорчилось от невыносимой боли, суставы затрещали, как ветви дерева в лютую стужу Мерсугура[21].

Когда мисс Сирс привела Мерри, больше всего его поразило то, как изменилась дочка: она была молчалива и держалась с ним так, словно он чужой. Ему пришлось долго уговаривать ее сесть к нему на колени, и только через какое-то время она начала его узнавать — и вдруг разрыдалась у него на плече. Он объяснил Мерри, что сегодняшнюю ночь ей еще придется провести здесь, но завтра утром он приедет и заберет ее, и что теперь они будут всегда вместе. Она ему улыбнулась и поцеловала в щеку. Он опять поблагодарил мисс Сирс и уехал.

— Да! — завопил король. — Со мной! Поганка!

Он позвонил Уэммику. Уэммик объяснил ему, что Элейн поступила в полном соответствии с законом: если ей надо куда-то уехать, например, в отпуск, она имеет право на время отдать ребенка в приют.

Существо попятилось, отступая от старого пьяного толстяка, путающегося в своей простыне. Чудище остановилось как раз над Вальхтеов, которая оказалась в арке, образованной его широко расставленными ногами. Монстр тихо скулил, из пасти его сочилась напоминающая гной слюна, падала к ногам Вальхтеов, растекалась грязной лужей.

— Но, конечно, она должна была вас предупредить, чтобы не заставлять беспокоиться.

— Со мной! — С поднятым мечом Хродгар наступал на монстра, приближался к чудовищу и к леди Вальхтеов.

— Послушайте, Артур, дело не во мне. Дело в ребенке. Дело в этой грустной малышке — моей дочери. Я не могу простить Элейн слез, которые я видел в глазах Мерри. И хочу что-нибудь сделать.

— НННЬИе-э-э-э-ттхх! — Это единственное слово монстр выкрикнул с такой силой, что гнилое дыхание его сорвало с короля простыню и отбросило владыку к трону, Хродгар плюхнулся на пол голой задницей, меч брякнулся на ступени трона. Захватив правой лапою два трупа павших танов, чудовище подпрыгнуло и исчезло в дымовой дыре потолка над костром. Воздух устремился за ним, костры вспыхнули ярче — и тут же погасли. Зал погрузился во тьму, зимняя ночь ворвалась в помещение, заполнив возникшую пустоту.

— Мы можем написать официальную жалобу, — сказал Уэммик.

Тьма принесла тишину, которую нарушали стоны умирающих, всхлипывания рыдающих, шаги уцелевших. Кто-то зажег факел, вот вспыхнул еще один. Перед взором Вальхтеов предстал разгромленный зал. Из мрака появился Унферт. Вид у него был мудрый и мужественный, он сжимал меч и всем своим видом показывал, что ему неведома трусость. На шее поблескивал золотой обруч. Вальхтеов подошла к дрожащему, плачущему мужу, прикрыла его простыней. Ей не верилось, что ужас позади, что она жива.

— Вы хотите сказать, что я не смогу ее забрать оттуда?

— Что это было? — спросила она Хродгара. Тот затряс головой и посмотрел на дыру дымохода.

— Не сможете.

— Грендель. Это был Грендель.

— Но это же идиотизм! Это же несправедливо!

— Мне очень жаль, но…

2 Духи-пришельцы

Тогда он позвонил по междугородной Сэму Джеггсрсу в Нью-Йорк и разбудил его среди ночи. Он извинился за поздний звонок и за дурацкую разницу во времени между Нью-Йорком и Калифорнией, но объяснил, что звонит из-за Мерри, и рассказал, где она сейчас находится и что ему только что сообщил Артур.

Покрытый вязкой пастой из высыхающей крови и сажи, Грендель вернулся в свою пещеру за лесами. Входя, он ощутил спиной взгляд лунного диска, внимательно следившего за его возвращением. Грендель повернул голову, взглянул в небо. Мани уже опускался к западному горизонту, готовый нырнуть за верхушки деревьев.

— Сожалею, Мередит, но Артур прав, — сказал Сэм. — Ты ничего не можешь сделать. Но и ты прав: это все ужасно. Однако выхода нет. Она отдала Мерри в это заведение, и у нее на это есть полное право. Точно так же она могла бы отправить ее в детский лагерь, или в пансион, или в колледж. Ты имеешь только право посещать там девочку.

— Ты думал, что я не смогу справиться сам? — спросил Грендель. — Думал, у меня не получится?

— Но ей же только три года! Только три!

Но лунный диск ничего не ответил. Да Грендель и не ожидал ответа. Ведь сын Мундильфари нем. Во всяком случае, никто не слышал от него ни слова за всю его долгую жизнь. Молча бродит он по небу. Грендель вздохнул, перевел взгляд на трупы, принесенные из Хеорота, и скользнул в знакомую тьму пещеры.

— С ней там плохо обращаются?

— Ну конечно!

— Я хочу сказать: ее бьют, морят голодом, что-нибудь в этом роде?

— Нет.

— Значит, дело безнадежное. Но вот что я тебе скажу, Мередит…

— Да?

— Мне тоже очень неприятно.

— Спасибо, Сэм. Спасибо.

Время, когда пещера еще не была домом чудища, не сохранилось в его памяти. Иногда казалось ему, что здесь он и появился на свет. Рядом со входом затаилось небольшое озерцо с прохладной прозрачной водой. Вокруг него росли пни сталагмитов, над ними нависали иглы сталактитов — зубастая пасть земли, которая извергла озеро, как что-то непригодное для поглощения.

Он повесил трубку и заплакал.

* * *

Грендель бросил убитых танов на кучу костей в одном из углов пещеры, недалеко от водоема. Чего только не было в этой куче! Человеческие, медвежьи скелеты, кости волков, кабанов, тюленей, черепа оленей с ветвистыми рогами. Даже кости пещерных мышей, гнездившихся в выгнивших черепах крупных животных. Здесь мыши рождались, в этой трупной горе проводили всю жизнь свою и умирали тут же. Все, что чудовищу доводилось изловить и прикончить, попадало в эту кучу. А за всю свою жизнь Грендель еще не встречался с чем-либо, что не мог прикончить. Освободившись от ноши, он вернулся к воде, присел, всмотрелся в свое отражение. Глаза его заблестели, радужка подернулась золотыми искорками.

Как гласит пословица, чем меньше выигрыш, тем меньше и проигрыш, и Денвер подумал: правильная пословица. М-да, здесь он проиграл, это уж точно — нечего и сомневаться. Денвер отнес Элейн к машине, прислонил ее к капоту, потом открыл дверь и затолкал ее внутрь. Он закрыл дверь, обошел машину, сел за руль и усадил ее так, чтобы она не заваливалась на него, когда он будет лавировать мимо выбоин на мексиканских улочках. Он опять похлопал ее по щеке, чтобы привести в чувство. Все напрасно. Тогда он отвесил ей хорошую оплеуху, так что на щеке у нее осталось красное пятно. И все равно никакого эффекта. Она даже не шевельнулась. Такое он видит в первый раз.

— Гррренделлль…. — Это мать обратилась к нему. — Гррренделлль… Шшшто…

Застигнутый врасплох ее голосом, Грендель резко обернулся, чуть не потеряв равновесие.

Ну, конечно, ему приходилось видеть, как пьяные женщины долго не могут прийти в себя. Он не раз видел, как и Элейн после очередной попойки надолго отключалась. Два раза в Тихуане и еще раз по пути из Тихуаны в Мехикали, а потом еще раз в самом Мехикали. Но сейчас что-то уж совсем не в дугу. Они сидели в паршивом ночном клубе, потягивали текилу и смотрели стриптиз. Она пила, как боцман. Ну, вообще-то она пила, как боцман, все время, пока они ездили по Мексике. Пила, как сволочь. Словно хотела упиться насмерть. А может, думал он, ей как раз этого и хотелось. Может, ему не стоило уговаривать ее поехать, может, ему не стоило предлагать ей отдать дочку в приют, может, ему не стоило… Но какого черта! Она же взрослая баба! И сама знает, что делает. Никого нельзя заставить что-то сделать против воли. Об этом ему рассказывал один гипнотизер. А уж людей, не поддающихся гипнозу, и подавно не заставишь. А она все не отдавала и не отдавала эту бутылку, все хотела ее добить, а ему-то что — он только рад, что она такая. Как говорят, каков ты за бутылкой, таков ты и в койке — прямо-таки про нее сказано. Но сегодня она, видать, решила побить мировой рекорд. Стать мировой рекордсменкой по выпивке. А он и не возражал — ему-то что. Она еще хотела быть чемпионкой мира по траханью. Он и тут не возражал. Ему того только и надо. Но только странные она придумала правила для этого чемпионата. Что-то он их не понимал. В койке она была великолепна и все заставляла его это повторять. Но видя, как зачарованно он глазеет на молоденькую девчонку, исполнявшую стриптиз в баре, которая трясла грудями во все стороны, она сильно опечалилась. Ну, да и это ничего. Что толку спорить с пьяницами — нет, она-то не пьяница, но в тот момент была сильно пьяна. В стельку. Словом, она эту стриптизершу облила помоями с головы до ног. Уж та и костлявая, и танцевать-то не умела, и вообще все делала кое-как.

— Что ты натворил, Грендель?

— Да все они это делают кое-как, — сказал он.

— Мать… Мать, где ты? — Грендель задрал голову, ему показалось, что голос доносился откуда-то сверху.

— Но ведь надо-то делать как следует.

— Люди, Грендель! Люди… Мы ведь договорились насчет людей! Ты забыл?

— Да ты-то что можешь об этом знать — ты что, выступала в стриптизе?

Да, она где-то у потолка… в потолке… смотрела на него, следила за ним. Но вдруг сзади, из пруда его окатило водой.

— Нет, но ведь я — женщина!

— Рыба, Грендель. Рыба. Волки. Медведи. Иногда одна-две овцы. Но люди — никогда.

— Это совсем другое дело.

Он медленно повернулся к воде. Мать смотрела на него из озера, ждала ответа.

— Ни черта не другое! В этом все дело!

— Ты любишь людей, — проурчал он еле слышно. — Вот… — Он вернулся к куче, подобрал менее ободранный труп и принес к озерцу. — Тебе…

— Да нет же, это все сплошное притворство. Она же притворяется, что она такая сексуальная…

— Нет, — голос ее был суров. — Нет, дорогой. Не смей их трогать, этих хрупких, непрочных тварей. Всегда помни, что они несут зло. Они убили многих из нас… Из нашего рода… Гигантов, драконов… Они перебили почти всех. И тебя погубят, если не прекратишь на них охотиться.

— Но, мать, от этих мерзких тварей столько мерзкого шума! Их веселье… такая гадость… У меня голова болит. Я думать не могу из-за шума и боли. Возьми, мать, — Грендель снова протянул вперед мертвого тана. — Он хорош. Я все жесткое с него счистил.

— У меня бы это получилось куда лучше!

— Брось его, Грендель.

— Ну, разумеется!

Грендель уронил тана в воду. Тело погрузилось, снова вынырнуло. Вода помутнела от крови и грязи. Из глаз Гренделя сами собой потекли слезы, ему захотелось отвернуться, выбежать из пещеры, остаться наедине с лунным диском.

— Хродгар там был? — спросила мать голосом напряженным, обеспокоенным.

— Ты что, мне не веришь?

— Я его не трогал.

— Ты видел его? Он видел тебя?

— Да нет же, верю.

— Нет, не веришь. Но я тебе покажу сейчас…

— Да, но я его не тронул.

Мять пристально посмотрела на Гренделя широко раскрытыми немигающими глазами, и он понял, что мать пыталась определить, не врет ли он. Убедившись в том, что Грендель говорит правду, мать грациозно взмыла над водою, легко, как вода обтекает камень или кровь брызжет из-под острия топора. Она прикоснулась к его лицу, стерла грязь со лба и щек.

Тут стриптизерша как раз закончила номер, бросила зрителям свои трусики, продемонстрировала черненький треугольничек волос в паху и убежала за кулисы. Зрители, сидящие за четырьмя или пятью столиками, вознаградили ее жидкими аплодисментами. И вдруг Элейн поднялась со стула и стала карабкаться на сцену.

— Я его не тронул, мать, — заверил Грендель.

— Эй, Элейн, ты в своем уме? Вернись! Слышишь, милая, нам пора идти! — крикнул он, но лидер квартета решил, что ради хохмы стоит сыграть для нее несколько тактов, и музыканты завели какой-то мотивчик, а она начала танцевать. И тут раздались аплодисменты, причем зрители захлопали ей куда громче, чем стриптизерше, и кто-то ему заорал: «Эй там, сядь, не мешай!» — и он решил сесть и помалкивать.

— Верю. Ты хороший мальчик.

Это был забавный стриптиз. Ведь обычная одежда вовсе не предназначена для подобных штучек, да и сама она была изрядно пьяна и, едва держась на ногах, двигалась по сцене не в такт музыке, но с чувством, и она все-таки красивая, так что, ей-Богу, смотреть на нее было одно удовольствие. И ее чувственность казалась не фальшивой именно из-за неуклюжести ее движений. Она стала снимать с себя платье, как это обычно делает женщина — через голову, и, на мгновение запутавшись в складках и с трудом расстегнув молнию, сорвала наконец это чертово платье. Потом она сняла и комбинацию. И вот она уже танцевала, оставшись в туфлях, в чулках, пристегнутых к поясу, в трусиках и в лифчике. Она еще долго возилась с застежкой лифчика, а публика за столиками веселилась и подбадривала ее одобрительными криками и хлопками, и наконец она сорвала с себя лифчик и помахала им перед собой, а потом попыталась потрясти грудями, как та стриптизерша, и, конечно, ей это не удалось, и в зале захохотали. И этот хохот сразил ее наповал. Она вдруг остановилась, как вкопанная, посреди сцены, громко икнула и ее вырвало. Раздался свист, и Денверу ничего не оставалось, как подняться на сцену, подхватить ее под мышки и утащить за кулисы. Тампон кое-как счистил с Элейн блевотину и надел на нее платье. Ему было немного противно и немного стыдно, особенно когда он волок ее к машине, прислонял к капоту и вез обратно в гостиницу. Он спокойно обдумал случившееся и в конце концов решил, что напрасно все это затеял и надо бы ему ехать в Мексику одному.

— Я не мог терпеть дольше.

Он отнес се наверх в номер и положил на кровать. Он стащил с нее платье, трусики и чулки и попытался опять привести ее в чувство, но не сумел. Тогда он пошел в ванную и принял душ, чтобы смыть с себя запах рвоты. Выйдя из ванной, он в последний раз попытался растормошить ее, решив, что, может, ее нужно хорошенько трахнуть. Но она не возбудилась. Зато он сам возбудился и подумал, что заслуживает хорошего траха на прощанье. Должен же он получить компенсацию за то, что приволок ее в гостиницу. Да, черт побери, оставь он ее в баре, любой паршивый мексикашка в этом чертовом Мехикали счел бы своим долгом отделать ее где-нибудь на заднем дворе. Он снова дал ей пощечину — несильную, но ощутимую. Она не шевельнулась. Он ущипнул ее за грудь. Никакой реакции. Тогда он прекратил обхаживать ее и занялся собой. Алкоголь и секс. Полный разврат! А почему бы ему не поразвратничать с ней?

— Бедняжка… Чувствительный ты у меня, — промурлыкала она. — Обещай, что это не повторится.

Он еще больше возбудился от самой этой мысли и от необычности предвкушаемого ощущения — ведь он никогда еще не проделывал ни с кем ничего подобного! И он яростно стал дрочить и наконец изверг струю семени прямо ей на грудь. Он с любопытством наблюдал, как сперма стекает между ее грудей. Ну, подумал он, ты теперь чемпионка мира по сексу. Он оставил на столе пятьдесят долларов — ей хватит, чтобы добраться до дому, — и покинул ее навсегда.

Грендель закрыл глаза и попытался не вспоминать о сломанных деревьях и разорванных телах, старался забыть об отвратительном шуме, неотделимом от мягкотелых, о златовласой женщине, которую он убил бы, если бы не вмешательство старого дурака Хродгара.

3 Ночьные рейдеры

Грендель так и не дал матери требуемого обещания. И не раз еще вернулся к Хеороту. Слишком глубока была его ненависть, чтобы усмирить ее одной ночью ужаса и опустошения. Снова и снова приходил он к данам, чтобы предотвратить шум, не допустить повторения той жуткой ночи. «Они замолчат навсегда! — твердо решил Грендель. — Хватит, повеселились». Зима сжимала землю, сковывала ее морозной коркой, и ужас объял сердца обитателей побережья. Дар Хродгара подданным, его торжественный зал, превратился в символ смертного страха. Но Грендель не ограничился посещениями Хеорота, он рыскал по лесам и болотам, по фермам и хуторам, не упуская никого из встреченных на пути.

И слово понеслось над страною, в песнях скальдов, в разговорах путешественников, купцов, в сплетнях соседей. Слово об ужасе, нависшем над королевством Хродгара.

Однажды морозным утром, когда ночной холод еще не уступил землю солнцу, король лежал с королевой на мягком матрасе из соломы, обтянутой шерстяной тканью и оленьими шкурами. Хродгар открыл глаза, пытаясь сообразить, проснулся ли он, но тут заметил возникшего подле ложа Унферта.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

— Государь! — просипел советник еле слышно, чтобы не обеспокоить королеву. — Государь, это случилось снова.

Непосредственность, открытость, бесхитростность — называйте как хотите эту невинную простоту, которую обычно хотят увидеть в детях — и видят! — не думая, так это или нет. Естественно, никому не придет в голову предположить, что ребенок, такая кроха, обладает сухим расчетливо-трезвым рассудком или может использовать в своих далеко идущих планах детей и взрослых так же, как карточный игрок подсчитывает в уме очки, загадывает будущие ходы, скидывает лишние карты, берет взятки, перебивает козыри, блефует. В особенности, вряд ли кто может подумать, что на такое способна маленькая девочка.

Хродгар сжал веки, чтобы ускользнуть в теплый солнечный край снов, где нет никаких монстров, но когда он снова открыл глаза, Унферт все так же нависал над ложем. Король осторожно, чтобы не разбудить Вальхтеов, встал, оделся и махнул Унферту рукой, приказывая следовать за ним в Хеорот. Они остановились перед новыми дверьми, вдвое толще прежних, разрушенных Гренделем. Новые двери были укреплены железными полосами. Тут же находились Вульфгар и несколько танов.

А она была способна и знала об этом, и еще знала, что она симпатичная, прелестная и что ее прелесть — эти золотые кудряшки, яркие голубые глазки и остренький носик — взрослые воспринимают как несомненный признак ее невинности, и она пользовалась этим тоже, как карточный игрок пользуется джокером. По-своему, конечно, это все было очень невинно: она ведь просто играла, как другие дети играют в куклы или кубики, но играла в игры, в которые ее научили играть и в которые играли те, с кем она жила. В конце концов, она же была приемной дочерью, и ей пришлось учиться искусству завоевывать внимание и любовь в семье, соревнуясь со своим сводным братом, когда тот появился на свет. Но даже и до его рождения она усвоила, до какой степени можно испытывать небезграничное терпение отчима, и как можно воспользоваться его благодушием, и в каких пределах можно на него положиться. Это было похоже на игру. Но это была вовсе не игра, совсем не игра. В мире для нее не было ничего серьезнее отчаянных попыток удержаться в этой семье, прижиться в ней и никогда больше не возвращаться в школу, где она провела так много долгих и унылых лет. Интернат? Школа? Да нет — сиротский приют! Но как бы там его ни называли, она ни за что туда не вернется, ни за что не согласится, а ведь сколько раз уж ей предлагали!

— Сколько в этот раз? — спросил Хродгар.

Так что она выучила правила этой игры, правила жизни, правила игры в жизнь. И ей уже было трудно провести границу между игрой и жизнью. Начала она с того, что без зазрения совести пользовалась своим братом. И поразительно, как это мать и отчим не постигли ее тонкой стратегии. Ну, в самом деле, что интересного в младенце? Он только и знает, что спит, или ест, или делает в пеленки, или лопочет что-то по-своему. Иногда срыгивает. Не очень-то большое разнообразие. Но Мерри быстро поняла, что, напевая малютке-братцу, она может завоевать любовь отчима и даже растрогать родную мать. И она сидела и, пока мама кормила Лайона, отсчитывала долгие тягостные минуты, чтобы получить сомнительное удовольствие подержать его потом немного на руках и легонько похлопать по спинке, чтобы он срыгнул. Ей было наплевать на его здоровье, вообще на него самого, но ей было вовсе не наплевать на одобрительные улыбки и конфеты, которыми ее вознаграждали за эту нехитрую заботу о брате.

Унферт вздохнул, мороз превратил его выдох туманное облако.

— Даже не могу точно сказать. В клочья разорвал. Человек пять, а то и десять. Свадьба дочери Никвеста.

А потом, по мере взросления Лайона, она обнаружила, что и в самом деле он ей нравится, что она его даже любит, потому что ей всегда было с кем поболтать — он был для нее самым близким приятелем. А позднее и он стал болтать с ней, они играли вместе, причем даже когда за ними не наблюдал кто-то, кто мог бы сказать: мол, вот как они хорошо ладят, что всегда вызывало улыбку Элейн. Или конфетку, протянутую Гарри Новотным, мужем Элейн, отчимом Мерри.

— Зачастил он в последнее время, — Хродгар озабоченно почесал бороду. — Полюбился ему Хеорот, нет бы по болотам бродить…

Хродгар покосился на красное пятно, виднеющееся из-под двери.

Эти конфетки были куда слаще, чем полагали их изготовители. Они были зримым свидетельством ее побед, призом за блестяще сыгранную партию. Она много раз видела, как в питомнике отчим просовывает в клетки животным кусочки сахара, или печеньице, или кусочки мяса — точно так же, как ей, и даже если он не замечал сходства, она-то уж замечала! Мерри все прекрасно понимала. Возможно, если бы ее юный ум был более совершенным и изощренным, она могла бы додуматься и до такого малоприятного вопроса: а кто, собственно, дрессировщик и кого в этом доме дрессируют?

— А дверь даже не тронул. — Король сердито ударил кулаком по дверному полотну.

— Да, — подтвердил Унферт и указал рукой вверх. — Через дымоход влез и вылез.

Хродгар посмотрел на крышу. От дымоходного отверстия по соломе вела к карнизу к ровавая тропа, тянувшаяся далее по белому снегу и исчезающая в тумане.

Отчасти она даже завидовала животным. По крайней мере, их место в жизни было вполне определенным. Их участь была далеко не из приятных, а уж если говорить по правде, то просто ужасной, и она изо всех сил старалась избежать подобной участи, не давая повода видеть сходство между собой и этими животными, подавляя всякое сочувствие к ним.

Хродгар вздохнул, выпуская облако пара, и протер поблекшие глаза.

Кошки, мышки, кролики, собаки, львы (в доме было два льва), обезьянки — да это же, кажется, просто рай для ребенка. Но для Мерри обитатели домашних клеток и загонов были только неотъемлемой частью бизнеса ее отчима и потому интересовали ее не более, чем окорока в холодильнике мясника интересуют мясницких детей. Правда, мясо у Гарри Новотного было живым — в чем и заключалось единственное, хотя и очень незначительное, различие.

— В молодости я победил дракона в Северных болотах, — промолвил он, и Унферт услышал в его голосе печаль. — Но теперь я старик. Слишком стар и дряхл для такого демона. Нам нужен молодой герой. Могучий, лихой, отважный и хитроумный…

— Хотел бы я, чтобы у тебя был сын, государь, — сказал Вульфгар, отступая на шаг от двери, оттесняемый растущим красным пятном. Сапоги его заскрипели кожей и снегом под подошвами.

Конечно, он все рассказывал без утайки, но она ему не верила — так новичок-картежник не верит опытному партнеру, когда тот божится, что готов поставить на банк все свое состояние. «Все эти разговоры о любви к животным, — говорил он, — просто чушь.

Хродгар скептически посмотрел на него.

Это для газет. Для публики. Из-за любви к животным можно лишиться последней рубашки. А я бью животных. Бью для их же пользы». Он вспоминал, как учил кошку ползти по веревке и перепрыгивать через шесть мышей, появлявшихся у противоположного конца веревки, и не трогать их. Он рассказывал об этом Элейн, но при разговоре присутствовала Мерри и все слышала. «Кошка научилась ходить по веревке. Это довольно просто. Я посадил кошку на палку и положил на другую палку корм. И чтобы добраться до корма, ей надо было осторожно двигаться по веревке к другой палке. Первая кошка испугалась. И умерла с голоду. А вторая научилась-таки ползти по веревке. Тогда я добавил мышей. Кошки всегда едят мышей. Я израсходовал, наверное, сотню мышей. Как же я лупил эту кошку! Господи, у меня рука устала бить эту дуру. А она все продолжала душить мышей. Ведь это в природе кошки. Но вот я наконец понял, что надо делать. Я затолкал кошке в глотку марлю. И она теперь не могла ничего проглотить. Она с трудом могла дышать. Но все же дышала. И тогда она просто стала перепрыгивать через мышей. Сначала через одну, потом через двух, через трех. Отличный получился номер. Но у него не было конца. Тогда знаешь, что я сделал?»

— Желанием кубок не наполнишь, Вульфгар.

— Что? — спросила Элейн.

Король обратился к собравшейся толпе.

— Я научил мышек заходить в маленькие коробочки. Они выпрыгивали с парашютиками из этих коробочек на землю, а оркестр исполнял патриотические песни. Но только мышки, которые выпрыгивали с парашютиками, были другими мышками — не теми, кто заходил в коробочки. У меня были дубликаты коробочек. Но какая разница, ведь все мыши похожи!

— Сложите костер. За конюшнями — сухое топливо. Устройте мертвым огненное погребение. И закройте Хеорот, забейте двери и окна. Указ короля: никаких больше песен, праздников, веселья. — Он отвернулся и, уходя, пробормотал себе под нос: — Это место пропиталось духом смерти.

— А как же ты научил мышей прыгать с парашютом? — спросила Элейн.

Унферт и Вульфгар последовали за ним.

— Научил? У коробочек открывалось дно, и они просто вываливались. И парашюты раскрывались. Иногда они не раскрывались, ну и что — это ведь только мыши какие-то! Но чаще они все-таки раскрывались. Вот теперь номер получился на славу. Я зарабатывал на жизнь этим номером года три или четыре. Мы изъездили всю Европу.

— Барды поют о сраме Хеорота, — продолжил король все так же тихо, глядя себе под ноги. — От Срединного моря до Ледяных земель. Коровы больше не телятся, поля не плодоносят, даже рыба бежит от наших сетей, зная, что мы прокляты. Я объявлю, что тот, кто освободит нас от Гренделя, получит половину золота из казны королевства.