– Тогда перестаньте тратить попусту мое время! «Три-Эн» инициирована, хотите вы этого или нет! Если вы не пошевелитесь – нашему владычеству на Земле придет конец! Найдите всех, кто причастен к запуску «Три-Эн», и уничтожьте!
— Не! Как ни крути, по сравнению с Ельциным Путин красавец, — ни с того ни с сего, но уверенно, со знанием дела встрял Олигарх. — Такой подъем! Страну от развала сохранил!.. Не спеша, постепенно, без рывков, потрясений…
– Но я…
— Поэтично до тошноты, — прервал я политический экстаз Олигарха. — Ты-то чего, Олег, так радуешься? Может, ты в доле с этими пацанами? Тебе с трубы тоже капает?
— Слышь, абсорбент, тьфу, Олигарх, — свесился со шконки Серега. — Иди на продол, мусоров агитируй за успехи и достижения, может, на суде зачтется. Надоела вся ваша политика. Новости по десять раз на дню смотрим… Поскорей бы уж Кубок УЕФА, хоть какая-то радость. Ты вчера ночью «Мисс-Dim» смотрел?
Видеопризрак Адуи растаял.
– С-с-саш-ши-хосс ушш-фотт-сса-а… – проговорил вслух Арот с философской кротостью, что в переводе на земные языки означало: «Чтоб ты сдох!» Он никогда не питал к Главному манипулятору каких-либо дружеских чувств и всегда ему завидовал, так как считал себя по рождению, образованию и положению не ниже, чем выскочка из клана Ди-Ж. Однако вынужден был подчиняться и раболепно гнуть перед ним спину, в надежде, что когда-нибудь они поменяются ролями.
— Нет, я заснул, — съехал с темы Олег.
Взяв со столика, плавающего в воздухе у дивана, бокал с мерцающей синеватой жидкостью, Арот в три глотка осушил его и некоторое время просидел в одной позе со сведенными к носу глазами. Очнулся, тонкими безволосыми пальчиками отправил в рот ломтик муравейной струганины, пососал и одним движением пальца соорудил вокруг головы сферу мысленного общения-оперирования с Общим Компьютером Экзократора. Получив исчерпывающую информацию обо всем, что происходило на Земле, он снова включил консорт-линию связи.
— Ты такое пропустил! — закатил глаза Серега.
На этот раз поиск абонента потребовал больше времени, так как абонентом этим был жрец Тивел, глава Криптосистемы Геократора, который всем своим поведением давал понять Превышнему, что подчиняется ему лишь по традиции.
— Красавицы? — облизнулся Олигарх.
Пора менять, подумал Арот без особого раздражения, как о чем-то давно решенном. Геократором должен руководить более гибкий и послушный Кондуктор. Облизав пальцы, Арот решил не включать программу виртуального преобразования, меняющую его облик для внешних корреспондентов.
— По тебе, наверное, красавицы, а по мне так — кладбище размыло, — беззлобно хохотнул Серега.
Перед ним проявилась зыбкая фигура Тивела в красно-коричневых одеждах. Лицо жреца было бесстрастным, лишь в глубине черных глаз пряталась саркастическая искорка. Увидев главу Экзократора в естественном обличье, он не удивился, только по синеватым губам жреца скользнула непонятная усмешка.
– Приветствую Превышнего. Как ваше здоровье?
— Нашелся ценитель, — зарычало задетое самолюбие. — За дорожку кокса в туалете «Дягилева»…
— Да там в вип-ложе туалет лучше, чем у тебя спальня… Зеркала, кожаный диван, столик… Жалко, что сгорело.
– Прекрасно, – сухо сказал Арот на своем языке. – Доложите обстановку в русском регионе.
— Не переживай, — зазубоскалил Олигарх. — В Москве еще до хрена сортиров. Сутки спустя Олега потряхивало в предвкушении выпивки, Серегу в предвкушении Кубка УЕФА. До первого и до второго оставался всего лишь день.
– Все под контролем, Превышний, – перешел Тивел с английского на лемурийский.
— Вань, загороди, пожалуйста, тормоза, — подстраховался Олег, намереваясь спустить воздух из созревающей браги.
– Конкретнее, дражайший Кондуктор.
Но стоило мне, опершись локтем на верхнюю шконку, загородить глазок, как снаружи раздалось лязганье замков, и тормоза резко распахнулись, предъявив к обозрению несколько тревожных рыл.
– Мой агент добился прекращения утечки информации, ситуация в русском регионе стабилизируется.
— Все выходят, — скомандовал дежурный майор. Мы молча проследовали в бокс.
– Вы ошибаетесь, Кондуктор.
— Что случилось, братуха? — только и успел бросить конвойному Серега.
— Не догадываешься? — хмыкнул тот, запирая за нами стакан.
– Что? – удивленно поднял серебристые брови Тивел. – Я ошибаюсь?! Я правильно вас понял, Превышний?
— Раскидают хату, как пить дать, — затосковал Серега.
– Ваши агенты докладывают вам не все.
Олег обмяк на холодную батарею и, не обращая внимания на Сергеича, закурил. Каждый про себя прощался с коллективом, сожалея о допущенной глупости. Да еще какой! Цена расставания с почти родными соседями и свидания с клопами и крысами равнялась стакану сладковатой жижи пивной крепости.
– Этого не может быть!
— Я загружусь! — Олег судорожно погасил сигарету.
— Подожди ты, Вася! — раздраженно бросил Серега. — Там голимый квас. Скажем, что на окрошку поставили. Он не успел перебродить. Нет градуса — нет базара.
– Магистр Махаевски – так зовут вашего агента? – ошибается в оценке ситуации в России. Это чревато негативными последствиями. Если он будет продолжать действовать слишком прямо, его ликвидируют.
— Есть градус! — Олег покаянно покачал головой. — Отхлебнул с утра сегодня. Градусов пять всяко набежало.
Словно в набат, Олег по нарастающей застучал кулаком по стальному корпусу двери.
– Едва ли это кому-нибудь удастся сделать, – скривил губы Тивел.
— Чего надо? — неожиданно быстро отозвалось с продола.
– Он излишне самонадеян и ограничен. Зачем он пытался нейтрализовать князя Русского ордена, вместо того чтобы подчинить его пси-энергетически?
— Я хочу сделать заявление! — уверенно и громко отчеканил Олигарх.
– Что значит – пытался? Он его убрал… Князь мешал ему…
— Я тоже! — спохватился Жура. — Сколько можно ждать, старшой? Выведи на дальняк!
Снаружи неразборчиво буркнуло, и раздалась ленивая поступь удаляющихся шагов.
– Князь жив, и теперь вся ваша агентура в России находится под угрозой ликвидации. РуНО – не обычный орден, его деятельность контролируется Русской Вечевой Службой.
— Олег, никогда не надо спешить с чистосердечным! — укоризненно досадовал на Олигарха Сергеич.
— Интересно, почему так долго? — пожал плечами Жура.
Тивел вспыхнул, но секундой позже овладел собой.
— Протокол, наверное, составляют. — Олег вновь закурил. — Теперь точно разъедемся.
Минут через пять нас вывели. На столе в смотровой, куда примыкали боксы, мы ожидали увидеть конфискат. Но стол был пуст. Как ни в чем ни бывало, нас завели в камеру. Нетронутые бутылки лежали под матрасом, зато на стене под оргстеклом красовались новые «Правила содержания в следственном изоляторе обвиняемых, подозреваемых и осужденных». На полу белели свежие горки цементной пыли: чтобы закрепить оргстекло вертухаям пришлось сверлить в стене дырки.
– Русский орден нам не помеха. В его ряды внедрены наши агенты…
Олег счастливо обнимал баклажки, крутил крышки, наслаждаясь шипящей музыкой брожения. Такая ерунда, как слить немедленно брагу в парашу, больше в голову никому не приходила.
— У нас в Ленинграде еще в восьмидесятых случилась история. Ночью ехали менты, увидели в канаве пьяного. «Ну, — говорят, — угрелся ты, мужик, на пятнашку». А он им в ответ: «Вряд ли, наверное, вышку дадут, я же двоих завалил». Пробили. Оказалось, за ним действительно два трупа. Поэтому никогда не надо спешить с чистосердечным, — назидательно подытожил Сергеич.
– Вы ошибаетесь, Стратег. Нельзя недооценивать противника, искушенного в выживании. ВВС – древнейшая система самосохранения русского Рода, с ней не справились даже наши предки. Ее адепты-волхвы – сильные операторы реальности.
Вряд ли кто еще на тюрьме так радовался новым правилам содержания, как мы, словно новоселью в кругу своих.
На вечерней проверке отличился Серега.
– Волхвы уже давно не контролируют информационное поле и социум России. В скором времени мы их окончательно раздавим.
— Добрый вечер! — как всегда в сурово-серьезном образе, майор давил бровями переносицу.
— Вы какой-то загадочный, товарищ майор. Будете чем-то удивлять? — полушепотом выдал Жура.
– Очевидно, у нас разные источники информации о состоянии дел в России. По моим данным, речь идет о возрождении национального самосознания русских. А это означает, что территория России снова начинает выпадать из-под контроля.
— Я? — замялся вертухай, не зная, как реагировать. — Нет!
— Завтра Кубок УЕФА. Зенита ждем! — Серега продолжал грузить майора. — Аж подколбашивает, словно после двух кубов.
– Мои сведения говорят о другом.
В конец обалдевший вертухай пулей выскочил из хаты.
Брагу распечатали в субботу после отбоя. Даже процеженная через марлечку жидкость оставалась густой и мутной. Склизкая сладость выдавала незрелость браги, но выдерживать ее дальше слишком рискованно. Получилось по кружке на брата. Я отхлебнул. В растяжку пить было противно, пойло отличалось тошнотворной приторностью, по консистенции напоминало кисель. Опрокинул залпом. Жижа неспешно скользнула по пищеводу, заполнив желудок распирающей тяжестью, которая тут же тисками сдавила виски. То был хмель, сладко всколыхнувший ностальгию. В памяти забрезжила воля, какой я ее оставил полтора года назад. Многое, наверное, поменялось, но не для меня. Все представилось явственно, ярко и больно. А вокруг себя я видел только тюрьму. Стало невыносимо душно. Холодно и душно. Стена, решетка, стена, — как же здесь тесно! Я впервые взглянул на тюрьму свежим взглядом слабого градуса. Обстановка показалась непривычной, а от этого грустной и жутковатой. Захотелось нажраться до беспамятства, забыться, заснуть и назавтра проснуться дома…
– Проанализируйте все аспекты этого процесса. Боюсь, мы на пороге большой войны.
В этот раз на прогулку нас вывели вдвоем с Сергеичем. Олег, облачившись в свежий трикотаж с миланских подиумов, остался ждать адвоката. А Жура, пробурчав что-то невнятное на кумаринское «Сереня, пошли гулять!», сопровожденное молотообразным похлопыванием по не вмещающейся на шконке спине, посапывая перевернулся на другой бок.
Взгляд Тивела изменился, стал властным и жестким. Его можно было упрекнуть в самолюбии и пренебрежении мнением собеседника, но не в отсутствии ума и инстинкта самосохранения.
— Сергеич, а давай сделаем с тобой интервью, — шепнул я Кумарину во дворике, опасаясь невидимых глазу микрофонов.
Сосед сбился с неспешной трусцы, перейдя на задумчивый шаг.
– Вы полагаете… процесс … запущен?
— Почему нет, — прищурился он. — Но ведь как только оно выйдет, нас тут же раскидают.
— Сделаем наоборот, — улыбнулся я. Сергеич молча кивнул ожидая продолжения.
– Несомненно. В России сработал инициатор «Три-Эн». Отзовите своего алчного пса, он только навредит общему делу. Действовать надо тоньше, не силовыми методами, а через первый и второй приоритеты управления. Только так мы сможем управлять в с е й Россией, а не только верхушкой ее власти. Силовые методы на уровне шестого и пятого приоритетов только заставят противника сплотить ряды. Необходимо явное и неявное, прямое и косвенное оболванивание масс, переход к бесструктурному управлению, основанному на ложном миропонимании. Наши эксперты две тысячи лет готовят методологические установки перехвата власти в России, а вы хотите справиться с этой задачей за несколько дней.
— Как только разъедемся, а это рано или поздно случится, запустим уже готовое интервью.
— Давай, — в глазах Кумарина блеснул огонек азарта. — Только кто возьмется публиковать наши откровения?
– Это не так, Превышний. Мои агенты решают неотложные оперативные задачи в рамках общей концепции.
— За такую сенсацию должны ухватиться, — с явным сомнением в голосе протянул я.
– Отзовите магистра Махаевски, он увлекся личными делами, что вредит главному. Разница между вектором целей и вектором текущего состояния слишком велика для такой деликатной миссии, как ликвидация источника утечки информации на чужой территории. Я все сказал.
— На худой конец опубликует твой друг — Константинов, какой-никакой вариант.
— Да, — согласился Кумарин.
Арот выключил канал связи и снова взялся за ломтик наркотической струганины, позволяющей испытывать кайф от безмыслия.
— Владимир Сергеич, тогда за сегодня попробуем все сделать, чтобы я завтра, пока опера не прочухали, передал текст адвокату.
И по возвращению в камеру я скоро накидал вопросы, давно засевшие в голове, на одном дыхании набросав следующее предисловие:
«Единственный раз в жизни я брал интервью у академика В. Л. Янина по дискуссионным вопросам истории Древней Руси. Для меня, студента-историка, это было не просто редакционное задание, а маленькое научное расследование и дань уважения мэтру отечественной археологии. Не думал, что придется вернуться к этому жанру при столь непростых обстоятельствах, диктующих повестку дня. Мой собеседник — сокамерник Владимир Сергеевич Барсуков.
В свою очередь Тивел, сидя перед опустевшим экраном монитора связи, взял с подноса, висящего перед ним в воздухе, бокал темно-рубиновой жидкости, рассеянно отхлебнул, вздрогнул – организм отреагировал на удар наркотизированной сомы вспышкой жгучего наслаждения, и вызвал посланца. Через несколько секунд на экране возник текст ответа:
ИЗ-99/1 — пристанище для немногих избранных. Зэков здесь не больше ста, все особо опасные, федерального значения. Нас держат по году—полтора—два в бетонном саркофаге, забирая здоровье, вытравливая жизнь. Нас, не осужденных, а значит, невиновных, сравняли в правах с кротами, отняв солнечный свет, отняв и воздух, заменив его вонью курева и параши.
«Я весь внимание, повелитель».
Это интервью — часть нашей жизни, борьбы и победы над теми решившими, что заткнули нам рты, что обезличили до беззубых жалоб, что смогли привить одержимый восторг зачеркнутых на самодельном календаре пережитых суток.
Наша четырехместная хата на особом счету, обложенная со всех сторон тюремной пустотой: камеры справа—слева—снизу зачищены от пассажиров и опечатаны. Потолок упирается в прогулочный дворик, из которого когда-то сбежал Солонник. Личный обыск — в среднем четыре раза на дню. От шнифта (глазок. — Примеч. авт.) не отходят цирики, за решкой торчит черная пластмассовая коробочка — какое-то достижение радиоэлектроники. Сомнений нет, что хата пишется, но на расшифровку пленки операм потребуется пара дней, а значит, есть время скинуть интервью, пока о нем не стало известно ментам, которые не преминут изъять его при очередном шмоне».
– Магистр, возвращайтесь.
— С чего начнем… — размышлял я, перебирая вопросы. — Давай с этого. «Вы ждали ареста?»
Пауза. Текст на экране сменился:
— Да, я знал, что будут арестовывать. — Сергеич отхлебнул кофе и продолжил. — Звонки раздавались со всех сторон. Компетентные органы рыли землю в поисках компромата, особо не выбирая ни методов, ни средств. Всех подозреваемых в рейдерстве по Питеру ломали на показания против меня. Однако единственный, кто пошел на так называемое «сотрудничество» за инсулин, пайку и «смягчение наказания» — Бадри Шенгелия, известный, как главный рейдер в Санкт-Петербурге и лидер грузинской ОПГ, на основании оговора которого я был арестован. Параллельно в СМИ была развязана планомерная кампания по дискредитации моего имени. Я то и дело склонялся в статьях типа «Задержан предпоследний рейдер» и т. п. Порой доходило до абсурда. Так, в июле 2007 года в «Тайном советнике» вышел материал о том, что я подарил Новодевичьему монастырю картину «Тайная вечеря», приобретенную мною на «Сотбис». На следующий день к настоятельнице пришел полковник милиции Г.Н. Закаров, потребовав выдать ему «ворованную» картину, которую Кумарин якобы спрятал в монастыре. Матушка София внимательно его выслушала и послала с миром, проводив словами: «Вы же больной, я за вас молиться буду». Так и ушел полковник не солоно хлебавши.
— Прямо-таки реквизиция церковных ценностей в духе Ленина—Троцкого, — усмехнулся я, записав реплику вопросом. Беседа начинала идти в разрез сценария, расширяя рамки кондового интервью до живого разговора.
«Доведу дело до конца и вернусь».
— Какое время, такие и песни, — лукаво прищурился Сергеич. — При обыске у меня изъяли все иконы, и я не удивлюсь, когда они начнут всплывать в антикварных лавках и на аукционах. Гнусное, беспринципное мародерство.
— На весь мир прогремело ваше задержание, по размаху больше похожее на войсковую операцию. А что было на самом деле? — Я снова пошел по тексту заготовки.
– Вами заинтересовалась служба безопасности ВВС. Оставьте решение задачи магистру Етанову и возвращайтесь.
— Слава богу, обошлось без артподготовки, — поморщившись вздохнул Кумарин.
«Етанов не в состоянии самостоятельно решить эту проблему. Его так называемые профессионалки, которыми он меня одарил, далеки от кондиций. Все свидетели по делу Федорова у меня в руках, осталось только убрать команду СОС. На это мне понадобятся от силы два дня».
— Операция началась 22 августа около четырех часов по полудни. К дому подъехало несколько армейских грузовиков, из которых высыпался спецназ, замкнув территорию в плотное кольцо. Ребята, похоже, действительно готовились к войне: каски, бронежилеты, пулеметы, гранатометы. Наверное, ждали, что встретят танками. А встретили несколько узбеков-гастарбайтеров с соседней стройки и я, однорукий, в трусах и тапочках. Узбекам, понятно, досталось, а меня спасли инвалидность и обескураживающий вид. Затем под прикрытием авиации двинулись в город. На въезде в Питер колонну остановили гаишники, видимо, перепугались, что террористы собрались штурмовать северную столицу. Изолятор временного содержания, в который меня поместили, полностью разгрузили от заключенных и заменили вертухаев на московских спецназовцев. Через день Петроградский суд, принявший решение об аресте. От судебного парадного подъезда автозак, якобы со мной, с полным сопровождением уехал пустым. А меня черным ходом во дворе загрузили в другую машину и с неприметным эскортом повезли на военный аэродром под Пушкином. Оттуда двумя самолетами в Москву. Начальники со мной и докладом на ЯК-42, а командос — следом на военном транспортнике. В первопрестольной у трапа меня погрузили в броневик «Тигр» с автоматчиками «Зубра», и по перекрытой встречной полосе под вой сирен охранки прямиком в «Матросскую тишину».
— К чему понадобилось столько шума?
– Нет смысла тратить время на ликвидацию команды СОС, это ничего не решает.
— Чистая показуха. Моя дача находится между Санкт-Петербургом и Хельсинки, и если бы у московской группы захвата размагнитилась стрелка на компасе, то операция могла завершиться оккупацией столицы Финляндии. Сил бы хватило. До моего этапирования в Москву в городе были арестованы все «неблагонадежные элементы», которые, по мнению столичных прокуроров, могли бы меня «отбить». И это с учетом того, что до задержания я практически жил в прокуратуре, бывал там ежедневно, иногда раза по три на дню. Помогал вызволять похищенных детей. Кроме того, накануне меня уже допрашивал по рейдерству московский следователь Демидов — пьяный, в жеваном костюме с неоторванным фирменным ярлычком на рукаве пиджака. Так что явился бы я на допрос по первому требованию, не испугался бы даже милицейского перегара.
— Перефразируя классика, можно воскликнуть: «Чайка, конечно, герой, но зачем же стулья ломать?»
— Во-первых, для разнузданной истерики Генпрокурора по факту поимки «ночного губернатора» нужны были предварительные спецэффекты. Во-вторых, задержание было организовано за две недели до образования Следственного комитета при прокуратуре и я имею все основания полагать, что основной задачей этой спецоперации была попытка дискредитации его будущего председателя. Во время обыска следователь, не стесняясь моего присутствия, сказал оперативнику: «Надо найти телефон, с которого он звонит Бастрыкину». Я не знаю, нашли — не нашли, подкинули — не подкинули, ясно одно — искали компромат на Бастрыкина, а нашли пару бронзовых лошадей.
«Позвольте мне выбирать противника самому, повелитель. Команда СОС слишком часто стала переходить нам дорогу. Она будет уничтожена!»
— Кстати, о лошадях. Чайка, помнится, заявил, что «Эрмитаж отдыхает».
– Личные мотивы только мешают делу, магистр. К тому же вы можете столкнуться с более мощным противником.
— Я допускаю, что наш Генеральный прокурор в Эрмитаже никогда не был, и кроме как с курганским краеведческим музеем ему больше и сравнивать не с чем. Во время обысков со стороны следствия присутствовал эксперт, который подтвердил, что ни один экспонат не представляет музейной ценности.
«С витязями, что ли? Буду очень рад. Давно не встречал серьезных конкурентов».
— Чайка родом из Кургана? — позволил себе я небольшое отступление.
— Оттуда.
– Но вы не знаете их возможностей!
— Вы уже сталкивались с отечественной пеницитарной системой, что изменилось сейчас? — вернулся я к тексту.
— Мне довелось сидеть на стыке эпох: 85-й год — приход Горбачева, 91-й — Ельцина и вот теперь вновь на стыке: прощание с Путиным — избрание Медведева. Я провел два года, начиная с 90-го, во внутренней тюрьме тогда еще КГБ и тогда еще Ленинграда. Кстати, хорошо помню, как 17 марта 91-го голосовал из тюрьмы за переименование города в Санкт-Петербург. Все развлечения — газета «Правда» и несмолкаемый партийный официоз из встроенной в двери радиоточки, которую, чтобы не сойти с ума, приходилось затыкать мокрой намыленной бумагой. Сейчас же и телевизор, и пресса по подписке. Однако на этом все отличия нашего изолятора от прежних СИЗО, пожалуй, и заканчиваются. Почти двадцать лет назад закрывали меня скромно. Каких-то две-три гневных статьи в газетах о нарушителе советской законности. А нынче сколько внимания… и соответственно — плоды популярности: почетная нижняя шконка, нарезанный сыр и освобождение от уборки камеры, — рассмеялся Сергеич, и тут же сверху вынырнула заспанная физиономия Журы. — Не спится, молдован. Может, тебе врезать?
«Абсолютно не важно, каковы возможности противника, повелитель. Восторг тела во время схватки сильнее всяких предупреждений об опасности! Сильнее любого наркотика! Но еще не родился на Земле мастер, достойный меня. Я преподам их хваленым витязям хороший урок и вернусь».
— Тебе лишь бы врезать, — проворчал Серега, позевывая оглядывая хату. — А где наша лысая красавица? Забрали. Скучно с вами.
– Вы делаете большую ошибку, магистр.
— Почему вас отвезли в Москву, поместив в самый закрытый изолятор 99/1? — продолжил я.
«Посмотрим, повелитель».
— Это федеральная тюрьма номер один, самый жесткий и замороженный централ в стране, исключающий какую-либо связь с волей, кроме как через адвоката, которому зачастую и подолгу может быть закрыт доступ к подзащитному. Подобная изоляция могла быть оправдана в советские годы, когда адвокат появлялся только на стадии закрытия уголовного дела. Сегодня она может быть только ширмой, прикрывающей беспредел. Иными словами, здесь созданы все условия для физического и психического воздействия, организации пресса и инсценировки суицида. Человек, попав в 99/1, оказывается в безграничной власти администрации и следствия, что невозможно в других тюрьмах.
Тивел выключил систему связи и снова взялся за бокал, размышляя над словами магистра: «это сильнее любого наркотика…» Что хотел сказать этот самолюбивый потомок побочной линии жрецов-левитов? Зачем ему понадобилось будить «русского медведя» в его собственной берлоге? Может быть, Махаевски, сам того не ведая, и является спусковым механизмом системы включения «Три-Эн»? Как ключ для снятия блокировки в ядерной бомбе?.. Но в таком случае Превышний прав, магистр сам копает себе яму!
— Сергеич, давай теперь один вопрос по здоровью.
Тивел допил жидкость в бокале… и забыл, о чем думал. Его дух улетел в страну блаженства и наслаждения, где не было места трезвым мыслям.
— Давай по здоровью, — слегка кивнул Кумарин.
— Вы являетесь инвалидом первой группы и нуждаетесь в амбулаторном лечении, которое по закону должен обеспечивать ФСИН. Какая медицинская помощь вам оказывается в изоляторе?
— В этих стенах меня убеждают в двух истинах: все болезни от нервов и лучшее лекарство — это совет. Так что если у вас отказывает почка (она у меня одна) или парализует рукиноги (рука тоже одна), — Владимир Сергеич усмехнулся, — рецепт один: «Не нервничайте!» Необходимые мне таблетки я смог получить лишь через полтора месяца после заключения под стражу, и почти год следствие не пускает ко мне врача. Под запретом даже витамины для глаз. Зато заботятся о моем питании, скрупулезно высчитывая среднесуточную норму для поддержания жизни: разрешены к передаче аж четыре с половиной килограмма вареного мяса или три килограмма рыбы в месяц, иные продукты животного происхождения мне запрещены.
Тарасов
— Согласно Российской Конституции, любой человек считается невиновным, пока его вина не будет доказана вступившим в законную силу приговором суда. Как вы оцениваете заявление Чайки, оголтело обозвавшего вас бандитом?
31 декабря
— Это публичное и демонстративное попрание Основного закона государства лицом, призванным стоять на страже соблюдения законности. Во-первых, истерика господина Чайки должна была хоть как-то оправдать военные действия, развязанные им против меня в Ленинградской области. Во-вторых, стал бы генпрокурор оглядываться на Конституцию в конкурентной борьбе со своим заместителем Бастрыкиным. В-третьих, Чайка попросту расписался в своей профессиональной импотенции, с избытком компенсируемой подлостью, цинизмом и уверенностью в безнаказанности.
— А как быть с почетным званием «лидера тамбовского сообщества»?
Времени на базовую экипировку у группы не было, и бойцы прибыли к пункту сбора – на дачу воеводы Николая, расположенную в поселке театральных деятелей недалеко от метро «Беговая», – буквально «в чем мать родила», то есть в тех костюмах, в каких они встречали Новый год.
— Странно получается. — Кумарин остановился, резанул меня острым прищуром и продолжил: — Азербайджанские, грузинские, армянские, цыганские, китайские банды уважительно и толерантно называют культурными автономиями, но как только речь заходит о землячествах великих русских городов, то сразу на все лады милицейского наречия принимаются шельмовать. Помнится, как-то в девяностых годах меня вызвала в прокуратуру следователь Помарина, которая была гражданской женой начальника РУБОПа майора Гусева. И в конце нашей беседы спросила, являюсь ли я лидером «тамбовского сообщества». «Интересный, — говорю — у вас семейный подряд: муж ловит, жена сажает». «А вы что, видели свидетельство о браке?» — не растерялась следовательша. «А вы видели Устав тамбовского сообщества?» — переспросил я. Больше вопросов она не задавала.
— Как вы оцениваете состояние современной правоохранительной системы?
Воевода отдал все, что у него было: два комбеза типа «драйв», три пистолета «котик», один разгрузочный жилет, именуемый в просторечии «разгрузкой», один бронежилет первого класса защиты типа «камбий» (вес – пять килограммов), боевой арбалет и комплект РДД.
[25] Лишь Гроза явился вооруженным и в обычном джинсовом «прикиде»: он оставался на базе и справлял праздник в узком кругу готовившихся заступить на дежурство сослуживцев.
— Нет системы как таковой. Остался лишь красивый рекламный фасад, а за ним правовой нигилизм, откровенный и безжалостный беспредел, безудержная коррупция и бесцеремонное вымогательство. Далеко ходить не надо. За месяц до моего ареста в Питере похитили девочку и мальчика. Сначала похитители вышли на руководителя агентства журналистских расследований Константинова и потребовали выкуп — миллион долларов. Константинов их путал дней десять, пока не подключился второй переговорщик. Похитители говорили с ним единожды и сразу вычислили, что он — мент. Рыбак рыбака… После того как переговоры чуть не были сорваны, я переключил их непосредственно на себя. На другом конце провода звучал уверенный милицейский голос. Я не владею гипнозом, которым пользуется господин Бастрыкин, но мне приходилось долго общаться с этими товарищами. Поверьте, что все их ужимки, повадки, жесты, профессиональный сленг ни с чем не перепутаешь. Мы вызволили детей. И если у прокурора Санкт-Петербурга осталась совесть, он подтвердит, что после освобождения девочки мне при нем звонили из Генпрокуратуры с просьбой поделиться с ними лаврами спасителей и что по совету городского прокурора я их послал по общеизвестному адресу. Вот и получается, что я, якобы бандит, вырвал ребятишек из рук ментов, которых мы бы взяли, если бы не помешали войсковые маневры.
Быстро переоделись.
— Как идет расследование, ведь скоро будет год вашего заключения?
Тарасов натянул РДД, превращаясь в зыбко-туманную тень (костюм был покрыт специальным составом, почти не отражавшим свет), приладил на ухо усик рации; к счастью, раций хватило на всех.
— Все обвинения в рейдерстве и организации покушения на Сергея Васильева основываются исключительно на показаниях инвалида второй группы Бадри Шенгелии, грузинского Аль Капоне, как его называют в Питере. Со слов этого единственного свидетеля обвинения, я в его присутствии попросил Вячеслава Дрокова найти два автомата. И когда Шенгелия спросил: «Зачем Слава ищет автоматы?», я якобы сказал: «Да, мы Васильева хотим убить, чтобы забрать терминал». За этот грузинский идиотизм прокуроры пообещали Шенгелии на выбор или шесть лет условно, или небольшой реальный срок, чтобы уйти за отсиженным в СИЗО. Иных чувств, кроме брезгливости и жалости к больному, сломленному человеку, разменявшему на пилюльки совесть и порядочность, Шенгелия у меня не вызывает. Хотя следствие всеми средствами пытается доказать обратное. На моих бывших сокамерников давили опера, мол, пишите, что слышали, как Барсуков рассказывал в хате, что отрежет Бадри голову и будет играть ею в футбол. Однако даже следователям Следственного комитета при Генпрокуратуре очевидно, что болезненные «воспоминания» Шенгелии ни один суд при рассмотрении дела по существу не примет. Поэтому все это время они терзают людей, вербуя их в лжесвидетели. Через пресс-хату, в которой заправлял пожизненно осужденный Олег Пылев, сначала пропустили Шенгелию, затем Павла Цыганка (проходит по делу о рейдерстве. — Примеч. авт.), молодого, крепкого, под два метра ростом. У Цыганка, в отличие от Бадри, хватило здоровья и сил, чтобы выдюжить и не пойти на «сотрудничество», хотя Пылев конкретно требовал показаний против меня. Из мурманской зоны привезли некоего Славу, уже осужденного на 25 лет, предложив сокращение срока за показания. Когда этот Слава отказался от прямого оговора меня и Дронова, ему предложили в качестве компромисса показать, что Дронов просил у него автоматы. Но и эти потуги следствия оказались тщетными. Братьев Олега и Андрея Михалевых, обвиняемых в расстреле кортежа Васильева, полковник Г.Н. Захаров и подполковник Д.Н. Денисов запытали до такой степени, что их еле-еле реанимировала «скорая»… Вань, пожалуй, хватит, — тяжело вздохнул Кумарин, прикусив нижнюю губу.
– Эх, нам бы инфранчик…
— Сердце, Сергеич?!
— Нормально. Сейчас отойдет, — процедил сквозь зубы собеседник, откинувшись на шконарь.
– Чего нет, того нет, – развел руками воевода. – Все инфраны в сейфе у князя.
С большим трудом текст беседы мне удалось передать адвокату. Интервью вышло полгода спустя, когда с Кумариным мы расстались. Открытое мнение Владимира Сергеевича стоило ему десяти суток карцера, щедро выписанных администрацией изолятора.
— Скука и горе — два врага человеческого счастья, а жизнь — слабое колебание между ними, — премудро и грустно изрек Жура, лежа на шконке, блуждая взглядом по потолку.
— Ну, ты гонишь, Серый! — удивился Олигарх снизу.
– Жаль.
— Гонят, Олежек, дерьмо по трубам, а это Шопенгауэр, — пояснил Жура, не отрывая от потолка глаз.
– Какова задача? – полюбопытствовал Гроза.
— Шопен куда? — дернул рваной улыбкой Олег, стараясь говорить тихо, чтобы не оборвать хрупкий сон Сергеича.
— Слышь, Олег, может, в домино на пару?
— Давай, Журавский. — Олигарх полез за костяшками.
— Как приятно и забыто. Меня Журавским только девочки звали в начальной школе, — сладко завспоминал Жура, усевшись напротив Олега. — Значит, играем на твою шконку.
— Щаззз… Ага, — то ли улыбнулся, то ли поморщился Олигарх.
— Ну, если не хочешь на шконку, тогда давай на просто так.
— А проиграть не боишься?
— Чего бояться-то?
— Если проиграешь, в лучшем случае фуфлыжником останешься.
— А ты в курсе, что фуфлыжник — это не тот, кто отдать, а кто получить не может?
— Короче, играем без интереса, — вконец запутавшийся Олег стал нервно набирать фишки.
— Итак, воровской фарт против лоховского счастья, — Жура начал с «один: один».
— Один: четыре, — вслух сходил соперник.
— У тебя сколько детей, Олега? — развлекал себя разговором Жура.
— Четверо. Три дочки и сын.
— Старший — сын?
— Нет, сыну пятнадцать лет, а старшая — дочка, ей двадцать.
— Учится?
— Ага, в МГИМО. — Олег скинул с рук последнюю костяшку. — Закончил. Считаем.
— Короче, пиши мне. — Жура поперебирал губами, суммируя собственный остаток.
— Пиши примерно… семьдесят.
— Что значит — примерно?
— Че придираешься? Примерно семьдесят.
— Здесь восемьдесят девять. — Олег победно загрузил Журу.
— Пиши сразу сто. Мелочный ты, Олежек. Только время тратим.
— Время пожалел? Трамвай стоит.
— Хорош чесать. Давай дальше. — Жура раздраженно перемешал кости. — Дети-то у тебя от одной жены?
— От двух.
— То есть две малые у тебя от второй?
— Нет, через одного.
— Ух, ты! Как это?
— Старшая от первой, сын от второй, дочка, которой одиннадцать, от первой, и, соответственно, которой четыре, — от второй. Но все дети живут со мной.
— Тяжело справляться?
— У нас с ними очень доверительные отношения. Девчонки делятся со мной даже тем, чем с матерью боятся.
— Старшая тебя внуками еще не осчастливила? Четверки есть?
— Нету.
— Пожуем и эту. Бери тогда.
— Я ей сказал: живи с кем хочешь, но чтоб никаких детей и никакой свадьбы.
— А если залетит? — Даже Жура опешил от такой отцовской позиции.
— Аборт сделает… Считаем! Ха-ха. Все тебе.
— Олег, сегодня бог фарта за тебя. Как играешь! Ты просто человек-игра!
— Да, ладно, — Олигарх светился довольным азартом.
— А сыну, говоришь, сколько?
— Пятнадцать.
— Скоро женщин водить начнет.
— Надеюсь…
— Что значит «надеюсь»?
— Он у меня такой тихий, худой, больше за компьютером. Вот один мой знакомый, когда сыну исполнилось семнадцать, купил хорошую дорогую проститутку, ну, и организовал якобы случайное с ним знакомство. Вот я тоже склоняюсь к такому варианту.
— Смотри, Макаренко, вырастет у тебя малый мажором, как присядет на шею, будешь ему шелестеть всю жизнь. Сколько у меня таких знакомых было. Один Петя Сосковец чего стоит! У него папа кем-то в правительстве работал. Короче, бабла… Он сам не знал, где у него дно. Так вот, Петя гердос нюхал. Что только папаша ни делал, чтобы сына вылечить: закрытые клиники здесь, в Европе — без толку. Сейчас, наверное, уже сторчался. А еще был у меня знакомый Жека, тоже чистая живность, кокаиновая голова — тридцать два—тридцать три года. Всех знает, везде тусует, вечно на черном «хаммере» обдолбанный по встречке. Менты тормозят, он ксиву им в зубы, те под козырек. Заехали мы как-то к нему юзануть на хату. А там все стены, прикинь, в фотках — папа его в генеральской форме с Владимиром Владимировичем на шашлыках, в обнимку.
— И кто у нас папа?
— Я откуда знаю? Далекий я от всей этой политики.
— Фамилию-то дружбана своего помнишь?
— Это… Как его… Выскочило… Типа Казанов, Казанев…
— Карзанцев?!
— Во! Точно! Карзанцев. Есть такой, да?
— Еще бы. Способный генерал-полковник. Это надо за полтора года умудриться тридцать пять раз триппер поймать.
— Откуда знаешь?
— Было дело. Его жена моей знакомой плакалась. Шарик-то реально тесный… Все! Рыба! Считаем. Тебе хватило?
— Ну, ты мошенник!
— Серега, даже у следствия язык не повернулся предъявить мне мошенничество, только хищение и легализацию…
— Олежка, ты такой правильный, что будь я на месте судьи, никогда бы не подумал, что такой мужчина может быть расхитителем… Чистый маньячила!
Проснулся Сергеич, поставил кипятить воду.
— Что, мурло, проиграло? — зевнул Кумарин.
— Да невозможно с ним играть, — возмутился Серега.
— С чего ты-то такой способный, Сереженька?
— Просто я работаю, ля-ля-ля, волшеб…
— На администрацию. — Сергеич перебил мотив старой песни.
…Жура продержался еще пару дней — сдался. Вернувшись с вызова и задумчиво поблуждав по хате с полчаса, он забрался на нары к Кумарину и втихушку покаялся о надеждах, которые возлагали на него опера. Надежды были не слабые и вполне мотивированные. От Сереги требовали дать показания, что якобы он слышал, как Кумарин грозился отрезать голову Бадри Шенгелии и играть ею в футбол. В случае отказа опера пригрозили Сереге возбудить против него уголовное дело по факту вымогательства денег у бывшего сокамерника Бессонова. Жура держался, подкармливая мусоров завтраками, избегая идти на прямой конфликт с оперчастью. С тех пор все беседы с «погонами» докладывались Кумарину. Оперативная работа в изоляторе № 1 по сидельцу № 1 была не просто погублена, но и перекручена против мусоров. И хотя нехитрый куплет «Просто я работаю на администрацию» насвистывался в хате регулярно, для Сереги он уже не звучал столь навязчиво.
В качестве премиальных за откровенность Сергеич разрешил Журе минут десять поиграть телевизионным пультом. На экране тут же вспыхнуло Муз-ТВ с засаленной рожей Трахтенберга.
— Володь, погляди, как с него жирок сцедили, — подключился к просмотру Олигарх.
— Рома же ваш, питерский. Там у него клуб был «Хали-гали».
— Был я в этом клубе, где он занимался всем этим безобразием, был один раз, хватило меня на несколько минут. Кстати, по просьбе москвичей был. Почему-то нравится москвичам всякая похабщина. Спустя какое-то время звонит мне хороший приятель Игорь Крутой, просит помочь по ситуации с Трахтенбергом. Приехал Рома, рассказывает, что ребята построили под него «Хали-гали» и заключили контракт, по которому ему еще похабничать у нас три года, а он, мол, хочет работать в Москве.
— Уезжай и спокойно работай, — говорю ему.
— Нет, — ноет Рома. — Если уеду, они меня убьют.
— Не переживай! — успокаиваю его. — Если убьют тебя, мы у них убьем троих. Рома вконец обделался. Встретился я с этими ребятами, договорились, что компания Крутого выплатит неустойку и заберет Трахтенберга в Москву. Меня пригласили на последнее выступление этого жидка в Питере, где Трахтенберг слезно благодарил за освобождение и обещал по звонку в любое время дня и ночи рассказывать свежие анекдоты.
Сергеич закончил рассказ конфискацией у Журы пульта, убавив звук и переключившись на четырехчасовые новости.
— Сколько можно, дядя, эти новости слушать, — заворчал Серега.
— Да замолчишь ты, наконец, молдаван! — рассмеялся Кумарин, устраиваясь на нарах.
— Вань, у тебя есть че почитать, а то старый ни разу не дает ничего смотреть?
— Сереженька, хочешь, я тебе три раза дам? — ласково спросил Сергеич снизу.
— Хочу! А чего?
— Три раза в рыло! Ха-ха. Чего читать собрался, мурлыкин?
— Что-нибудь такое, чтобы цапануло.
— Иди, «Доместос» понюхай, может, цапанет, наркоман хренов, — продолжал веселиться Сергеич.
— Все! Больше я с тобой не разговариваю. Вань, есть что-нибудь трогательное?
— Молдован, определись вконец, тебе поесть или потрогать?
— Куприн где-то валялся, — сквозь смех еле выговорил я. — Повести и рассказы.
— А чего он писал? — Серега старался говорить полушепотом, дабы не быть услышанным Сергеичем.
— «Гранатовый браслет», почти классика, только на любителя, — я отрыл в бауле потертое издание из тюремной библиотеки и передал соседу.
Куприна хватило Сереге ровно на три ночи. Толстый фолиант был не проглочен, а скорее, прожеван, словно недоваренный кусок старой говядины, который приходилось жрать за неимением ничего съестного.
— Вань, а этот Куприн случайно не суициднулся? — поинтересовался Серега, подводя итоги прочитанному.
— Нет. Почему спросил?
— Я бы от такой постной житухи наверняка вскрылся. Фуфлогон какой-то. Написал бред тоскливый. Тоже мне великая русская литература.
— Расскажи-ка, Сережа, о чем прочел? — улыбнулся Сергеич.
— Ну, природа-погода, две подружки встретились, одна дурней другой. А вся движуха, короче, в Германии происходит. И заплыл туда один Вася, его в России за бизнес кинули, чуть в лесу не потеряли, и он сквозанул на последнее бабло в какой-то немецкий колхоз. Там этот Вася запутал богатую бабу, тоже из наших, тупо решив подобедать у той бабла. Ну, там лясим-трясим, вместе везде лазили, летали по синеве. А у Васи невеста, молодая, красивая, ждет, надеется и верит. И по концухе он реально запал на эту старую телку, а лохушке своей расход выписал.
— И все?
— Почти. Совсем немного осталось дочитать. И один этот фонарь на сто восемьдесят семь страниц.
— Молдаван, а ты «Войну и мир» читал?
— Не-а. Я кино смотрел.
— Внимательно смотрел?
— Жевал-дремал. А что, дядя?
— Расскажешь нам как-нибудь в своей оригинальной интерпретации.
— Вань, посоветуй лучше что-нибудь в библиотеке взять, только не русское. Хватит.
— Попробуй Гюго «Человек, который смеется», — посоветовал я в корыстном расчете на захватывающий пересказ.
Сказано-сделано, и через неделю Марина Львовна в своем неизменном синем фартуке, скрывающем псиновские погоны, просунула в кормушку томик французского классика грязно-желтого цвета с белым фантиком инвентарного номера под отклеившимся по краям скотчем.
Повертев в руках издание и удручившись мелким шрифтом, весь терзаемый сомнением правильности литературного выбора, Жура все же решился. Он принялся за чтение, пыхтя себе под нос и перебирая губами текущий текст. А мы с Сергеичем принялись расставлять фигуры в предвкушении закрученных баталий, поглотив все внимание Олега, который партии через три стал потихоньку ставить под сомнение целесообразность тех или иных ходов. А через пять уже не стеснялся давать советы.
— Играйте сами, — махнул рукой Сергеич, сдав мне последнюю партию. Олег тут же уселся напротив меня.
— На «к», — раздалось из хлопнувшей кормушки.
— Куцый, — крикнул сверху Жура.
— Ключников, — раздраженно отозвался Олег.
— Принимаем передачу, — распорядился лейтенант, просовывая пакеты в дырку. Олигарху зашли ломаные «Мальборо», пара палок колбасы, кусок сыра, шесть зеле-
ных лимонов и половина соленой форели. Сигарет было примерно с блок, но их все выпотрошили из пачек и переломали.
— В жэ ананасы, рябчиков нах, день твой последний пришел Олигарх, — печально продекламировал Серега, разжевывая колбасную дольку. — Хороша колбаска, жирнючая, правда, Олег, а кто тебе такие вкусные дачки таскает?
— Собирает жена, возит водитель.