ВАСИЛЬ БЕРЕЖНОЙ ГОЛОС МАТЕРИ
Прилетев на Луну, она все рассматривала, восторженно восклицала:
– Никогда не думала, что здесь так хорошо!
Он водил ее бесконечными туннелями Селенополиса, показывал высотные сооружения, которые подпирали черное, усеянное звездами небо.
– А ходить здесь как легко, сыночек!…
Голос у матери был звонкий, еще совсем молодой - может, потому, что она певучая? Сколько помнит ее - любила петь.
На праздники, встречая гостей, пела весело, увлеченно, а в будни, за домашней работой, - приглушенно и немного грустно. Даже разговаривая, как будто выговаривала слова - пела их. И сейчас в ее голосе было что-то такое… может, необычное или, может… Может, это ее так взволновал полет на Луну?
Он вслушивается в этот до боли родной голос и никак не может понять, что же это так звенит в нем.
– А у нас цветут сады. Если б только заморозки не ударили… Урожай будет! Приедешь в отпуск этим летом?
Хотел сказать ей об экспедиции, слова едва не слетели с уст, но… Зачем тревожить мать? Тревожить… Ага, вот оно что - в ее голосе слышится тревога! Слова веселые, а голос тревожный. Неужели догадалась, что это прощание?
– Хоть тут и легко ходить, - сказал он матери, - но расстояния не маленькие. Селенополис занимает более ста квадратных километров. Давай, мама, немного подъедем.
Дорожка, разрисованная полосами зеленого пластика, понесла их гулкими туннелями, высокими пещерами, стены которых искрились в свете кварцевых ламп. На поверхность их вынес эскалатор. Мать молча смотрела на богатырский шатер, который цветком ландыша накрывал кратер диаметром не менее километра.
– Площадь Содружества Наций, - пояснял он матери. - После работы сюда сходятся люди разных народов Земли. Все, кто работает в Селенополисе. А вот к озеру пошла группа туристов. Поплавать на Луне - экзотика!
– Э, в Днепре, наверное, лучше. Вот как будет у тебя отпуск…
Когда осматривали панораму астродрома, где в черную глубину космоса нацелились два корабля высотой с Останкинскую телевизионную башню, мать снова вздохнула.
– Что это?
– Корабли дальнего действия, мама. Готовится экспедиция к соседней планетной системе.
Прищуренными глазами смотрела она на ракеты, а там возились, сновали монтажники, совсем маленькие на таком далеком расстоянии. Тихо сказала: - И чего лететь кто его знает куда? Зачем лезть в пекло?
– Это надежные корабли, мама!
– А разве не лучше было бы сначала полностью обжить Луну, потом все планеты солнечной системы, а тогда уже…
Теперь вздохнул он…
– Возможно, но…
– Но что?
– А разве я знаю?…
Ох, как ему хотелось рассказать об этом взлелеянном в мечтах полете, о том, как он волновался, проходя отборочную комиссию! Но сдержался. Это же последняя встреча перед стартом, последняя - зачем же ее омрачать? Мать - это же мать, сейчас начнет все свои жалости…
А ему так приятно, радостно слушать ее. Пусть говорит что угодно, лишь бы только слышать, воспринимать, вливать в душу этот родной, единственный среди миллиардов голос.
– Ты думаешь, почему человек приживается на Луне? - философствовала мать. - Потому что находится в сфере притяжения родной Земли, родного Солнца. Это же простор, отведенный нам природою! И покинуть свое Солнце… Кто знает, что может случиться…
Он слушает и слушает, будто пьет родниковую воду где-то на Земле, в тени деревьев. А мать показывает глазами на огромный голубой шар и, понизив голос, ведет речь:
– Глянь, сынок, это же чудо… Плывет в просторе Земля, сама собою, вот видишь, снежная шапка на полюсе, а как отблескивает океан. Колыбель жизни! И как же это так - взять и покинуть эту сказочную красу?…
У него будто открылись глаза, он глянул на родную планету и увидел, какая она прекрасная - настоящее чудо природы!
Неведомое до сих пор чувство охватило его - защемило сердце.
– Так когда же у тебя отпуск?
– Не знаю, мама… Потому и запросил, что не знаю… Неизвестно, когда увидимся…
А сам.хорошо понимал, что отпуска уже не будет. И мать видит в последний раз. Холодок далекого - ой, какого далекого! - путешествия уже заполнял ему грудь.
– Постарайся хоть на осень, - просительно говорит она. - Как раз яблоки, груши… Да и арбузы…
– Думаешь, мне не хочется походить босиком по росе?
– Вот и походишь. Погостишь у родственников, товарищей.
Нет, мать и не допускает, что сын устремится в космос и навеки потеряет всех своих близких.
– А пруд наш углубили, сколько там рыбы! Ты же любишь рыбал…
– Дежурного оператора на вахту! - прогремело из динамика.
Коснулся кнопки, экранчик погас, материнский голос смолк.
– Иду.
Он частенько прокручивает эту запись и как будто снова ходит с матерью по Луне, видит родную планету. Ибо они всетаки покинули свое Солнце, даже в телескопе оно виднеется отсюда звездочкой 12-й величины. А Земли уже давно не видно.
Почему они полетели? Потому, что молоды. И человечество молодо.
Перевод с украинского А. Роскопыта
ДМИТРИЙ ДЕ-СПИЛЛЕР СВЕТЯЩАЯСЯ ПАУТИНA
“Бутылкой Клейна” математики называют одностороннюю замкнутую поверхность, модель которой можно получить, если в обыкновенной бутылке проделать отверстие и заклеить его края горлышком бутылки, но не снаружи, а изнутри, проткнув бутылку ее собственным горлышком.
“Бутылка Клейна” является героиней очень странных происшествий, свидетелем которых я стал в восьмилетнем возрасте. Подчинившись мнению отца, я много лет видел в них плоды своей детской фантазии. Однако, познакомившись недавно с крайне любопытным предположением о возможности существования нейтронных молекул, я вновь проникся доверием к моим давним воспоминаниям. Излагая их, я должен буду коснуться неожиданного романтического вторжения одной немолодой девицы - Киры Евдокимовны Дроздовой - в причудливую жизнь старинного друга нашей семьи, ныне покойного Валентина Марсовича Троицына. История эта расстроила намечавшийся брачный союз между Кирой Евдокимовной и Валентином Марсовичем. Произошла она в О-ве - маленьком городке, состоящем в основном из одноэтажных домов с палисадниками.
Прожив холостяком далеко за полвека, Валентин Марсович, по-моему, никогда и не помышлял о победах на поле женской добродетели. Я думаю, что он был немало озадачен, когда однажды узнал, что его пылко любят. Случилось это в марте 193… года.
В то время Валентин Марсович работал в О-вском райторге.
Учреждение это располагалось тогда в правом крыле деревянного зеленого дома на Подлесной улице. Оно занимало две комнаты в конце коридора. Меньшая из них была треугольной формы. В ней помещался стол Валентина Марсовича, для других же столов там недоставало места. В соседней комнате трудились остальные, служившие в райторге. Среди них была и Кира Евдокимовна Дроздова.
Насколько мне известно, первую страницу ее кратковременного, но неспокойного романа с Валентином Марсовичем открыли мыши. Впоследствии она говорила, что мышей было четверо.
Они умудрились забраться к ней в письменный стол. Открыв ящик стола, она увидела в нем маленькие, неистово мечущиеся серые комочки.
Мышей Кира Евдокимовна всегда отчаянно боялась. Понятно поэтому, что, когда одна из них вдруг прыгнула ей на грудь, она совершенно потерялась. В каком-то трансе вбежала она в соседнюю комнату, обняла Валентина Марсовича и почти лишилась чувств в его объятиях.
Отложив в сторону трубку с дымящейся махоркой, Валентин Марсович свободной рукой достал платок и протер очки, а затем стал обмахивать этим платком трепещущую Киру Евдокимовну, которая вскоре совершенно опамятовалась. Широко открыв свои круглые кукольные глаза, она принялась бесконечно извиняться, причем ее птичье, довольно хорошо сохранившееся лицо алело как маков цвет.
Успокаивая Киру Евдокимовну, Валентин Марсович сказал, что очень многие не выносят мышей или других тварей, а сам он, например, терпеть не может крыс. Для их истребления он даже поставил у себя на чердаке капкан. Или вот его коза.
Она страшно боится гусениц походного шелкопряда и при виде их всегда как-то стр-анно блеет, хотя они довольно красивы.
Замечание о козе Кира Евдокимовна почему-то приняла на свой счет и совершенно несправедливо обвинила Валентина Марсовича в язвительности. Однако она тут же прибавила, что прощает его и., даже, чтобы доказать, что она “все-таки чем-то отличается от козы”, с удовольствием придет сегодня к Валентину Марсовичу в гости “посмотреть на этих красивеньких гусениц”.
В ответ Валентин Марсович очень галантно поклонился и сказал: - Милости прошу.
Вечером того же дня Кира Евдокимовна побывала в гостях у Валентина Марсовича, а через неделю переселилась к нему вместе со своими двумя неразличимо похожими котами и доставшимся ей по наследству черно-белым аккордеоном.
Хотя Кира Евдокимовна и назвала гусениц походного шелкопряда “красивенькими”, в глубине души она чувствовала к ним отвращение. А дом Валентина Марсовича ими так и кишел.
Картонные коробки с гусеницами стояли во всех трех комнатах этого дома и даже в кухне.
Первым благоучреждением Киры Евдокимовны было выставление гусениц из кухни. Затем она выдворила их из той комнаты, в которой находилось большое, величиной с бочку, сооружение из луженой жести в форме “бутылки Клейна”.
\'“Бутылка Клейна” вместе с оплетающими ее проводами и двумя автомобильными аккумуляторами была вынесена в соседнюю комнату, причем довольно неосторожно, и несколько при переноске повредилась. Расстроенный этим Валентин Марсоч так помрачнел, что Кира Евдокимовна даже немного поругала его в тот день за угрюмость.
Неделю спустя, в субботу, Валентин Марсович явился к нам в гости. Он пришел один. Кира Евдокимовна в тот вечер пела ъ хоре в Доме народного творчества.
Кряхтя и бурча, Валентин Марсович долго снимал в передней калоши и пальто. Затем вместе с моим отцом он прошел в; комнату, остановился, сгорбившись, у печки и тут же закурил, Он всегда так делал. Курение махорки было величайшей усладой для Валентина Марсовича. Он курил махорку со своего - собственного огорода. Он набивал ею вишневую изжеванную трубку, дедовским “кресалом” высекал огонь из затупившегося кремня и, посасывая трубку, добивался после долгих усилий такого удушливо неприятного дыма, что во время его визитов наша квартира пропитывалась дымом на несколько дней.
Но надо было терпеть это. Валентин Марсович мог отказаться от каких угодно благ, только не от махорки. Он любил ее ради вкуса и аромата. Она обжигала ему губы, и он, потягивая трубку, постоянно сплевывал так сердито, как будто у него во рту была величайшая мерзость. Любил он махорку, как свое детство, как дым, сквозь который он видел прожитые г дни.
Одним из самых ранних его воспоминаний была елка в доме знаменитой артистки Д-вой, знакомой с его родителями. Когдато давным-давно они, взяв его с собой, съездили к ней погостить. Валентин Марсович любил рассказывать об этой елке.
Любил он также воскрешать в своих речах дни, когда он учился в университете. С удовольствием вспоминал он о студенческих проказах и однажды спел нам не очень благопристойную студенческую песню. Валентин Марсович, однако, не кончил университета, поскольку по своеволию характера был в молодости очень непоседливым. Он переменил множество профессий, Странствуя по свету, и теперь немало картин являлось ему сквозь дым его трубки. Были среди них и горестные.
Туман, морось. Над размяклой могилой стоят мой отец, тетя Зоя, сестра Валентина Марсовича и дочь ее - студентка, приехавшие из Киева, моя племянница и я сам, а напротив - Валентин Марсович с широко раскрытыми красноватыми веками. В могиле, в гробу покоится тело его матери - Анны Васильевны Троицыной.
Картина эта запечатлелась и в моей памяти.
Анну Васильевну я до сих пор хорошо помню, хотя, когда она умерла, мне было всего шесть лет. Сморщенная, согбенная, в огромном платке. Она вечно укоряла Валентина за невнимание к хозяйству. Умерла она внезапно; ночью во время сна. После ее смерти Валентин Марсович долго повторял, что, хотя умом он и понимает, что матери уже нет, но, как ни старается, не может поверить в это сердцем. Чтобы рассеяться он стал усердно заниматься изобретательством, к чему всегда был склонен.
Его изобретения большей частью имели уклон к сельскому хозяйству. Например, однажды он написал несколько писем довольно значительным лицам о том, что, по его мнению, выгодно насаждать леса из конского каштана и перерабатывать каштаны на крахмал. Другой раз, не знаю, в шутку или всерьез, он уведомил двух ответственных хозяйственников, что можно бо роться с сусликами с помощью радио.
“Суслики животные нежные, - писал им Валентин Марсович. - Суслики боятся шума. Если поместить на ста гектарах сельскохозяйственных угодий по одной радиоточке, то суслики этого не вынесут. Они погибнут от нервного истощения”. (Замечу, что шума совершенно не выносил прежде всего сам Валентин Марсович.) Наиболее остроумным изобретением Валентина Марсовича был, пожалуй, оригинальный способ изготовления шелковых тканей, любопытный тем, что он основывался на плетении шелка самими шелкопрядами.
Замыслу Валентина Марсовича как нельзя лучше соответствовал походный сосновый шелкопряд. Гусеницы этого шелкопряда передвигаются большими группами гуськом. При этом они протягивают ленту из шелковых нитей. Передняя гусеница выпускает нить и прикрепляет ее к грунту. Вторая гусеница идет по этой нити и удваивает ее своей собственной нитью.
Третья - утраивает и т. д. Когда ряд проходит, за ним остается узкая шелковая лента, служащая гусеницам в их путешествиях нитью Ариадны. Благодаря ей они редко расползаются, двигаясь почти всегда строго однорядно.
Учтя приверженность этих гусениц сомкнутому строю, Валентин Марсович решил заставить их наматывать свои ленты на такую поверхность, которую они могли бы одеть в чехол из шелковой ткани. В качестве подходящей поверхности он выбрал “бутылку Клейна” с дырочками возле линии ее самопересечения и со многими щелями. Именно односторонность “бутылки Клейна” создавала возможность сплетения выпускаемых гусеницами нитей в сетчатую связь.
Из тонкой жести Валентин Марсович изготовил разъемное подобие “бутылки Клейна” и электрическими проводами на сургучной подложке оградил на нем запутанные ходы для гусениц. (Провода служили для того, чтобы легкими ударами электричества пресекать попытки гусениц ползти не туда, куда нужно.) К сожалению, хотя после двухдневного ползания по “бутылке Клейна” гусеницы действительно изготовляли шелковую ткань, но она получалась неоднородной: местами плотной, а местами ажурной.
Стараясь улучшить ткань, Валентин Марсович то так, то эдак перекладывал на своей жестяной “бутылке Клейна” дорожки для гусениц, но без ощутимого успеха. Теперь же, когда Кира Евдокимовна погнула “бутылку Клейна”, пронося ее сквозь дверь, ткань стала получаться безобразной, и Валентин Марсович приуныл. В тот субботний вечер он выглядел усталым.
Он печально молчал, пока не выкурил три трубки, а потом огорошил меня, отца и тетю Зою неожиданным заявлением:
– Так что бросаю я теперь курить.
Все, что угодно, ожидали мы услышать от него, только не это. В нашем представлении он был неотделим от махорки.
– Вы шутите, Валентин Марсович! - воскликнул мой отец.
– Нисколько. Кира Евдокимовна говорит, что, если я не брошу курить, она заболеет. У нее слабые легкие.
– Скажите откровенно, Валентин Марсович, вы довольны своим новым положением или нет? - улыбаясь, спросила тетя Зоя.
– Да как сказать. Мда… Вдобавок ко всему коты мне третью ночь спать не дают. У меня ведь крыша очень тонкая, - ответил Валентин Марсович и, прихлебывая чай, рассказал нам, что, когда в первый раз, спросонок, услышал отчаянные вопли любовного мяуканья котов, он почему-то вообразил, что на его крыльце лежит “тайный плод любви несчастной”. Полуодетый, он выскочил во двор и, светя себе фонарем, принялся искать младенца. Однако возобновившиеся стенания на крыше вывели его из заблуждения.
– Я так и не заснул в ту ночь, - говорил Валентин Марсович, - какие-то чересчур уж голосистые у Киры Евдокимовны коты.
– Но, может быть, вашему сну мешали не одни лишь коты, - лукаво осведомилась тетя Зоя.
– О нет, что вы… - начал было Валентин Марсович, но вдруг умолк, напряженно прислушиваясь. На его лице изобразилось страдание. Наши соседи завели патефон, и сквозь открытое окно в комнату вкрались популярные в то время звуки: “О любви не говори, о ней все сказано”.
– Валентин Марсович, почему вы сморщились? Вам не нравится эта песня? - спросила тетя Зоя, слегка удивившись.
–Нет, почему же? Просто я ее слишком часто слышу, - сказал Валентин Марсович со вздохом и стал откланиваться, по своему обычаю тылом толкая при этом дверь. Отворив таким образом дверь, он, пятясь, вышел в коридор, покряхтел там немного, надевая калоши, и ушел.
Среди множества оригинальных афоризмов, порожденных остроумной наблюдательностью Валентина Марсовича, имеется следующий: “На свете нет ничего неправдоподобнее истины”.
В справедливости этого суждения я убеждался много раз, когда мне казалось невероятным нечто, противоречащее моим ошибочным представлениям. Но никогда, ни до, ни после, не случалось мне наблюдать ничего неправдоподобнее тех эфемер, ных, летучих картин, увиденных мною в день, когда Кира Ев кимовна и Валентин Марсович друг с другом рассорились.
В тот день, возвращаясь домой после школы, я, по своемул обыкновению, заглянул к Валентину Марсовичу в сад и застал его за сооружением навеса над глиняной ямой, вырытой между сиреневых кустов.
Эта яма была начатком нового погреба, к постройке которого Валентин Марсович приступил еще в том году, когда провалился старый погреб. Он, однако, все не удосуживался его доделать, но, чтобы было где хранить съестные припасы, вырыл в глиняной яме глубокую нору. Когда я увидел ее в прозоре между зеленеющими сиреневыми кустами, она показалась мне ужасно таинственной.
– Здравствуйте, Валентин Марсович! Можно к вам? - крикнул я, подходя к глиняной яме, и услышал в ответ: - Проходи, сделай милость.
Я прошел под навес и сел на бревно подле Валентина Марсовича. Мне показалось, что он чем-то озабочен. Минуты две он молча заострял жердь, потом вогнал ее в землю и раздумчиво сказал:
– Это хорошо, что ты пришел. С твоей помощью, пожалуй, удастся кое-что устроить.
– А чего вам нужно, Валентин Марсович? - спросил я, поплевав на найденный на земле кусок стекла и разводя по нему пальцем замысловатые арабески.
– Мне нужно по секрету от Киры Евдокимовны убрать куда-нибудь убитого кота, - отвечал Валентин Марсович, приглушив голос.
– А где убитый кот? - спросил я шепотом.
– На чердаке под фанерой. У меня там стоит капкан для крыс. Уже два месяца стоит, и ни одна крыса в него не попала. А сегодня утром полез я на чердак, смотрю, а в капкане задушенный, кот Киры Евдокимовны. Я его вытащил из капкана и хотел потихоньку унести, а тут Кира Евдокимовна вздумала ставить на чердаке какие-то банки. Еле успел я засунуть кота под фанеру. Она его каждую минуту там может найти. Впрочем, как ты слышишь, сейчас Кира Евдокимовна внизу.
Я прислушался. В доме аккордеон наигрывал “О любви не говори, о ней все сказано”.
– Знаешь что, - продолжал Валентин Марсович, сощурившись, - ты покрутись здесь. Если мы с Кирой Евдокимовной выйдем в сад, ты унеси тихонько куда-нибудь кота.
– Я его на свалку возле рынка!
– Хорошо. Но только об этом ни гугу, - предупредил Валeнтин Марсович и, одернув свою старинную, непонятного цвета телогрейку, направился к дому.
Дом этот заслуживает описания. Он внешне не отличался от других домов на Подлесной улице, по внутри был весьма замечательным. Стены в нем были до того закопчены и запылены, что имелась возможность с помощью указательного пальца запечатлевать на них различные надписи. Этой возможностью Валентин Марсович не пренебрегал. Его рукой там, между прочим, было написано: “Если падаешь с моста, лети до конца” и “Истина - это не то, что истина, а то, что похоже на истину”.
Последним изречением Валентин Марсович пользовался как оружием против лгунов, но над своей кроватью он начертал афоризм противоположного смысла: “На свете нет ничего неправдоподобнее истины”.
Кроме надписей, на стенах помещались два рисунка. Один из них изображал существо, в равной степени похожее на ласточку, дельфина и свинью. На другом была изображена большая группа лошадей, скачущих верхом на рыцарях. Между рисунками и афоризмами располагались какие-то формулы.
В комнате, очищенной Кирой Евдокимовной от шелкопрядов, вогнувшийся потолок был подперт ясеневым бревном. В кухне стоял тазик, принимавший влагу, сочившуюся в ненастную погоду с потолка. В маленьких сенях находилась немыслимо кривая переносная лестница, приставленная к лазу на чердак.
К этой лестнице я всегда был неравнодушен. Она прельщала меня своей гибкой шаткостью, и, бывая в гостях у Валентина Марсовича, я почти никогда не отказывал себе в удовольствии повисеть и покачаться на ней. И сейчас я тоже не обошел лестницу своим вниманием.
Проводив Валентина Марсовича в кухню, где он занялся приготовлением на керосинке какого-то блюда из окуней, я вернулся в сени и взобрался на лестницу. Выдрыгивая ногой ритм все еще звучавшей музыки, я стал шатать лестницу. Вскоре, однако, музыка смолкла, и Кира Евдокимовна очень проворно прошмыгнула на кухню, так, что я даже не успел ее поприветствовать. Она оставила дверь кухни открытой, и весь разговор, который там происходил, был мне слышен:
– Так же совершенно невозможно, Валентин, - рокотала Кира Евдокимовна. - Живем как на постоялом дворе! Надо хоть стены побелить, а свободные комнаты сдать жильцам. Будем получать лишнюю копейку. Не понимаю, почему ты против. Ты, во-первых, должен приобрести приличную одежду. Посмотри, на кого ты похож! Ты уже обносился до безобразия. Не надейся, что я тебе позволю ходить по улицам в костюме Евы! Да и вообще, лишняя копейка нам не помешает.
– Я не против лишней копейки, но пойми, что мне надо привыкнуть к мысли о переменах. Давай вернемся к этому разговору через неделю.
– To есть как это через неделю? - возмутилась Кира Евдокимовна, - Ты уже в третий раз откладываешь этот вопрос. Если тебе хочется жить на постоялом дворе, так живи, но только перестань мне морочить голову. И скажи прямо, что я тебе надоела и ты хочешь от меня избавиться! Не понимаю, зачем ты со мной связался?! Ты же прекрасно знал, что за мной ухаживает Роман Васильевич. Он до сих пор еще на что-то надеется. Тебе это, по-моему, безразлично, но я уже начинаю жалеть,что его от себя отталкивала!
– Ох, зачем ты, Кирочка, используешь такие аргументы. Слишком сильными аргументами вообще никогда не стоит пользоваться, - вымолвил Валентин Марсович со вздохом.
Эти слова Валентина Марсовича, видимо, смешали мысли Киры Евдокимовны. С минуту помолчав, она повела далее речь уже в примирительном тоне.
– Ну хорошо, - мягко сказала она, - может быть, я действительно была чуть-чуть не права, но как ты хочешь, а надо хотя бы убраться в той комнате, где сейчас эта, как ее…
– “Бутылка Клейна”?
– Вот именно. И пожалуйста, не приходи в отчаяние. Мы ее очень осторожно, потихоньку, вынесем в коридор, и ничего с ней не сделается, а коробки с гусеницами сложим в сарай. Как ты на это смотришь?
Валентин Марсович безмолвствовал.
– Ну что же ты молчишь? Давай, я говорю, вынесем эту самую, как ее…
– Сейчас?
– Ну а когда же?
– Тогда обожди. Я должен руки помыть, - пробурчал Валентин Марсович довольно сердито, после чего послышался плеск воды…
Во время всего этого разговора я все пытался отбросить дубовую крышку, закрывающую лаз на чердак. Однако она была тяжела, и мне долго не удавалось ее поднять. Наконец уже после того, как Кира Евдокимовна и Валентин Марсович вынесли в коридор “бутылку Клейна”, мне удалось отбросить крышку.
При этом, однако, я неудачно повернулся и ударился локтем о выступ дверного косяка, зацепив стоявшие на нем склянки с семенами.
– Смотри ты там банки не разбей! - предостерегла меня Кира Евдокимовна, выглядывая в сени, и затем обратилась к Валентину Марсовичу с вопросом: - Где у тебя, Валентин, тряпки, чтобы пыль вытирать?
Валентин Марсович задумался. Я же вспомнил, что растущие в саду розовые кусты с начала зимы по сию пору оставьлись укутанными мешками, и возгласил об этом со своего возвышения. Мое напоминание выручило Валентина Марсовича.
– Верно! Надо раскрыть розы! - воскликнул он и добавил, обращаясь к Кире Евдокимовне: - Кирочка, помоги мне, пожалуйста, размотать розовые кусты.
…Уходя, Валентин Марсович обернул голову и указал мне глазами на чердак.
Когда Валентин Марсович и Кира Евдокимовна ушли, я тотчас забрался на чердак. Там под фанерными листами я нашел задушенного кота Киры Евдокимовны. Дуга капкана с такой силой ударила его, что рассекла кожу. Вся шея кота была в крови.
Я взял кота за лапы, спустился с ним по лестнице и вышел из дома. Убедившись, что Кира Евдокимовна и Валентин Марсович меня не видят, находясь в глубине сада, я помчался по улице с котом под мышкой. Не пробежав и полквартала, я учуял нечто в воздухе и свернул в ближайший двор. Там я увидел большую бочку на телеге, в которую была впряжена лошаденка, состоящая, как мне показалось, из одних лишь ребер под лысой шкурой.
Когда мимо нашего дома проезжали такие бочки, соседи наши, играя словом “дух”, всегда шутили над их способностью обнаруживать себя в полной темноте, тишине и даже на большом расстоянии.
Покаюсь, что я посмел, раскрутивши кота за хвост, подбросить его высоко в воздух и притом так метко, что, описав крутую дугу, он свалился прямо в распахнутый люк неблагородного резервуара “и пропал во тьме пустой”. Сделав это, я вернулся в дом, где предался раскачиванию на лестнице.
Долго мне, однако, раскачиваться не пришлось, поскольку я имел неловкость опять стукнуться локтем о притолоку двери. Дернувшись от боли, я поскользнулся и, чтобы не упасть, схватился обеими руками о выступ дверного косяка. Однако я все-таки упал, пролетев боком сквозь дверной проем в коридор и свалившись прямо на стоящую у двери модель “бутылки Клейна”. При этом я несильно ударился об один из двух укрепленных на ней аккумуляторов.
С минуту я, ошеломленный, лежал на смятых моим телом жестяных листах, сделавшихся скользкими от раздавленных червей. Потом я встал, почистился и принялся собирать расползшихся по полу гусениц, кладя их на “бутылку Клейна”. Вдруг мне показалось, что опутывающая ее паутина светится слабым зеленоватым светом. Мгновением позже часть светящейся паутины отделилась от “бутылки Клейна” и, раздавшись в стороны, поднялась к потолку, а паутина на самой “бутылке Клейна” померкла. Отделившаяся паутина спуталась клубками. Нити ее временами пошевеливались. Казалось, что они пронизывают стены и потолок.
Я глядел на светящуюся паутину во все глаза. Вдруг в переплетении паутинок мне представилось чье-то сморщенное лицо.
Оно повернулось ко мне и посветлело. Внезапно я узнал его.
Это было лицо матери Валентина Марсовича. Видел я его всего один миг. Оно вдруг исчезло вместе с клубами светящейся па тины.
Вскоре, однако, паутина опять появилась, но в другом месте, в самом конце коридора, напротив кухни. Теперь она светилась ярче, чем прежде. Мне показалось, что внутри ее быстро движутся какие-то фигуры, но я не успел их рассмотреть. Взъерошившись, паутина прямо сквозь стену протиснулась в кухню, и вдруг там раздался страшный вопль. Пулей выскочил оттуда черный кот с окровавленной шеей, метнулся ко мне, свалился на бок и омертвел.
До чего же этот кот был похож на того, который попался в капкан! Даже шкура на шее у него была рассечена точно так же. Я недоумевал.
Между тем на кухне замелькали вспышки света. Я побежал туда и окинул кухню глазами, ища светящуюся паутину. Ее нигде не было видно, но, глянув в окно, я заметил между сиреневых кустов зеленоватое свечение. Из окна мне был виден недостроенный колодец и нора в нем, и в этой норе вдруг показалась светящаяся паутина.
Она поблескивала зеленоватыми искорками, в игре которых мне вновь представились видения.
Сперва я увидел лошадей, скачущих верхом на рыцарях.
Потом рыцари с лошадьми скрылись в глубине норы, а через мгновение оттуда выкувыркнулось существо, похожее одновременно и на ласточку, и на дельфина, и на свинью. Существо это тут же исчезло, но на его месте из светящихся паутинок вычертились лицо и руки бородатого мужчины, очень похожего на Валентина Марсовича. Воздушный Валентин Марсович закивал головой и поманил меня пальцем.
В восемь лет не знают страха. Я принял приглашение. Взобравшись на подоконник, я толкнул окно и, когда оно растворилось, выпрыгнул из него прямо на грядку бессмертников, встал и побежал к недостроенному погребу.
Спустившись в глиняную яму, я подполз на четвереньках к норе и заглянул в нее. Там, в глубине, мерцали отблески света, скрытого где-то за изгибом норы. Не колеблясь, я пополз туда.
Я прополз уже метра два, как вдруг на меня посыпались комья земли, и в то же время из-за поворота норы показался клуб светящейся паутины. Теперь его испещряли радужные пятнышки. Вглядевшись в их копошение, я вдруг увидел веселую гурьбу детей и взрослых, скачущих вокруг зажженной елки.
Эта ель, высокая, стройная, широковетвистая, блистала посреди старомодно меблированной комнаты тысячью огней на восковых разноцветных свечах и была вся усеяна украшениями и подарками. И дети и взрослые любовались волшебно освещенным деревом и радовались его зеленой красоте. А из законопаченного ватой окна, в стеклах которого отражалось пламя камина, было видно, как бушует на улице вьюга и вихрями мчатся по ветру хлопья снега.
Через минуту картина эта рассеялась, сменившись другой, тусклого серого тона.
Все поле новой картины застилалось туманом, пронизаным дождем. Сквозь туман проглядывали очертания сводчатого моста. На нем маячила фигура человека. Вдруг человек этот подбежал к перилам, перевалился через них, полетел вниз и поглотился туманом.
А потом паутина пять раз вспыхнула, сжалась в комок и догасла. Мне почудилось, что при этом слабо дрогнула земля.
Стало темно. Я оглянулся, но не увидел света. Повернувсь на четвереньках, я пополз к выходу и уткнулся в рыхлую землю. Вход в нору был завален.
Я принялся разгребать землю, но от этого она обрушиваась на меня со сводов норы, и я остановился, боясь быть засыпанным. Отползши в глубь норы, я закричал, зовя на помощь, и кричал долго, пока совершенно не охрип. Однако никто не услышал моих криков.
Более получаса я, крича и плача, тщетно ждал помощи. Наконец вопреки опасности я все же осмелился разгрести землю, благополучно выбрался наружу.
Дом Валентина Марсовича был заперт. Ни его самого, ни Киры Евдокимовны нигде не было видно. Поискав их, я отправился восвояси, но сначала зашел в гости к своему однокласснику Петьке Кнырю. Целый час, захлебываясь от ликования, я рассказывал ему про свои видения. Но Петька мне явно не верил. Я обиделся, обозвал Петьку дураком и пошел домой.
Отец встретил меня упреками. Он сказал, что у нас был Валентин Марсович и жаловался на меня. Из слов отца я узнал, что Валентин Марсович считает, будто вместо того, чтобы унести кота на свалку, я взял да и бросил его посреди Коридора.
Из-за этого у Валентина Марсовича и Киры Евдокимовны вышла ссора. (Она происходила в то время, когда я сидел в норе.) Обстоятельства этой ссоры, как их рассказал отцу Валентин Марсович, были таковы. Вернувшись с мешками из саДа и увидев останки “бутылки Клейна”, Валентин Марсович так расстроился, что даже не заметил валявшегося в коридоре Кота. Он стоял над исковерканной “бутылкой Клейна” и сокрушался, когда пришла задержавшаяся для чего-то в саду Кира Евдокимовна. При виде бездыханного кота она почувствовала себя плохо. Пришлось лечить ее валерьянкой и нашатырным спиртом. Когда же силы к ней возвратились, Кира Евдокимовна обрушила на Валентина Марсовича всю силу своего неистового отчаяния, обвиняя его в убийстве кота. По ее убеждению, Валентин Марсович зарезал кота тем самым окровавленным ноЖом, которым он перед тем чистил рыбу. Валентин Марсович поклялся в своей невиновности, но Кира Евдокимовна заявщ что чудес не бывает.
В ответ Валентин Марсович с жаром стал уверять Евдокимовну, что чудеса бывают. Доказательством этому, частности, может служить таинственная пропажа его шляпь На это Кира Евдокимовна возразила, что она спрятала шляпу потому, что ходить в такой шляпе стыдно. Теперь ей безразлично, в чем будет ходить Валентин Марсович, так чтo он может получить назад свою шляпу… И Кира Евдокимовнa пошла за шляпой. Но через минуту она предстала перед Валентином Марсовичем бледная как смерть и сказала, что мехи е аккордеона в трех местах продырявлены. Валентин Марсович не поверил этому и попросил показать ему аккордеон, но Кирa Евдокимовна не стала больше разговаривать. Она собрала скарб и навсегда ушла из его дома.
…Рассказав мне обо всем этом, отец стал укорять меня за возмутительное невнимание к просьбе Валентина Марсовича.
Я оправдывался, но, видя, что отец мне не верит, заплакал и пошел к Валентину Марсовичу объясняться.
Валентин Марсович выслушал меня участливо и с большим вниманием, однако, когда я окончил рассказ, он покачал головой и сказал, что готов мне поверить, но… И он показал рукой на стену. Там было написано: “Истина - это не то, что истина, а то, что похоже на истину”.
С тех пор прошло много лет. Наша семья давно покинула О-в и переселилась в город Ю-вск. Валентин Марсович еще до войны продал свой дом и переехал жить в какое-то село под О-вом к своей племяннице Клавдии Николаевне Рыжковой. Кажется, она и по сей день работает там сельским врачом. Я слышал, что Валентин Марсович преподавал математику в тамошней школе, что там он скончался и похоронен.
Теперь, когда, как я думаю, мне отчасти разъяснилась тайна светящейся паутины, следовало бы кое-что выяснить у Клавдии Николаевны, но я не знаю, к сожалению, ее адреса.
Я уже писал престарелой Кире Евдокимовне Дроздовой, прося сообщить мне адрес Клавдии Николаевны, но не получил ответа. Впрочем, через полгода у меня отпуск. Тогда я непременно поеду в О-в, узнаю адрес Клавдии Николаевны и повидаюсь с ней.
Я помню ее по ее наездам в О-в, и мне приятно будет ее увидеть снова. Но у меня есть еще одно основание желать с ней встретиться. Хотя надежд на это мало, но не исключено, что у нее сохранились кое-какие записи Валентина Марсовича, из которых можно было бы выяснить, как шли провода по его “бутылке Клейна”. По мнению одного моего приятеля, расположив должным образом провода на модели “бутылки Клейна” и замкнув их на корпус модели, можно вызвать появление светящейся паутины.
Этого приятеля моего зовут Мишен Климовым. Он преподает физику в Ю-вском университете. Мы познакомились с ним на свадьбе внучки тети Сони. Мы оба остались ночевать тогда в ее квартире, а на следующий день вместе поехали на электричке. Дорогой между нами завязался разговор, начатый Мишей.
– У меня голова, - сказал он, - как четырехмерный пивной котел.
– У меня тоже, - отозвался я, - и мысли скачут. Между прочим, мне недавно говорили, что хорошо сплетенный туесок, намокая, не пропускал воду.
– Да, в нем было относительно сухо. А любопытно, как бы протекали сражения на односторонней поверхности.
– Как у Пушкина: “Ждут бывало с юга, глядь, ан с востока лезет рать”.
– Интересно, как односторонние поверхности электризуются, - промолвил Миша задумчиво и стал чертить в записной книжке схему распределения зарядов на “бутылке Клейна”.
Его слова и рисунок напомнили мне о светящейся паутине.
Я попросил Мишу отвлечься на минуту от своих мыслей и рассказал ему про мое давнее приключение. Свой рассказ я заключил предположением, что и паутина, просачивающаяся сквозь стены и видения, - все это было игрой моей детской фантазии.
Слушая меня, Миша, по-видимому, пришел в восторг. Его блестящие, черные, полные экспрессии глаза засияли. Когда я кончил говорить, он воскликнул:
– Николай, это не плод фантазии! Это все так и было!
И он мне рассказал про свою гипотезу о нейтронных молекуГлах.
Насколько я понял, эта гипотеза весьма далека от логической законченности. Она еще настолько “сырая”, что едва ли уместно уже теперь оглашать ее посредством научных публикаций. Я, однако, отношусь к ней с доверием.
По этой гипотезе, земной шар пронизывается насквозь многоветвистыми нитями, состоящими из сцепленных друг с другом нейтронов. Их совокупность Миша назвал “нейтронным деревом”. Нити эти так тонки, что беспреткновенно рассекают Любые предметы, проходя между их атомами. “Нейтронное дерево” не проваливается сквозь землю только потому, что его центр тяжести совпадает с центром тяжести Земли. В обычных условиях оно невидимо и неощутимо, но если заставить его нити вибрировать, то они засияют и станут взаимодействовать с окружающими предметами.
Вдохновенно ораторствуя, Миша Климов высказал догадку, что наэлектризованная модель “бутылки Клейна”, обтекаемая электротоками потребной конфигурации, испускает особые лучи, которые поглощаются определенными участками “нейтронного Дерева” и вызывают их дрожание. По предположению Миши, свалившись на “бутылку Клейна”, я нарушил изоляцию меж нею и оплетающими ее проводами. Возникшее при этом излучение подействовало на небольшую область “нейтронного дерева” отчего в этой области завибрировали нейтронные нити. Их-то я и принял за светящуюся паутину. Должно быть, именно oни смертельно ранили кота Киры Евдокимовны и издырявили аккордеон. По Мишиному мнению, это вполне возможно.
– Когда нейтронные нити вибрируют, - говорил Миша, - они как бы утолщаются и могут иногда нарушать молекулярные структуры твердых тел. Мы это докажем! Полагаю, что кот и аккордеон пали во славу науки! Думаю, что вместе с ними повредились и другие предметы, но на это не было обращено внимания.
Мишины рассуждения выглядели убедительно. Однако мне показалось, что они не все объясняют. Когда Миша изложил свою гипотезу, я спросил:
– Но откуда явились видения? Почему они мне мерещились среди светящихся нитей?
– Это эффект Ивана Грозного, - заявил Миша.
– Что такое эффект Ивана Грозного?
– Я так называю, - сказал Миша, - осмысливание нашим воображением совершенно случайных форм. Всмотритесь в чернильную кляксу, и вам представится фигура слона, или профиль родственника, или очертания Пизанской башни.
– А почему вы называете это эффектом Ивана Грозного?
– Потому что во время прошлой размолвки с тещей у меня на обоях появилось пятно - ну прямо вылитый Иван Грозный!
– Но те видения отличались поразительной реальностью. Они двигались. Мне казалось, что я вижу живых людей!
Миша задумался. Помолчав с минуту, он достал из-под скамейки свой портфель и встал.
– В конце концов, - сказал он, - мы не знаем механизма эффекта Ивана Грозного. Должно быть, какие-то свойства нейтронных нитей ему благоприятствовали. Возможно, что форма нитей или ритм их движений могли его значительно усилить… Однако это моя остановка. До свидания…
Я пожал Мишину руку, и мы расстались.
Скажу еще только одно. Иногда у меня в памяти с удивительной отчетливостью воскрешаются мои детские видения. Перед моим мысленным взором встают странные, таинственные картины. Потом они исчезают, и мне становится грустно, как будто померкло волшебное окно.
Почему-то мне кажется, что нейтронные нити - живые.
АНДРЕЯ ПЛАТОНОВ ПОТОМКИ СОЛНЦА
Он был когда-то нежным, печальным ребенком, любящим мать, родные плетни, и поле, и небо над всеми ими. По вечерам в Слободе звонили колокола родными жалостными голосами, ревел гудок, и приходил отец с работы, брал его на руки и целовал в большие синие глаза.
И вечер, кроткий и ласковый, близко приникал к домам, и уморенные за день люди ласкались в эти короткие часы, оставшиеся до сна, любили своих жен и детей и надеялись на счастье, которое придет завтра. Завтра гудел гудок, и опять плакали церковные колокола, и мальчику казалось, что гудок и колокола поют о далеких и умерших, о том, что невозможно и чего не может быть на земле, но чего хочется. Ночь была песнею звезд, и жаль было спать, и весь мир, будто странник шел по небесным, по звездным дорогам в тихие полуночные часы?
В нем цвела душа, как во всяком ребенке, в него входили темные, неудержимые страстные силы мира и превращались в человека. Это чудо, на которое любуется каждая мать, каждый день видя в своем ребенке. Мать спасает мир, потому что делает его человеком и Никто не мог видеть, кем будет этот мальчик. И он poc и все неудержимее, страшнее клокотали в нем спертые, сжатые сгорбленные силы. Чистые, голубые, радостные сны видел он, ни одного не мог вспомнить утром, ранний спокойный свет солнца встречал его, и все внутри затихало, забывалось и падало Но он рос во сне; днем было только солнечное пламя, ветер тоскливая пыль на дороге.
* * *
Он вырос в великую эпоху электричествa. Гром труда сотрясал землю, и давно никто не смотрел на небо - все взгляды опустились в землю. Главным руководителем работ по перестройке земного шара был инженер Вогулов, седой согнутый человек с блестящими всевидящими глазами, тот самый нежный мальчик. Он руководил миллионными армиями рабочих, которые вгрызались машинами в землю и меняли ее образ, делая из нее дом человечеcтву.
Вогулов работал бессменно, с горящей в сердце ненавистью, бешенством, с безумием и беспокойной неистощимой гениальнoстью. Мировым совещанием рабочих масс ему была поручeнa эта работа. И Вогулов десять раз объехал земной шар, организуя работы, проповедуя идею переделки земного шара, зажигая человеческие массы восторгом работы. Сотни экcпедиций он снарядил в горы всего земного шара, и в океаны, и моря для исследования теплых течений. Тысячи метеорологических обсерваторий были сооружены, и вся атмосфера пережевывалась тысячами мозгов лучших ученых.
План Вогулова был очень прост.
Земля периодически подвергается засухам или, наоборот, слишком большой влажности. Потом смена времен года - эти зима, лето и т. д. - замедляют темп работы Человечества, берут много у него сил на приспособление к ним, oбрекают огромные пространства земли на бесплодие, стужу и тьму. А другую часть земли - на свирепый ветер, песок и бедейство огня.
Земля с развитием человечества становилась все более безумна. Землю надо переделать руками человека, как нужно человеку. Это стало необходимостью, это стало вопросом дальнейшего роста человечества.
И Вогулов, инженер-пиротехник, разработал этот проект. Cущность проекта состояла в искусственном регулировании силы и направления ветров через изменение рельефа земной поерхности: через прорытие в горах каналов для циркуляции оздуха, для прохода ветров, через впуск теплых или холодных течений внутрь материков через, каналы. Вот и все. Ибо всякое атмосферное состояние (влажность, сухость) зависит от гроз.
Для этих работ надо было прежде всего изобрести взрывчатый состав неимоверной, чудесной мощи, чтобы армия рабочих 20-30 тысяч человек могла бы пустить в атмосферу горную гряду Гималаи. И Вогулов раскалил свой мозг, окружил себя тысячами инженеров, заставил весь мир думать о взрывчатом веществе и помогать себе - и вещество было найдено. Это было не вещество, а энергия - перенапряженный свет. Свет электромагнитные волны, и скорость света есть предельная скорость во вселенной. И сам свет есть предельное и критической состояние материи.
Могущественнее, напряженнее света нет в мире энергии. Свет есть кризис вселенной. И Вогулов нашел способ перeнапряжения, скучения световых электромагнитных волн. Тогдa у него получился ультрасвет, энергия, рвущаяся обратно к “нормальному” состоянию, со страшной, истребительной, неимоверной, невыразимой числами силой. Этой энергии было достаточно для постройки из земли дома человечеству.
Ультрасвет попробовали в горах, в Европе, на Карпатаx. В маленький тоннель вкатили вагончик с зарядом концентрированного ультрасвета и отпустили электрический тормоз, удерживающий ультрасвет в его ненормальном состоянии, - и пламя завыло над Европой, ураган сметал страны, молнии засвирепели в атмосфере, и до дна стал вздыхать Атлантический океан, нахлобучивая миллиарды тонн воды на острова. Пучины гранита, завывая, унеслись на облака, раскалились там до неисчислимой температуры и превратились в легчайшие газы, а газы унеслись в самые высокие слои атмосферы, там как-то вступили в соединение с эфиром и навсегда оторвались от Земли. От гор не осталось и песчинки на память. Горы переселились ближе к звездам. Материя мыслью Вогулова превращалась почти в ничто. Через месяц то же самое сделали в Азии, а еще через месяц в тундрах Сибири уже зацвели робкие цветы и лились теплыe ласковые дожди, а вслед за теплом гнались люди, летели аэропланы, двигались тяжелые поезда и глубоко в землю вонзались фундаментами тяжкие корпуса заводов.
Вогулов командовал миллионами машин и сотнями тысяч техников. В бешенстве и неистовстве человечество билось с природой. Зубы сознания и железа вгрызались в материю и пережевывали ее. Безумие работы охватило человечество. Температура труда была доведена до предела - дальше уже шло рушение тела, разрыв мускулов и сумасшествие. Газеты пропаганду работ, как религиозную проповедь. Композиторы своими оркестрами играли в клубах горных и канальных симфонии воли и стихийного сознания. Человек восставал вселенную, вооруженный не мечтою, а сознанием и машинам!
Вогулов гнулся над чертежами и цифрами, окруженный аппаратами радиосвязи, уже четвертый год. И все беспредельней и бездонней перед ним открывался океан труда, и он без снa и почти без сознания, покоряясь ритмическим взрывам мысли погибал в этом океане работы и не видел спасения и не хотeл его. Далекие, великие горизонты открывались неред ним, и были тысячи проблем, но не было времени для их разрешения. Иногда Вогулов поднимался и ходил по своему кабинету, по буграм толстой бумаги и кальки, и пел, чтобы опомниться, рабочие песни - других он не знал. Пел он и курил махорку, привыкнув к ней с детства. Но работающая полным ходом машина требовала к своим регуляторам машиниста. Море работы выходило из берегов и грозило катастрофой, если перестать его опустошать мозгом и машинами хоть на секунду, и Вогулов садился опять к столу и аппаратам, связывающим его со всем миром, и рассчитывал, писал, отдавался скачке мысли и кричал в аппараты инженерам на Гималаи, на Хинган, на Саяны, на Анды, на искусственные каналы в Ледовитом океане, отводящие теплые течения внутрь Сибири, на гидрофикационные водоподъч емные сооружения Сахары, говорил с метеорологической экспедицией в Индийском океане, и мысль Вогулова четко стучала, освещала и регулировала великую героическую работу - битву далеких миллионов людей.
Вогулов давно понял, что мощь человеческого сознания есть способность ясного, полного и одновременного представления о многих совершенно разнородных вещах. И он достиг этого.
Еще год - и шар земной будет переделан. Не будет ни зимы, ни лета, ни зноя, ни потопов. Вся земля будет разбита на климатические участки. В каждом участке поддерживается равно и всегда температура, нужная для произрастания того растения, какое наиболее соответствует почве этой страны. Человечество будет переселено в Антарктику - остальная площадь земли будет отведена под хлеб и под опыты и пробы человеческой мысли, она будет мастерской, обителью машин и пашней.
И в редкие моменты забвения или экстаза в разбухшей голове Вогулова сверкало что-то иное, мысль не этого дня.
Одна голова и пламенное сознание, которое от времени и работы становилось все могущественнее, остались в Вогулове.
До сих пор люди были мечтателями, слабогрудыми поэтами, подобиями женщин и рыдающих детей. Они не могли и были недостойны познать мир. Ужасающие сопротивления материи, вся чудовищная, сама себя жрущая вселенная были им незнакомы.
Тут нужна свирепая, прокаленная мысль, тверже и материальнее материи, чтобы постигнуть мир, спуститься в самые бездны его, не испугаться ничего, пройти весь ад знания и работы до конца и пересоздать вселенную. Для этого надо иметь руки беспощаднее и тверже кулаков того дикого творца, который когдато, играя, сделал звезды и пространства. И Вогулов, не сознавая, родясь таким, развив себя неимоверной титанической работой, был воплощением того сознания - тверже и упорнее материи, - которое одно способно взорвать вселенную в хаос и из хаоса сотворить иную вселенную - без звезд и солнца, - одно ликующее, ослепительное всемогущее сознание, освобождающее все формы и строящее лучшие земли, если хочет того, если радостно ему это творчество. Но можно ни творить, ни разрушать, а быть в ином состоянии. Можно не радоваться и не страдать и не быть спокойным, - это полет, это горный воздух, спокойный, чистый и тревожный.
Чтобы земное человечество в силах было восстать на мир, и на миры и победить их - ему нужно родить для себя сатану сознания, дьявола мысли и убить в себе плавающее теплокровное божественное сердце.
И Вогулов начал действовать, медленно и начиная с малого - с перестройки земного шара. Но этого было мало: мысль свирепела и крепчала в работе и требовала работы, взмаха и гигантских, непреодолимых сопротивлений.
Вогулов засел за вселенную: эта тайна должна быть наконец разрешена, и разрешена полностью. А познание есть три четверти победы. Он подошел ко вселенной не как поэт и философ, а как рабочий.
Через год опытов и размышлений он эту универсальную и последнюю задачу человечества решил при помощи, конечно, всего человечества. Он нашел тот эллипсис, ту строгую форму, в которой заключена наша вселенная. Он всегда думал, что вселенная строго ограничена, имеет пределы и концы, точную форму и только потому имеет сопротивление, то есть реально существует. Сопротивление есть первый и важнейший признак реальности вещи.
А сопротивляется только то, что имеет форму. Рассуждения о бесконечности есть именно рассуждение, не факт.
Вогулов нашел очертание, пределы вселенной и по этим известным крайним величинам нашел все средние неизвестные. Есть две крайние критические точки вселенной: свет как высшее напряжение вселенной, дальше света уже идет уничтожение вселенной, и черту света нельзя перейти, так как тут сопротивление вселенной безгранично, - и вторая критическая точка: инфраэлектромагнитное поле, то есть подобие обыкновенного электромагнитного поля, но почти нулевого напряжения, с волною длиной в бесконечность и частотой периодов в вечность.
Между этими пределами заключены все остальные переходные формы: теплота, стремление материи к химическому равновесию структур, радиоактивность и др. И эти колебания от света к внфраэлектромагнитному полю, по сути, незначительны.
Например, скорость эманации радия близка к скорости света, электрический ток тоже почти имеет ту же скорость. И природа, сокровенность света, инфраполя и всех переходных форм одна н та же.
Вогулов увидел на опыте, как мечется по этому замкнутом кругу то, что называется вселенной. Инфраполе необходимо вод растает до состояния света, а свет, стукнувшись о самого себя, снижается опять до своего полярного полюса - инфраполя. Так, по кольцу, вверх по правой половине, вниз по левой, кoлеблется и стучится вселенная в каземате, который ее она же сама.
Инфраполе через миг (неопределимый, неуловимый} уже превращается в свет, а свет в тот же миг дает в инфраполе. Получается даже не изменение, а мертвое состо яние.
Инфраполе, распространяясь в бесконечность, имеет неодинаковое внутреннее сопротивление в себе, - у начальных больше, у конечных меньше, от этого получаются различныe скорости, то есть содрогания - волны; интенсивность поля дoстигает максимума, то есть света, и потом падает опять с содроганий 50 в 20-й степени в секунду в вечность, то есть до полного отсутствия содроганий.
И когда Вогулов построил копию вселенной в своей лаборатории, со всеми ее функциями, и опыт оправдал все расчеты, Вогулов даже не обрадовался, а только замер у своего механизма - вселенной, и мысль у него застыла на миг.
Тот же круговой поток, от инфраполя к свету - и обратно, получался и у него на лабораторном столике, как и в безмерных пространствах мира. Вселенная была познана до дна и воспроизведена человеком.
Тогда Вогулов вспомнил про ультрасвет, свою взрывчатую энергию и улыбнулся в первый раз сыздавна: вселенная превзойдена человеком, ибо ультрасвет уже не есть элемент нашей вселенной. Вогулов взял карандаш и рассчитал, что достаточно 1000 кубических километров сконцентрированного ультрасвета, чтобы вселенная перестала существовать.
Двух взрывов, по 500 кубических километров каждый, будет довольно: первый доведет до состояния света все существующее, а второй превратит свет в ультрасвет, а по инерции перенапряжется и сам ультрасвет и создаст какое-то новое сверхэнергетическое образование, иную вселенную.
И Вогулову стало хорошо - стена дала трещину, и стала видна дорога.
Через год Вогулов решил пересотворить вселенную ультрасветом. И опять загремела в нем мысль, и бесконечной лентой пошли чертежи мастерских, лабораторий и финансовые сметы.
Но тут он натолкнулся на непреодолимое сопротивление: всей энергии земного шара не хватало для производства 1000 Kyбических километров ультрасвета. Тогда Вогулов запряг в станки бесконечность, само пространство, самую универсальную энергию - свет. Для этого он изобрел фотоэлектромагнитный резонатор-трансформатор: прибор, превращающий световые электромагнитные волны в обыкновенный рабочий ток, годный для электромоторов. Вогулов просто получаемые из пространства световые лучи “охлаждал”, тормозил ппфраполем н получал волны нужной длины и частоты перемен. Незаметно и неожиданно для себя он решил величайший за всю историю энергетический вопрос человечества, как с наименьшей затратой живой силы получить наибольшее количество годной в работу энергии. Затрата живой силы тут ничтожна - фабрикация резонаторов-трансформаторов света в тока; в энергии получалось, точно выражаясь, бесконечное количество, ибо вся вселенная впряглась в станки человека, если далекие пределы вселенной условно назвать бесконечностью, ведь вселенная - означает свет. Энергетика и экономика мира были опрокинуты: для человечества наступил действительно золотой век - вселенная работала на человека, питала и радовала его.
Вогулов заставил работать вселенную в своих мастерских для фабрикации ультрасвета, чтобы уничтожить такую вселенную. Но этого было мало: человек работал слишком медленно и лениво, чтобы изготовить в короткое время нужное количество резонаторов - миллионы штук. Темп работы должен быть повышен до крайности, и Вогулов привил рабочим массам микробы энергии: он взял для этой цели элемент инфраполя с его ужасающим стремлением к максимальному состоянию - свету, развел культуры, колонии, триллионы этих элементов и рассеял их в атмосфере. И человек умирал на работе, писал книги чистого мужества - любил, как Данте, и жил не года, а дни, но не жалел об этом.
Первый год уже дал 100 кубических километров ультрасвета. Вогулов думал удваивать производство в каждый следующий год, так что через три с немногим года 1000 кубических километров ультрасвета будет готово.
Человечество жило как в урагане. День шел за тысячелетие по производству ценностей. Быстрая, вихревая смена поколений выработала новый совершенный тип человека - свирепой энергии и озаренной гениальности.
Микроб энергии делал ненужной вечность - довольно короткого мига, чтобы напиться жизнью досыта и почувствовать смерть как исполнение радостного инстинкта.
И никто не знал, что было сердце и страдание у инженера Вогулова. Такое сердце и такая душа, каких не должно быть у человека. Он двадцати двух лет полюбил девушку, которая умерла через неделю после их знакомства.
Три года Вогулов прометался по земле в безумии и тоске; он рыдал на пустынных дорогах, благословлял, проклинал и выл. Он был так страшен, что суд постлнопил жить. Он так страдал и горел, что не мог уже умереть. Его тело стало раной и начало гнить. Душа Б нем истребиласаада себя.
И потом в нем случилась органическая катастрофа: энергия сердца хлынула в мозг, расперла череп, образовала мозг невиданной, невозможной, неимоверной мощи.
Но ничего не изменилось - только любовь стала мыслью, и мысль в ненависти и отчаянии истребляла тот мир, где невозможно то, что единственно нужно человеку, - душа другого человека…
Только любящий знает о невозможном, и только он смертельно хочет этого невозможного и сделает его возможным, кач кие бы пути ни вели к нему.
1921 г.
ИВАН ПАПАНОВ КОНТИНЕНТЫ воображения (К цветной вкладке)
В начале нашего века в Финляндии, в деревне Лутахенде поселился молодой человек с мягкой бородкой, со спокойными и простодушными глазами, с румянцем во всю щеку. Жил он на болоте, которое все: и дачники, и местные жители - именовали Козьим, в крохотной хибарке, упрятанной в лесу. Стены и углы своей комнаты он украшал кустами можжевельника, сосновыми и еловыми ветками, букетами папоротников, ярко-красными ягодами, шишками. А над дверью хибарки он приколотил дощечку с изображением лиловой кошки. И вскоре все стали называть лачугу “Кошкин дом”.
“Посередине комнаты в “Кошкином доме” стоял белый, сосновый, чисто вымытый стол, украшенный пахучими хвойными ветками…” - пишет в своих “Воспоминаниях” Корней Чуковский. Молодой человек, поселившийся в лесу, в этом деревянном домишке с закоптелыми стенами, был тогда начинающим писателем, и никому еще не стали известны его книги: “Хождение по мукам”, “Петр Первый” и другие - просто потому, что они еще не были написаны.
В этом воспоминании об Алексее Толстом характерна одна деталь. Будущий известнейший писатель, оказывается, заключил с природой неразрывный союз. Не там ли, среди стен, увешанных сосновыми ветками и пушистыми листьями папоротника, посетили его простые и чистые, как цветы и травы, образы первых его героинь и героев?
Природа многолика, проявления ее порой таинственны - до сих пор она вдохновляет и поэтов и ученых. И законы гармонии, и законы физики открывают нам подлинность мира, помогают проникнуть в тончайшие механизмы природных процессов и явлений.
“Каждый год в мерном беге своем обращает Земля к Солнцу северное полушарие, - пишет профессор А. Серебровский, посвятивший жизнь разгадке извечных тайн жизни. - Тогда здесь ломают реки мертвые льды, и наступает весна. Как-то вдруг, почти неожиданно, туман-снегоед залегает по лесам, что-то шелестит, каплет, журчит. А когда ветер развеет клубы тумана, земля оказывается уже обнаженном, теплой, я кто-то торжественно вытаскивает нз-под прелой листвы первый цветок… Верой в неизбежность весны крепка северная душа в декабрьском сумраке. Весной просыпается в нас что-то глубокое, основное- радостный остаток далекого прошлого. Хочется снова стать cледопытом и птицеловом, бродить по зазеленевшим лугам, продираться сквозь чащи кустарников, лазить по болотам, моховым топям”.
Нет, не смертный бой, не роковая схватка с природой ожидает нас в будущем. Сквозь мглу столетий человеку сегодняшнего дня грезятся не мертвые руины, не задымленные сверхгорода на месте зеленых раздолий, не серая безликая пустыня.
Его дожидаются еще не разбуженные от векового сна просторы ледовых побережий и островов. Не там ли воплотится вековая мечта о союзе со всем цветущим и плодоносящим, не там ли человек будущего даст своим тысячелетним зеленым друзьям и спутникам “вторую попытку”? Наверное, об этом рассказывает полотно художника Г. Голобокова “В парке за 75-й параллелью”. Но чтобы легенда о вечной весне обернулась явью в ледовитых просторах, одной мечты, увы, недостаточно. И талантливый художник дает понять: воплощенная мечта - это прежде всего созидание. Пусть же расцветают рукотворные сады грядущего, овеянные пафосом благородной, смелой и чистой мечты!
Другая картина того же художника - “Экскурс в прошлое” - заставляет вспомнить страницы книг, ставших классическими образцами научно-фантастического жанра. В конце прошлого века физики все чаще пытаются осмыслить парадоксы мироздания, постигнуть самые общие законы и свойства вещества, поля, времени. Можно ли путешествовать во времени так же, как мы привыкли это делать во всех трех пространственных измерениях? И вот молодой писатель Герберт Уэллс создает повесть “Машина времени”. Герой ее совершает два путешествияв прошлое и в будущее. Ему открываются поистине фантастические картины, но в них внимательный читатель улавливает неизбежное, неумолимое действие законов и социальных и физических. Может быть, стоит отметить, что повесть Уэллса вызвала множество подражаний. Не раз пытались разные авторы вернуться к теме машины времени - к заманчивой возможности, которую она открывает перед фантастикой. Но никто, пожалуй, так и не смог написать роман или повесть, которые можно было бы поставить рядом с “Машиной времени” прославленного английского фантаста.
Герои картины Голобокова сделали остановку по пути в Прошлое. Но ради этого ли написана художником картина?
Вряд ли. Думается, что заурядная иллюстрация к хорошо разработанной теме не привлекла бы его пристальное внимание.
Где же волшебный ключ к искусству?! Вот в чем подлинный пафос его полотна. Первобытный художник начертил контуры огромного, почти сказочного великана из мира животных. Но зачем это ему? Ведь он, вероятно, многажды встречался с ним в то зеленое утро пашен планеты, когда природа была п щедра и загадочна… В чем же дело? Почему рука его тянется к краскам.
И почему на скале возникает странный живописный образ обычного, казалось бы, зверя?
Как же ответить на этот вопрос (а он не так уж прост, как может показаться на первый взгляд)? Нет, не будем утомлять читателя пересказом всех многочисленных теорий происхождения искусства. И не будем вспоминать его тысячелетнюю историю. В искусстве порой все сложно и все просто. Пройдут века и века. Сорок тысяч лет, быть может, семьдесят. В теплый летний день начала нашего века к деревянной лачуге на Козьем болоте, что у околицы Лутахенды, совсем недалеко от Куоккалы, подойдет юноша с букетом лесных папоротников и прибьет над дверью дощечку с изображением лиловой кошки.
Два десятилетия назад над голубой планетой по имени Земля поднялся первый космический снаряд, созданный руками человека. Космический эксперимент советских ученых открыл новую эру. Еще хорошо сохранившиеся в памяти современников позывные первого спутника Земли стали вечным достоянием истории. Восемь тысяч лет назад человечество начало осваивать водные просторы планеты. Пять тысячелетий назад оно познало парадокс колеса, и сухопутный горизонт сразу раздвинулся. Понадобились тысячелетия, чтобы рокочущая механическая птица подняла в воздух первых, авиаторов; тысячелетний сон о полете стал явью.