— Вот как сознание выглядит… — задумчиво протянул Саймон, тоже глядя на Точку.
Новобранцам перед погружением, как водится, ничего толком не объяснили. Илья не мог упустить возможности для демонстрации своих познаний и начал маленькую лекцию, которую бывалые бойцы уже выучили наизусть:
— Сознание — это весь мир, в котором мы сейчас находимся: и пещера, и равнина снаружи. Если быть точным, то мы в предсознании. Это своего рода прихожая для погружения. А Точка Входа — дверь внутрь личности. Там все как на ладони: можно увидеть ход мыслей, потрогать эмоции, рассмотреть воспоминания детства.
— Ты туда ходил?
— До появления чужих только тем и занимался. Душевнобольных лечил. Теперь вот только в предсознание группы вожу.
— А эти, — Саймон кивнул на завал, за которым копошились пришельцы, — как сюда попадают?
— До сих пор толком не понятно… — вздохнул Илья. — Каким-то образом устанавливают на расстоянии ментальный контакт между человеком и кем-то из своих. Два предсознания образуют единое пространство с двумя Точками Входа. Одна человеческая, другая — чужая. Ну а потом в предсознание чужого забрасывают своих эгодайверов. Так и встречаемся. Если, конечно, успеваем человека, впавшего в кому, до Института довезти и свою группу закинуть за те несколько часов, что нужны для установления контакта. Что дальше — ты сам видел.
Саймон покачал головой, вспоминая недавнюю бойню:
— И вот так каждый раз? Они нас… ну, бьют…
— Был один удачный выход, месяца два назад. Пришельцы маловато дайверов забросили, а мы, наоборот, на полную катушку, сколько сознание вместило, человек сорок. Наших дайверов все равно перебили, конечно, но у одного парня получилось в разгар боя прокрасться к Точке Входа чужого и дальше, в сознание. Представляешь, сколько данных мы тогда получили?
— Теперь мы все про них знаем?
— Не все, естественно. Точно знаем, что этих тварей немного, несколько тысяч. Их выжили с родной планеты более технически развитые виды, и теперь они странствуют. Корабль сейчас где-то в пределах Солнечной системы. Атакуют в основном ученых. Пока не ясно зачем. Может, новая форма промышленного шпионажа, может, что-то большее. Неужели вам не объясняли?
— Да нет, говорили. Просто я как-то не поверил. Думал, для поддержания духа… Ну, пропаганда, что мало их…
Снаружи с грохотом сползла груда камней. Мы вскочили на ноги, готовясь к схватке, но преграда устояла. Чужие продолжали разгребать завал.
Вера проворчала, усаживаясь на пол:
— Господи, как умирать надоело. В семнадцатый раз уже…
— А что чувствуешь, когда умираешь? Там, в физическом мире… После выхода.
Саймон спросил только сейчас, хотя его, новичка, этот вопрос не мог не интересовать.
— Боль, — ответила Вера спокойно, — много боли. Хуже всего, если здесь руку или ногу оторвут. Глазами видишь, что все на месте, а боль жуткая! В первый раз у меня две недели ушло на то, чтобы прийти в себя.
— Привыкнешь, — вступил в разговор Илья. — Я так много раз погибал, что фантомные боли исчезают через пару дней, на третий могу снова погружаться. Ко всему привыкаешь.
Минут десять все молчали, затем Саймон спросил:
— Неужели по-другому нельзя? Ну… не голыми руками драться.
— Саймон, если бы можно было сделать что-то более эффективное, то сделали бы! К сожалению, мозг не обманешь. Можно сколько угодно уговаривать себя, что ты большой и сильный, но во время погружения все равно окажешься таким, какой ты есть. А оружие, сам понимаешь, с собой не возьмешь.
— Не знаю… драться с этими тварями голыми руками глупо, — Саймон покачал головой.
— Не сдавать же профессора без боя, в самом деле? — Веру начал раздражать настрой малоопытного Саймона. — Наши фантомные боли — ничто по сравнению с тем, что грозит ему.
Илья откинулся на спину, беззлобно выругался и произнес:
— Эх, природа-мама, на кого ты нас такими слабыми сделала? Не представляю, как наши предки выжили в далекие времена…
— Как-как… головой думали, вот и выжили. На Земле всякого зверья полно водилось. И с этими справимся…
Интересно, Верка сама верит в то, что говорит?
— Вот только проблемка маленькая есть, — произнес Илья в потолок. — Они разумные. Не глупее нас, при этом в свалке один десятка людей стоит… Мы без своих орудий никто. Безволосые обезьяны.
— Илья. Зачем этот разговор?
Полный спокойствия голос Камацу предотвратил назревавший спор, совсем неуместный сейчас. Я и сам подумывал вмешаться, но японец опередил. Илья пожал плечами. В пещере снова наступила тишина. Только сыпались камни по ту сторону завала. Чужие копали беспрерывно.
Саймон запел что-то заунывное, явно не на английском. Должно быть, на языке индейского племени, откуда он родом. Камацу, Илья, Вера и я молча слушали. Индеец сидел с закрытыми глазами и раскачивался, словно в трансе. Я тоже закрыл глаза и слушал. Не знаю, как долго он пел. Минуту, две, пять…
— Саймон?! — Верин возглас раздался, как только оборвалось пение.
Саймона в пещере не было, зато на полу сидел филин. Птица обвела нас немигающим взглядом янтарных глаз. Никто не проронил ни слова, но выражения лиц были достаточно красноречивы. Камацу, обычно воплощение невозмутимости, и тот сидел раскрыв рот. Пауза длилась секунду, затем филин исчез, и перед нами снова оказался Саймон, улыбающийся как ни в чем не бывало. Первой из ступора вышла Вера:
— Как это ты?
— Я всегда был птицей, — гордо заявил Саймон. — Мое индейское имя — Серый Филин. Племя верит, что у каждого есть свое животное. Раньше я только разговаривал со своей птицей, а здесь смог принять ее облик!
— Ты можешь стать кем-нибудь другим? Леопардом? Или тигром? — поинтересовался практичный Камацу.
— Еще лучше — слоном! — Илья, кажется, не шутил.
— Нет. Я — филин.
— Жаль… слон бы нам не помешал.
— Мы в следующий раз можем взять с собой кого-нибудь из соплеменников Саймона, — предложил я. — Какого-нибудь Пятнистого Ягуара. То-то чужие удивятся.
— Зачем ждать следующего раза? — удивился Саймон. — Давайте посмотрим на ваших зверей.
— Но мы не индейцы… — растерянно произнесла Вера.
— То, что вы не верите в своего зверя, не значит, что его нет.
Спорить с Саймоном никто не стал. Идея принять звериный облик казалась чертовски привлекательной. Всем хотелось заполучить для предстоящей драки когти или зубы. Илья, как настоящий ученый, вызвался попробовать первым. Саймон сел напротив него и начал объяснять:
— Закрой глаза. Дыши ровно. Представь себе логово, где живет твой зверь. Расщелину в скале, лаз под землю, дупло или нору. Какой угодно выход из темноты на свет.
Я попытался вообразить, как выглядит звериное логово. Ничего, кроме выхода из пещеры, где мы сейчас сидели, в голову не лезло.
— Выход из логова темен. Жди. Вглядывайся во мрак. Там — тот, кого ты знал всю жизнь. Там тот, кто ты есть. Зови его. Будь настойчив. Сейчас он выйдет. Жди, пока не сможешь различить его облик, услышать дыхание, поймать взгляд…
Я старался выполнять все указания, которые давал Саймон Илье, старался изо всех сил, но ничего не происходило. В голове вертелась мысль, что у нас ничего не получится. Вдруг этот фокус под силу только народам, не потерявшим связь с природой?
— За-ши-бись! — Верина саркастическая ремарка прервала мои старания.
Я открыл глаза. Симпатичный черный котик, кажется бурманской породы, испуганно таращился на нас снизу вверх. Чего мы ждали от ботаника-проводника?! Что он в тигра превратится? Илья с удивлением осмотрел свои лапки и пушистый хвост. Озадаченная мордочка выглядела бы забавно при других обстоятельствах.
— Теперь мы точно их порвем…
— Не паникуй, Вера! — оборвал Камацу. — Саймон, продолжай с оставшимися.
— Простите, — виновато сказала дзюдоистка. — Давайте начнем сначала.
Мы уселись перед Саймоном, закрыли глаза и снова принялись слушать его ровный голос. Индеец подобрал с пола камешек и принялся ритмично ударять им о пол. Многократное эхо вторило каждому удару. Звонкий стук камня о камень помогал сосредоточиться, не давал отвлечься на шум, который производили чужие.
— …Смотри в темноту. Зови своего зверя. Проси у него помощи. Не стесняйся. Он — это ты. Ты — это он…
Могу поклясться, что именно после этих слов я увидел слабые искорки в темноте воображаемого логова. Два внимательных глаза. Мгновение казалось, что ОН сомневается, выходить ли ко мне. «Выйди! — мысленно завопил я. — Ты мне нужен!» Наконец массивный силуэт колыхнулся мне навстречу.
Я не успел его толком рассмотреть: меня что-то ударило по голове. Потолок! Я взирал на своих сотоварищей с высоты в полтора раза больше собственного роста. Саймон продолжал плавно раскачиваться, ритмично клацая камешком о пол пещеры и монотонно напевая. Камацу и Вера сидели закрыв глаза. Только Илья в теле черного кота восхищенно рассматривал меня, чуть склонив голову набок.
Я попытался поднести руки к глазам. Бурые мохнатые лапы с мощными когтями предстали взору. Медведь!
По пещере разнесся могучий львиный рык. Верка с интересом смотрела на свою шкуру цвета выжженной саванны и пробовала огромные когти, то выпуская, то пряча их. Хвост с пушистой кисточкой подергивался от восторга. Верка осмотрела мое новое тело. Наши взгляды встретились. Кажется, она мне улыбнулась.
В этот момент камни в завале зашевелились, и показалась морда чужого. Пока только челюсти, усыпанные треугольными зубами, и раздувающиеся от напряжения ноздри. Чужой яростно мотал головой, пытаясь протиснуться внутрь. Камни осыпались, проем стремительно увеличивался. Я оглянулся. Саймон что-то шептал на ухо Камацу. Японец раскачивался в трансе. Бой придется начинать вдвоем с Веркой. От Ильи пользы ждать не стоило, останься он и в человечьем теле… Кстати, а как обратно человеком становиться? Неважно! Надо действовать.
Удара такой силы чужой явно не ожидал. Он вылетел из узкого прохода, как пробка из бутылки, сшибив по дороге своего сородича. Вот это силища! Я с уважением посмотрел на свою лапу. Верка нетерпеливо рыкнула. Она права, нечего ждать. Я всей массой навалился на остатки завала и обрушил груду камней наружу. На меня растерянно смотрели чужие: два полутораметровых ти-рекса. Сильные задние лапы, мощный хвост, коротенькие верхние конечности с острыми когтями, шершавая серая кожа и массивная голова. В каждом килограммов двести минимум.
Не давая ящерам опомниться, я взревел во всю глотку и бросился вперед. И они побежали! Первый раз в жизни я увидел, что они могут бояться. Мешая друг другу, чужие кинулись к выходу из пещеры. Я настиг их на границе, где полумрак сменялся солнечным светом. Втроем мы вывалились на траву перед пещерой. Одного я придавил своим весом к земле так, что он не мог пошевелиться, а второго отбросил ударом лапы. Отлетев, тот ударился головой о камень и попытался подняться на ноги. Желтая молния метнулась из-за моей спины, и через секунду из разодранной львиными зубами глотки донесся предсмертный стон. Верка выпустила из челюстей конвульсивно дергавшееся тело и вопросительно посмотрела на меня. Я привстал на задних лапах и с размаху навалился передними на голову своего чужого. Череп ящера треснул как орех.
О, это великолепно — быть зверем! Дать волю дремавшему инстинкту. Довериться своей ярости. Вспомнить только! Сколько раз я умирал от челюстей и когтей чужих? Тридцать? Тридцать пять? Теперь мы с вами посчитаемся, твари!
Я брезгливо вытер окровавленные лапы о траву. Подошел к Верке. Львица сидела не шевелясь, глядя куда-то в сторону холмов. Хвост непрерывно хлестал по бокам. Спросить, в чем дело, не представлялось возможным. Медвежья глотка не приспособлена для речи. Я сел рядом и стал ждать.
Их пришло два десятка, не меньше. Чужие сначала собрались на пологом холме, метрах в двухстах. Рассматривали нас, тела своих собратьев. Шипели о чем-то между собой. Затем решительно направились все вместе в нашу сторону. Черт возьми! Опять придется умереть. Я так надеялся, что череда неудач прервется. Расстояние между нами и ящерами сокращалось. Нестройный топот когтистых лап дополнялся присвистом дыхания из множества глоток.
Я уже намечал себе первого противника, когда небо упало на землю. Во всяком случае, именно так мне показалось. Что-то массивное и неуловимо стремительное рухнуло сверху на чужих, разметав их в разные стороны, как щенят. Земля колыхнулась под ногами. Дохнуло жаром. На склоне холма, возвышаясь над моим медвежьим ростом, блестело крупной желтой чешуей змееподобное тело дракона, ожившая картинка из восточного календаря! Не зря Камацу так долго искал свой новый облик. Зверь оказался что надо! Уцелевшие пришельцы пытались бежать, но дракон неумолимо их настигал. Я зачарованно смотрел, как ящеры превращаются в бесформенную массу под ударами чешуйчатых лап. Рядом со мной тихо опустился на землю филин.
К нашему выходу из погружения в лабораторию сбежался почти весь персонал института. Я уже не говорю о наших боевых товарищах. Таких аплодисментов, наверное, не собирали даже «Битлз».
— Завтра мы будем на первых страницах всех газет, — сказала Вера по пути на пресс-конференцию, после того как мы избавились от проводов и приняли душ. — Интересно, сам профессор помнит, что случилось в его сознании?
На вопрос ответил провожавший нас в пресс-центр замдиректора института:
— Ничего он не помнит. Знаете, что он первым делом сказал, когда вышел из комы?
— Поинтересовался, где он? — предположила Вера.
— Если бы! Он первым делом заявил обалдевшему лаборанту: «И в конце концов, когда мне подадут ужин?!»
Ванкувер, Канада
Татьяна Томах
Танцы над пропастью
…С тех пор ритуал выбора вождя в племени Охотников За обогатился еще одним испытанием. Странным испытанием. Почти никто не мог понять, как Патриархи определяют победителя. Случалось, они отвергали нескольких претендентов подряд и выборы вождя приходилось начинать с самого начала.
Возможно, причина была в том, что юноша, отплясавший танцы над пропастью со всеми соперниками и теперь отделенный от повязки Вождя последним испытанием, не всегда понимал его суть. А возможно, патриархи просто не умели сделать смысл предстоящего прозрачным. Или не хотели. Патриархи — хранители традиций, и это их право. А право Вождя — менять традиции. Впрочем, необходимость изменений признавали и сами Патриархи. Как это ни странно.
— Слушай, мальчик, — говорил старейший Патриарх, опираясь морщинистой ладонью о плечо юноши. — Человек и его душа не есть единое целое. Когда человек спит, его душа иногда превращается в птицу и может облететь полмира. А потом возвращается обратно.
— Или не возвращается, — перебивал юноша, если он был не слишком вежлив. Имея в виду умирающих во сне. И сумасшедших.
— А иногда она превращается во что-то другое. — Взгляд патриарха, рассеянно блуждавший по вершинам гор, при этих словах неожиданно падал на лицо юноши. Как орел, пытающийся закогтить ягненка. — Например, в Он-Я самого человека. В двойника. Самого опасного врага. Иногда Он-Я берет оружие и становится на твоем пути. А когда путь — скользкое бревно над пропастью, по которому может пройти только один… Ты понимаешь, мальчик, что тогда может произойти с теми, кто идет за ним следом?
Тут патриарх обычно замолкал, снова отводя взгляд в сторону и позволяя юноше поразмышлять. Если тот размышлял слишком долго и никак не мог додуматься, что уже сказано все и настало время действовать, Патриарх легонько подталкивал юношу к ощерившейся оскалом пропасти.
— Вождь должен уметь побеждать своего Он-Я. Иди, мальчик. Покажи, как ты умеешь это делать.
* * *
Старик потрогал голой ступней воду. Теплая. Озеро было мелким, солнечные пятна бродили по желтому дну. По колено, не глубже. Старик осторожно шагнул вперед. Теплый ил немедленно просочился между пальцев, щекоча кожу. Захотелось засмеяться. Старик спохватился, поджал жесткие губы, уже давно отвыкшие от улыбок; неприязненно покосился назад. Младший сын почтительно стоял на расстоянии тени. Как и положено. Молодой вождь. Хм. Никто не сомневается, что он победит в состязаниях. Да и сам он, похоже. Вон, даже сейчас — покачивается на одной ноге. Тренируется. Старик попробовал было пристыдить сам себя. Хороший мальчик. Ловкий, сильный. Красивый. Говорят, вылитый отец (то есть старик) в юности. Чтит традиции. Уж он не выкинет что-нибудь типа того, что полоумный Ан. Хм. Старик опять сморщился, как будто сдуру укусил кислючее яблоко, которое годится в еду только запеченным с тушками жирных, летних зайцев.
Стрекоза присела на толстый лист кувшинки в полушаге от старика. Покачала голубым стройным тельцем, посверкала крылышками и опять заскользила в сторону.
Пора. Уже давно пора. За последние три луны он отверг не меньше четырех дюжин вполне подходящих мест. У подножия Серых гор ему было слишком мрачно; в Долине Сухой воды — слишком скучно; на излучине полноводной Ирки — много мошкары. Не мог же он просто сказать им, что не хочет умирать. Скоро они перестанут его слушаться. Это было несправедливо. Он привык, что все всегда повинуются ему. А теперь он должен повиноваться сам. Традициям, которые всю жизнь заставлял своих людей соблюдать.
* * *
— Ты пойдешь с нами, Ан? — Он старался смягчить голос, ласково заглядывая ему в глаза. Ан был хорошим охотником, его не хотелось терять. Ан покачал головой. Он почти все время молчал. И отводил взгляд в сторону. Туда, где на корточках покорно сидел отец Ана, теребя пояс с пятьюдесятью узелками. Отметками прожитых весен.
— Его время пришло. А ты не должен торопить свое. — Ан молчал. — Таковы традиции, Ан.
— Значит, это плохие традиции, Вождь. — Он наконец поднял глаза, и, наверное, в его глазах было что-то, заставившее теперь замолчать Вождя.
* * *
Теплая вода покачивалась возле костлявых колен, ласково гладила обветренную кожу. Здесь. Если он хотел найти место — это именно здесь.
— Уходи. — Он даже не стал оборачиваться. Зачем? Чтобы увидеть, как на лице младшего сына недоумение сменяется восторгом, а восторг стыдливо прикрывается почтительностью. — Уходите все. Немедленно.
Он опустился на дно, скрестив ноги и подняв облако золотистого ила. Теперь вода колыхалась на уровне груди. Еще чуть ниже. Какая разница, как это произойдет? И где? Наверное, это не важно. Глупо выбирать место, где собираешься умереть. Важно — когда. Старик рассердился сам на себя. «Я не хочу умирать. Должен, а не хочу». Он привык побеждать. Врагов. Непогоду. Склоки между кланами. Теперь ему нужно было победить самого себя. Он должен был захотеть умереть.
Он заставил себя не оборачиваться. Только покосился назад — посмотреть на младшего сына, поставившего на берег чашку с водой. Последний дар племени. Глупо. Оставлять воду на берегу озера. Традиции. Старик следил за сыном краем глаза. «Похож на меня». Нет. Он опять рассердился. Дернул рукой, по воде скользнула рябь. «Отражение». Старик посмотрел на свое разорванное в клочья лицо в воде. «Они видят в нем мое отражение. Семь кланов грызлись друг с другом, пока я не… Глупый мальчишка разрушит все, что я сделал». Ему захотелось выпрыгнуть из воды. Он еще мог успеть их догнать. «Я ваш вождь. Я! Да, плакальщицы уже отрыдали на моей пятидесятой весне, мои дети одели траур. Я сам завязал этот дурацкий пятидесятый узелок на своем поясе. Может, мне надо было время от времени развязывать узелок-другой? У меня еще много сил, и я…» Губы старика дернулись. Ну совершенно как старый Як. Весен пятнадцать назад.
* * *
Жилистый Як рычал и кусался, как зверь. Четверо охотников за Луной еле скрутили его.
— Я еще могу охотиться, вы, идиоты! — кричал он, и жилы вспухали на покрасневшей шее. — Я могу драться!
— Твое время, Як, — спокойно сказал ему Вождь. — Твоя пятидесятая весна была две луны назад. Ты до сих пор не выбрал место. Я назначаю тебе это.
Як зарычал и плюнул в его сторону. Его пришлось так и оставить — связанным, в тени высокой Серой горы. Рядом с выбеленным временем черепом его отца, который когда-то тоже выбрал это место. Сам, в отличие от Яка.
— Не оставляете меня! Не оставляйте! — В далеком, уже еле слышном крике Яка было отчаяние. И кажется, слезы. Племя уходило не оборачиваясь. Следом за Вождем.
* * *
Другие были более покладистыми. Уважали традиции. Старик прикрыл веки — сухие полупрозрачные полоски кожи. Как у больной птицы. Откинулся, опираясь затылком о глинистый берег. Вода шевелилась уже возле подбородка. Глубже. Он пытался вспомнить, откуда взялись эти традиции. Неужели он сам их придумал? Нет. Нет? Но он их поддерживал. Это точно.
* * *
Старый нож, которым так удобно свежевать оленей, мягко вошел в живот молодого Охотника за Солнцем. Серые глаза под белесыми бровями расширились. Мальчишка. Ровесник.
— Ты говорил — друг… Ты говорил… — Глаза были удивленными. Остальные Охотники смотрели молча и неподвижно.
— Так будем с теми, кто нарушит традиции. — Молодой вождь отвернулся. Его губы дергались, но рука, выдернувшая из тела нож, почти не дрожала. Потом он долго отмывал в ледяном ручье пятна липкой крови. И никак не мог отмыть. Их общей крови. Светловолосый юноша был его побратимом. Лучшим другом. И единственным, кажется.
* * *
Еще глубже. Вода была теплой. Обнимала, гладила. Смерть? Это смерть? Такая нежная, такая податливая… Нужно только вдохнуть. Глубже.
Он никогда не думал о том, как выглядит смерть. Видел ее на лицах других — да. На удивленном лице юного Охотника за Солнцем; на разрубленном боевым топором лице своего первого врага; на спокойном лице полоумного Ана. Но старик никогда не думал, как может выглядеть его собственная смерть. Потому что смерть — это поражение, а старик привык побеждать. Всегда. Всех. И теперь, когда смерть уже тянулась к его губам поцелуем тихого озера, он все еще хотел победить.
Когда она совсем приблизилась, погладила теплой водой щеки, старик разглядел. У смерти оказалось лицо его собственного сына. Лицо стариковой юности. «Я должен быть вождем, — сказал старик в это лицо. — Я!»
Танец над пропастью. Ритуал выбора вождя.
Он должен драться. Так, как не дрался никогда в жизни.
Насмерть.
Насмерть. Со своей смертью. С самим собой. С юностью, не желающей умирать. Со старостью, которая тянется пересохшими губами к смерти. С глупым вождем, привыкшим всегда побеждать.
Он толкнул свое сопротивляющееся тело навстречу нежно плещущейся смерти.
Глубже.
* * *
— Так ты пойдешь с нами, мальчик? — Старший Охотник за Ветром говорил мягко, но уже начинал сердиться.
— Там мама. Там. — Рука мальчика метнулась вправо. Потом влево. Ему хотелось заплакать. Дрожь колотила его худое тело от макушки до пяток.
— Слушай, мальчик. Мы не пойдем искать твою маму неизвестно где. Может, она уже умерла. Старики и больные не должны мешать племени идти дальше.
Наверное, он должен был вернуться. Он обещал маме, что вернется за ней. Он дернул плечом, высвобождаясь из-под тяжелого плаща Охотника. Ледяной ветер сейчас же ожег ему спину.
— Так ты идешь с нами, мальчик?
* * *
Он должен вернуться. Вывернуться наизнанку. Вернуться. Он замолотил руками, вспенивая воду. Вынырнул, тяжело дыша и отплевываясь.
Над озером поднимался пар. В камышах кричали потревоженные птицы. Утро. Он проспал — под водой?! — всю ночь?
Он потрогал шевелящуюся поверхность озера. Опасливо. Как зверя. И замер. Рука была не его. Незнакомой. Без морщин, без вспухших жил. Молодая, мускулистая. Сердце дернулось, заколотилось между ребер пойманной птицей. Задыхаясь, он наклонился над водой. Долго смотрел. Привыкая, но не понимая. Лицо младшего сына. Его лицо.
«Что ты сделало со мной? — спросил он у озера. Потом: — Что я заставил тебя сделать со мной?»
…Свой пояс с пятьюдесятью узелками он сорвал и отшвырнул в сторону уже на бегу.
* * *
— Кто-нибудь еще? — голос Младшего сына мертвого вождя срывался. Одна нога упиралась в камень, вторая — в скользкий бок бревна, перекинутого через пропасть. На дне пропасти рокотала горная река, обмывая изломанные тела побежденных соперников.
— Кто-нибудь хочет станцевать со мной за право быть вождем? Кто-нибудь… — Он должен был спросить трижды. По традиции.
— Да! — крик из-за скалы.
Следом — топочущий смерч. Блестящий от пота, черноволосый, юный.
Сходство разглядели только тогда, когда соперники уже ступили на бревно. Шепот, дрожь, ужас в глазах переглядывающихся охотников. Не сходство. Больше. Два отражения друг друга. Только один чуть выше, другой — чуть шире в плечах. Один с поясом — как положено по традиции, двадцать узелков, по одному на каждую весну. Другой — почти нагой. Чужак?
Шагнули навстречу. Одновременно. Покачнулись. Одновременно. Выгнулись, восстанавливая равновесие — одинаковыми движениями. Казалось, что человек танцует со своей тенью. Или — две тени кого-то другого, невидимого.
Потом одинаковость нарушилась. Высокий поскользнулся. Один нож, кувыркаясь, полетел в пропасть. Потом — второй. Высокий соскальзывал, царапая ногтями по скользкому бревну. Потом рука сорвалась и резко дернулась вверх. Другая рука цепко держала запястье. Два близнеца опять стояли напротив друг друга над пропастью. Смотрели — глаза в глаза. Узнавали. Не узнавали.
— Спасибо, — хрипло сказал один другому. Запнулся. — Папа.
* * *
— Ты победил, — окликнул он уходящего.
— Нет, — отозвался тот. — Еще нет.
Охотники недоуменно молчали. Победитель уходил. Побежденный не может быть вождем. Или может?
Спина Младшего сына мертвого вождя была напряженной. (Или это Младший сын уходил? А кто оставался?) Он обернулся. Внимательно посмотрел на охотников, которые по привычке держались вместе по кланам. Охотники за Луной, охотники за Ветром, охотника за… Заглянул в глаза каждому. Побежденный?!
— Многих лун в твоем году, молодой вождь! — сначала вразнобой, потом вместе загудели охотники. Он поднял руку. Они замолчали, приготовившись слушать хвалебную речь.
— Мы больше не будем оставлять своих стариков, — вместо ожидаемой речи глухо сказал им новый вождь. — Никогда.
* * *
Скрывшись из виду, широкоплечий опять перешел на бег. Он боялся опоздать, но боялся ошибиться. Каждый шаг был продолжением танца над пропастью. Победил? Еще нет. Каждый шаг уменьшал его тень, послушно скользящую у ног. Его плечи становились уже, мышцы — тоньше. Солнце заливало дорогу, но он уже чуял дыхание ледяного ветра.
«Так ты пойдешь с нами, мальчик?»
«Нет». Он ведь тогда ответил «нет»?
Ответил «нет» — и Охотники за Ветром ушли без него. И через пять лет он не дрался на ледяных топорах со Старшим Охотником; а еще через два — не плясал над пропастью с Первым Охотником за Солнцем.
Наверное, это был кто-то другой… И ему никогда не снилось мамино заледеневшее лицо с белыми от инея губами и снежинками, медленно падающими на открытые глаза…
Первая пощечина колючего снега заставила его зажмуриться.
Он обещал маме, что вернется. Обещал.
* * *
Со временем кланы объединились. Переплелись, перетекли друг в друга, как ручьи, образующие реку. Название племени тоже стало другим. Сократилось. Или расширилось. Это как посмотреть.
Патриархи охотно рассказывали молодежи о Первом вожде и о выборах Второго вождя. Мальчикам нравилось слушать про битвы и состязания. И потом, почти все собирались стать вождями. Те, кто слушал внимательно, могли потом понять, как выиграть в том странном последнем состязании. Потому что Патриархи обязательно говорили:
— Победить — это не значит столкнуть своего врага в пропасть. Иногда это значит — протянуть ему руку, когда твой враг споткнется.
Если бы Первый вождь это слышал, наверное, он мог бы кое-что добавить. Например, что победить себя — это не значит заставить себя умереть. Наоборот. Впрочем, возможно, Патриархи это знали и сами.
Санкт-Петербург, Россия
Игорь Вереснев
Секунды до счастья
Чем ближе к парку, к началу аллейки, к скамеечке, возле которой договорились встретиться, тем сильнее Олег нервничал. Обязательно ведь окажется — что-то не предусмотрел, не учел. Вот рубашку утром гладил, а теперь сомнение — не осталось ли мятых складок на спине? И ведь не проверишь! И джинсы — все-таки нужно было постирать! Какие-то они замусоленные, что ли. А туфли? Ну, других все равно нет, не идти же на свидание в кроссовках. Что еще? Букетик хризантем не слишком мал? Не выглядит так, будто он — жмот? Когда покупал, думал: «Скромненько, но со вкусом». А вот теперь не уверен. И зачем было брать белые? Вдруг этот цвет что-то там означает? А он ведь в этом абсолютно не разбирается. Вот гадство, что же заранее не догадался в Инете порыться?! Наверняка где-то это все объясняется.
Страхи становились все более иррациональными. Вдруг он вообще ее не узнает? Не спрашивать же всех девушек подряд: «Вас случайно не Ниной зовут? Вы не на свидание со мной пришли?» Идиот! Нужно было распечатать фото, то, на котором она на диванчике, с плюшевым медвежонком, и с собой захватить. Нет, это уже чушь полная в голову лезет! Он столько раз ею любовался, что не узнать просто не сможет.
Ну хорошо, узнает. И что скажет? «Привет, это я, Олег». А дальше? Идиот, как есть идиот! Вот не умеет он с девушками знакомиться, не у-ме-ет! До двадцати восьми дожил и ни разу не знакомился сам.
Где-то в глубине назойливо теребило желание развернуться и быстрее, пока не поздно, уйти. Украдкой выбросить по дороге этот дурацкий букет и бежать сломя голову в свою холостяцкую берлогу. Там все так знакомо, уютно. Сделать себе чашечку кофе, взять плитку шоколада — и за комп…
Олег упрямо потряс головой. Ну уж нет, ни за что! Коль решился, то будь что будет!
А начиналось банально, обыденно. Замигало системное уведомление: «Принять сообщение от человека, которого нет в вашем списке контактов?» — «Принять». И вот уже улыбающаяся рожица смайлика на экране. «Привет!» — «Привет!» Ответил скорее машинально. Обычно Олег всех этих «интернет-подружек» отшивал сразу, одной кнопкой «Отклонить». Не любил пустую, бесполезную трату времени. А в этот раз почему-то ответил. Может быть, из-за того, что в работе образовался простой, сентябрьское сезонное затишье. Или из-за особо тоскливого, муторного настроения в тот день.
Девушку звали Инга. Во всяком случае, ник у нее был — «Инга». А паспортные данные в «аську» никто писать не обязан. Работала она где-то рядом, через две улицы, а вот жила на другом краю города. Но какое это имеет значение в «виртуальном пространстве»?
Должно быть, Инге тоже было одиноко в тот день. Или просто хотела поговорить, излить душу кому-то далекому и незнакомому, перед которым позже не станет мучительно стыдно за минутную слабость. Олег понимал это, у самого иногда случались подобные порывы. Но он умел преодолевать их, считал, что мужчина должен быть сильным.
Как бы там ни было, к концу рабочего дня он уже знал об Инге немало. Что ей двадцать пять, что два года назад она окончила институт и теперь работает дизайнером в мебельном салоне. Что живут втроем: она, мама и большущий рыжий кот Мурзик. Что любит рисовать, слушать музыку, читать книжки и ходить в театр. Только в театре тысячу лет не была, потому как не с кем. Ни подруг, ни друзей, ни… Нет, о личной жизни Инга не стала распространяться, но Олег и сам догадался, не маленький.
Спустя два дня, ближе к обеденному перерыву, девушка постучала снова. «Привет! Ты почему молчишь?!» Олег даже опешил немного. Он и не собирался продлевать интернет-знакомство. Поболтали, и хватит. Но сказать об этом прямо было совестно. И их заочный разговор продолжился.
А потом у Инги умерла мама… «Привет! Что-то давно тебя в Инете не видно?» — «Привет. Отгулы брала. У меня мама умерла». Можно услышать слезы в словах на экране? Наверное, можно, если сам когда-то прошел через эту боль. Олег старался поддержать, утешить, отвлечь, хоть сам не верил, что сможет помочь пережить горе. Писал каждую свободную минуту, изо дня в день. Но Инга сказала — получилось. «Я думала, что теперь осталась совсем одна, что никому не нужна в этом мире и мне никто не нужен и жить дальше бессмысленно. А теперь вижу — я была не права».
И Олег понял, что у него появился Друг, какого еще в жизни не было. Эта девушка, которую он даже не видел ни разу, знала о нем столько, сколько никто не знал, даже отец. Нина (уже не Инга — ник теперь был ни к чему — Нина Аркатова) стала частью его жизни. И он испугался, что Сеть слишком хрупка и ненадежна, что связывающая их ниточка может оборваться в любую минуту.
Встретиться «в реале» Нина долго отказывалась. Боялась. Даже фото высылать не хотела. А когда все же поддалась уговорам и прислала, испугался Олег. Потому что понял — Нина красивая. Очень красивая. Слишком — для него. Не яркой внешней красотой, а как-то так… Изнутри. В толпе промелькнет — внимания не обратишь. Но если остановишься, встретишься взглядом — не сможешь отвести. Как же такая девушка может быть одинокой?! Да вокруг нее парни, наверное, стаями ходят!
Олег промучился всю ночь, а на следующий день решился и спросил — прямо, в лоб. «Я так и знала! Поэтому и не хотела фотки слать. Ну и что, что красивая? Ты думаешь, в этом счастье? Да, парней, желающих познакомиться, хватает. А дальше? Планы у всех одни и те же. Заработать на квартиру, обставить, сделать евроремонт. Купить крутую тачку. Если квартира есть — взять побольше, в центре. Или дом. В два этажа. С бассейном. Если есть тачка — поменять на еще более навороченную. А для души — футбол, ресторан, водка с приятелями, сауна с девочками. Нет, я не спорю, наверное, это правильно. Быть как все. Только скучно. Если так жить, то можно и вообще не жить».
Можно и не жить… С девяти до восемнадцати на работе. Затем маршрутками — домой. По дороге — заскочить в магазин за хлебом. Наскоро поужинать — и за комп, в Инет, до одиннадцати, двенадцати, часу ночи. Как получится. Утром — умыться, побриться, позавтракать и вновь в маршрутку — на работу. На выходных — сбегать на рынок, запастись какими-никакими продуктами на неделю. Остальное время — за компом, в Инете. Когда глаза начинают вылезать на лоб — диван и книжка. Исключительно фантастика. Чем дальше от окружающей реальности, тем лучше. Месяц за месяцем, год за годом. Можно и не жить…
Они решились.
До угла забора оставалось метра три. Уже два. Меньше. Вот сейчас. Олег даже дышать перестал, дойдя до конца переулка. Неширокое шоссе убегало вниз, к реке и дальше — за город. А сразу же за ним начинался парк. Аллейка, бегущая к монументу с Вечным огнем. Сейчас здесь пусто — в этой части парка многолюдно бывает лишь по праздникам, когда нагоняют толпы школьников с цветами. А сейчас — только одинокая фигурка девушки у крайней лавочки. Голубые джинсы, бежевая шерстяная кофточка, сумочка на плече. Стоит почти спиной к переулку. Но Олег все равно узнал. Неужели опоздал?!
Он испуганно вскинул руку с часами к глазам. Нет, еще шесть минут. Это Нина пришла раньше и теперь ждет. Переминается с ноги на ногу. Видно, как пальцы теребят застежку на сумочке. Волнуется? Почему-то решила, что Олег должен идти по тротуару вдоль шоссе, со стороны троллейбусной остановки. Должно быть, сама так пришла. А он-то пешком от самой маршрутки бежал, напрямик, переулками!
С того места, где Нина стоит, троллейбусную остановку хорошо видно. И видно, что там пусто, и за шесть минут уже никто дойти оттуда до аллейки не успеет. Решила, что он опаздывает? Или передумал? Олег облизнул пересохшие губы. Может быть, позвать? Совсем идиот, да? Через дорогу кричать. Сейчас он подойдет сзади, Нина оглянется на звук шагов…
Слезы застилали глаза. Лариса досадливо смахнула их рукой. Дура! Дура! Тысячу раз дура! Все сама испортила! Всю жизнь сломала! Как же это так вышло? Доигралась, да? Нравились острые ощущения, оценивающие взгляды мужчин, комплименты. Зачем на Галкины уговоры поддалась? Поздно, время назад не повернешь.
Галка работала у них на фирме юристом уже третий год и числилась подругой. Должна же быть у женщины подруга, даже если она замдиректора! И в «Днепр» Лариса ее взяла в тот раз и как юриста и как подругу. Нужно было встретиться с потенциальными партнерами, людьми денежными, но слегка непонятными, на предмет «поговорить».
Встреча прошла очень хорошо. Ребята в «Днепре» были не жадные, мыслили с размахом, с перспективой. Сразу запахло большими деньгами. Тут же и договор подписали. И, чтобы закрепить, отправились в ресторан.
Ресторан был, видимо, «свой», прикормленный, потому как встречали их там шикарно, по-королевски. Погудели всласть, до полуночи, до закрытия. Могли бы и дальше сидеть, никто не гнал. Но ребята предложили продолжить вечеринку в более непринужденной обстановке, в сауне.
Против сауны Лариса ничего не имела. Попариться, попить коньячку с хорошими людьми. Но в этот вечер чувствовала, что устала, что отключится… Потому и решила отказаться.
А вот Галка ухватилась за предложение сразу. Глазки загорелись, на щечках румянец проступил. Должно быть, уже тогда начала фантазировать, чем эта сауна может закончиться. Да и то сказать, здоровая тридцатилетняя баба — и одна. Мужика ведь любой хочется. А «днепряне» — ребята заметные во всех отношениях.
Лариса понимала, что это сейчас все события выглядят логичными и предсказуемыми. А тогда не устояла, когда насели на нее втроем, поддалась уговорам. Убедила себя, что идут лишь попариться, отдохнуть. Не такие уж они с Галкой красотки, да и не очень молоденькие, чтобы «днепряне» чего-то еще захотели. Что им, девок в городе мало? Деньги есть, на любой вкус заказать можно.
Сауна была рядом, и ехать никуда не пришлось. Вышли из ресторана, прошли метров пятьдесят — и на месте. Здесь их тоже встречали как хозяев. Столик накрыт, парилка приготовлена.
Дальнейшее Лариса помнила уже отрывочно, как сон. Или коньячка было выпито слишком много, или был он какой-то особенно крепкий. «Днепряне» вели себя вполне корректно, не переступали границы дозволенного. Вот только границы эти, благодаря Галкиным усилиям, становились все прозрачней и прозрачней, пока не размылись вовсе. Может быть, партнеры и в самом деле собирались лишь культурно отдохнуть, но какой же нормальный мужик устоит перед тем, что начала вытворять слетевшая с тормозов юрисконсульт?
Лариса понимала, что события начинают принимать нежелательный оборот, но как-то смутно. Реальность постепенно превращалась в сон. И сон был, стоит признаться, приятный.
Проснулась на следующий день, далеко после полудня, в гостиничном номере люкс. И как только вспомнила, что произошло ночью, ужаснулась. А если Саша узнает?! Пять лет вместе прожили, и мысли не было, чтобы с кем-то другим переспать, а тут вдруг такое… Бесцеремонно растолкала еще дрыхнущую Галку. Сонно зевая, та рассказала, что в сауне гудели до утра, а потом «днепряне» привезли их сюда, устроили, пожелали «спокойной ночи» и разъехались по домам. Судя по всему, юрисконсульт была мероприятием очень довольна и состояние подруги понимать не хотела. Но «не болтать» пообещала.
Две недели Лариса жила в страхе, постоянно ожидая, что выплывет. Потом успокоилась, убедила себя, что раз никто не узнал, то как бы и не было ничего. Оказалось, зря.
По субботам Саша халтурил, вел компьютерные курсы. К обеду занятия заканчивались, он заходил в офис, ждал, пока Лариса освободится, и они шли куда-нибудь прогуляться. Так было и вчера. Только Саша выглядел странно. Молчал или отвечал невпопад, смотрел куда-то в сторону. В конце концов они поссорились, вернулись домой и молчали весь вечер. А сегодня утром Лариса решила выяснить отношения. Вот тогда Саша и спросил о «Днепре». И об оргии в сауне.
Это было как удар обухом по голове. Не нашла ничего лучшего, как возмутиться. «Ты что ерунду всякую придумываешь?! По-твоему, в баню ходят, чтобы потрахаться? Как тебе вообще такое в голову пришло?! Ты что, меня проституткой считаешь?!» Решила, что нападение — лучший способ защиты. Что самая разумная тактика — все отрицать. И пошло-поехало. Распаляла и себя и мужа, подсознательно стараясь заставить его сказать какую-нибудь гадость. Чтобы сразу стать жертвой, обидеться, расплакаться, уткнувшись носом в подушку. Какие у него могли быть доказательства? Галка-сучка насплетничала? Разве ей можно верить?! Сочиняет из зависти, что у самой мужа нет!
Он рассказал.
По субботам в офисе практически пусто — у рядовых сотрудников выходной. Саша сидел в пустом холле, ожидая жену. Рядом с кабинетом юриста. Дверь закрыли неплотно, и было слышно, как Галка болтает по телефону с какой-то подружкой. Делится впечатлениями о поездке.
— Лариса, зачем ты это сделала?
И тут как затмение нашло.
— Зачем?! Да хоть потрахалась с нормальными мужиками! И вообще, это моя работа, понял?! Ты думаешь, так просто деньги зарабатывать? Не можешь семью содержать, значит, и не выступай!
Саша побелел как мел. Достал из кладовой сумку, начал собирать свои вещи.
— Ты куда собрался?!
— Я думал, мы любим друг друга. Ошибся.
— Ну и вали! И учти, здесь все — квартира, машина — на мои деньги куплено! Отсудить даже не пытайся!
— А мне от тебя — ТАКОЙ — ничего не нужно.
Он ушел, и сразу стало тихо и пусто. И бешенство сменилось отчаянием. Лариса пыталась бороться. Главное — пережить первые мгновения, потом станет легче. Но не здесь, не запертой в четырех стенах. Вырваться за город, гнать, гнать по пустому шоссе, ни о чем не думая. Пока все как-нибудь не образуется.
Почти не снижая скорость, Лариса повернула направо. Слезы опять мешали смотреть. Хорошо, что сейчас воскресенье и дорога еще пуста. Скорее прочь из города!
Откуда взялся этот парень в светлой рубашке?! Она даже понять не успела. Только удар, и колеса подпрыгнули на чем-то жутко хрустнувшем. И букет хризантем швырнуло в лобовое стекло, разбросало в разные стороны. Не до конца сознавая, что произошло, Лариса затормозила, распахнула дверцу. Позади на асфальте лежал человек, и темное пятно расползалось от его головы. А рядом, на обочине, замерла девушка в бежевой кофточке. Ужас на лице, кулачки прижаты ко рту. Подняла глаза на Ларису: «Что же вы наделали?!»
Парень, девушка, разбросанные по асфальту цветы. «Что же я наделала?» Побледневшее Сашино лицо, сумка в руках, щелчок закрываемой двери. «Что же я наделала?!» Мыслей больше не было. Никаких. Лариса вернулась в машину, серая «мазда» взвыла, набирая скорость, понеслась вниз, к мосту. Быстрее, еще быстрее! Брызнули осколки ограждения, и серая колышущаяся лента реки рванулась навстречу.
Wolk: Как тебе рассказ?
Irenel: Хорошо. Только почему конец такой страшный? Я до последнего надеялась…
Wolk: А в жизни всегда так. Надеешься, что вот оно уже, счастье. И — облом!
Irenel: Ты не веришь, что счастье существует?
Wolk: А ты веришь?
Irenel: Не знаю. Хотелось бы. Иначе зачем тогда все?
Wolk: Что «все»?
Irenel: Жизнь.
Wolk: Может быть, и незачем.
Irenel::(
Wolk::(
Irenel: Послушай, если я попрошу…
Wolk: Что?
Irenel: Перепиши окончание рассказа.
Wolk: Зачем?
Irenel: Пусть хотя бы они, вымышленные, будут счастливы.
Олег даже подпрыгнул от неожиданного визга тормозов. Капот серой «мазды» замер в нескольких сантиметрах от его ног. Женщина в темных очках сидела, вцепившись в руль. Затем распахнула дверь, закричала:
— Идиот, ты куда под колеса лезешь?!
Олег только рот раскрывал, как выброшенная на берег рыба. Но Нина уже была рядом, уцепилась обеими руками за рубашку, тащила его с проезжей части. И тоже кричала в ответ:
— Вы чего кричите?! Смотреть надо, куда едешь! Вы же могли его сбить!
Убедившись, что опасность позади, пытливо заглянула в глаза:
— Олежек, с тобой все в порядке? Испугался?
Он только глупо улыбнулся в ответ:
— Ага.
— Ну успокойся, все нормально, все обошлось. А цветы — мне?
— Ага.
Хотел отдать, но руки у Нины были заняты. По-прежнему держала его за плечи, будто боялась выпустить. И тогда Олег сделал единственно разумное, что пришло в голову. Обнял девушку свободной рукой, притянул к себе…
Лариса сидела, растерянно наблюдая за целующейся парочкой. А ведь действительно, смотреть надо, куда едешь. Запросто могла сбить парня. И вообще, куда это она собралась? Само собой ничего в жизни не образуется. Дров достаточно наломала, исправлять пора.
Достала мобильник из сумочки, набрала номер мужа. Только бы ответил!
— Да?
— Сашенька, милый, я дура, просто дура! Я без тебя не могу, понимаешь? Прости меня, пожалуйста. Что хочешь для тебя сделаю, только прости. Хочешь, брошу эту проклятую работу? Хочешь? Ты только вернись, хорошо?
Wolk: Теперь лучше?
Irenel: Да, гораздо лучше!
Wolk: Только в жизни так не бывает.
Irenel: Ты не веришь, что люди могли познакомиться в Инете, встретиться и быть счастливы?
Irenel: Ay, ты где?
Wolk: Здесь я. А ты веришь в такое?
Irenel: Не знаю. Со мной такого не происходило. Но я не показатель. Мне по жизни не везет.
Wolk: С чего ты взяла?
Irenel: Знаю.
Wolk: Можно вопрос?
Irenel: Да.
Wolk: В реале тебя Ирой зовут?
Irenel: Ага. Нетрудно догадаться, да? Ира — Iren. A el — сокращение от «эльф». Ира-эльф. Смешно?
Wolk: Нет, красиво.
Irenel: А тебя в реале как зовут?
Wolk: Олег.
Irenel: Олег?! Так ты рассказ о себе написал?
Irenel: О нас?!
Irenel: Але? Куда ты исчезаешь?
Wolk: Ты не обиделась?
Irenel: Из-за рассказа?:) Конечно нет! И вообще…:)
Wolk: Что?
Irenel: Ты любишь в парке гулять?;-)