Внезапно перед Кондомом распахнул пасть огромный капкан. Взвизгнув от ужаса, служанка принцессы Замарии отскочила, но дюжий троянец, не испугавшись жуткого предмета, спокойно его поднял.

— Должно быть, кто-то обронил по пьянке, — заметил он, швыряя капкан в канаву.

Оскалив в яростном отчаянии нечищеные зубы, Слот-Амок пошвырял в печь годичный запас сушеной драконьей крови, два тома с редкостными заклинаниями и почти непользованного карлика. Из-под его ног шарахались перепуганные сороконожки.

Служанка и Кондом проникли в царский дворец через потайную дверцу в полуразвалившейся и заросшей плющом стене. Она повела троянца по длинным сырым коридорам, которые показались ему бесконечными. Ноги у него онемели от долгой ходьбы, и знай он хотя бы примерно, как выбраться из дворца, он тут же послал бы это дурацкое приключение куда подальше. Наконец они подошли к широкой дубовой двери. Троянец рванулся вперед, но служанка, велев подождать, захлопнула дверь перед самым его носом. Кондом с неохотой подчинился.

Девушка быстро вернулась.

— Можешь идти со мной, — сообщила она.

К этому приглашению варвар прислушался особенно охотно, потому что служанка успела избавиться от мешковатого плаща и предстала перед ним в длинном голубом платье, едва прикрывавшем ее грудь и соблазнительно льнувшем к ее пышным округлостям. Но едва он попытался прижать ее в своей волосатой груди, девушка выскользнула из его объятий с легкостью, говорящей о немалом опыте, которому помогла ее смазанная маслом кожа.

Она подвела его к украшенной драгоценными каменьями двери, приоткрыла ее и поманила за собой.

— Это личные покои ее высочества принцессы Замарии. Сама она прийти не может, потому что сейчас во дворце идет церемония, но внутри имеются все принадлежности, которые тебе потребуются, чтобы помочь Заморазамарии в час испытаний.

Собственная принадлежность Кондома уже приподнимала краешек его килта. Он запихал ее на место и вошел в будуар принцессы Замарии.

Мерцающие светильники освещали палату необыкновенной красоты. Стены сплошь покрывали гобелены с изображениями мужчин, женщин и разнообразнейших животных, занимающихся любовью в самых фантастических сочетаниях. В центре покоев стояла огромная круглая кровать, заваленная подушками, шелками и мехами. Троянец, не мешкая, тут же на нее плюхнулся.

— Вот это житуха, клянусь Крамбом![10] — Он вперил в служанку Замарии похотливый взгляд. — А теперь, моя маленькая устрица, что я могу сделать для… ради тебя?

— О Кондом, ты должен стать щитом и защитником моей госпожи! — воскликнула девушка. — Только ты можешь спасти Заморазамарию от полного уничтожения. Злобный некромант Слот-Амок… («Изверг, а не некромант!» — фыркнул колдун, наблюдавший за всем посредством магического котла)…захватил жениха принцессы Элагабалуса и теперь требует ее руки у царя Филибустроса. Сотворив при помощи черной магии огромное количество золота, он подкупил им всех, кто мог бы отправиться на спасение Элагабалуса… («Какие же идиоты эти смертные!» — подумал Слот-Амок. — «Делать золото совсем просто, надо лишь бросить в кипящую воду пару бульонных кубиков».)[11] — Кондом, ты должен вырвать жениха принцессы из жутких клешней Слот-Амока. И тогда любая награда, какую только сможет предложить наше царство, станет твоей!

— Так что мне делать-то? — выдохнул варвар, в голове которого все еще теснились сладострастные видения. Девушка, казалось, не замечала его пылающего от похоти взгляда.

— Если Элагабалус освободится из Башни Летучей Мыши, они с принцессой Замарией смогут пожениться и спасти царство от зловещей власти колдуна. Знамения указали на тебя. Ты единственный, кому по силам спасти принца. Если захочешь.

— Хочу! Хочу!

— Воистину, лишь дурак или герой способен без колебаний согласиться на столь трудный подвиг, — произнесла девушка, истолковав сомнение в его пользу. — В башню колдуна легко войти, но выйти из нее почти невозможно.

Мы знаем о ней лишь то, что успели пробормотать перед смертью смельчаки, сумевшие пробиться через первую линию защиты, но все же нам ведомо, что на самой верхушке башни таится неуязвимый и непобедимый Скукородный Зверь. Чтобы спасти Элагабалуса, зверя необходимо убить. Так поможешь ли ты Заморазамарии в ее тяжкий час, о Кондом? Если да, то помощь нужна немедленно, потому что если Элагабалуса не освободить, царь Филибустрос завтра отдаст руку моей хозяйки Слот-Амоку.

Рука принцессы мало интересовала Кондома, но если она похожа на свою служанку, то у него найдется чем прочистить ее дымоход. Но, как ни крути, до принца ему не добраться, не преодолев чертовых опасностей. Он надолго задумался; мысли его ползли вперед со скоростью улитки, что всегда отличало варваров.

— Я согласен! — сказал он наконец.

Губы служанки впервые за все время сложились в улыбку. Она наклонилась, поморщилась и страстно его поцеловала.

— О, великодушный Кондом! — воскликнула девушка, быстро отпрыгнув, пока варвар не свалил ее на кровать. — Когда наступает час спасать царство, нельзя терять ни минуты. Слушай внимательно. Я дам тебе волшебное средство, которое поможет тебе…

Час спустя Кондом сидел на корточках перед входом в цитадель Слот-Амока и морщил лоб, пытаясь вспомнить, для чего предназначалось волшебное средство.

Плюнув с досады, он поднялся по зловещим Тринадцати Ступеням (сделанным из костей и черепов девственниц старше семидесяти трех лет, и это, о принц, целая история), и оказался, наконец, перед дверью в Башню Летучей Мыши. Тщетно поискав дверной молоток (все это время он продолжал думать о служанке принцессы), он шарахнул по ней огромным кулаком.

В ответ он услышал лишь тишину.

Взмахнув тяжелым топором, Кондом принялся рубить окованную железом дверь. Неожиданно в верхней ее части открылась дверца, и на варвара уставились похожие на бусинки глазки Глота.

— Ты что делаешь, идиот? Читать не умеешь?

— Не вижу никакой вывески, — буркнул в ответ Кондом.

— Взгляни под ноги, кретин.

Троянец посмотрел вниз. — Это вывеска «Добро пожаловать? — предположил он.

— Нет, недоумок. Тут написано «Проваливай!». Так что катись.

Глот захлопнул окошко. Лицо варвара исказилось мучительным раздумьем. Вскоре он процедил нечто не совсем вежливое и снова взмахнул топором.

— Никого нет дома! — рявкнул Глот, открыв на секунду окошко и снова его захлопывая.

— Так что же ты мне сразу не сказал? — раздраженно проворчал Кондом. Он шагнул было к лестнице, собираясь спуститься, но тут же остановился.

— А мне чихать, есть кто дома, или нет! — заявил он, возвращаясь. — Я иду!

Лезвие топора вонзилось в твердое дерево. Полетели щепки.

— Ты чего делаешь, кретин-переросток!? — завизжал Глот. — Ты кто, по-твоему, такой, провалиться тебе в семнадцать различных преисподен разом?

— Я? Гм, я Кондом-троянец, и если ты сейчас не отвалишь с дороги, я из тебя тоже щепок нарублю.

Последним мощным ударом варвар превратил дверь башни в груду досок. Пискнув от ужаса, Глот юркнул в темноту.

Троянец поднялся по скверно освещенной лестнице до самой верхушки башни и оказался в помещении, откуда любой человек в здравом уме убежал бы во весь дух, заложив ради этого при необходимости даже собственную душу, — в логове Скукородного Зверя.

Знай же, о несравненный принц, что хотя Зверь давно уже исчез из этого мира, его потомки продолжают жить до сих пор: вспомни торговца, бесконечно долго расхваливающего достоинства ничтожного и бесполезного раба, или мага, превозносящего свое трюкачество после жалкого фокуса, или своего министра финансов. Но Скукородный Зверь, о принц, превосходил их всех в умении порождать скуку в той же степени, в какой ваша светлость превосходит своего неуклюжего слугу. Ибо зловещий Зверь мог бесконечно бубнеть и бубнеть, бормотать и бормотать, трепаться о том и о сем, не сообщая при этом ничего конкретного, и столь долго мог он предаваться сему мерзкому занятию, что лишал боевого духа даже самых стойких и могучих воинов — а воины те были храбры и отважны, и не отступали в битве, и всегда сражались в первых рядах, и никогда не уступали врагу… тьфу! Молю о прощении, о принц, ибо даже сам образ Скукородном Звере околдовывает мой разум. Достаточно лишь добавить, что любой дурак, угодивший под власть его чар, имел не больше шансов спастись, чем лягушка перед змеей. И вот троянец, по дурости своей, оказался рядом с ним.

Поначалу он не заметил Зверя, ибо комната, куда он вошел, показалась ему пустой, лишь в углу валялась кучка серого меха. Кондом не обратил на нее внимания, как не стал он вглядываться в лежащие неподалеку от нее неподвижные тела некогда могучих мужей, превратившихся в обтянутые высохшей кожей скелеты. Чары Зверя удерживали их на верхушке Башни, пока они не погибали.

И тут послышался унылый голос Зверя, грозя троянцу той же участью. Казалось, голос Зверя звучит громко, но слова его были столь скучны, что смысл их не достигал разума — лишь монотонное бубнение доносилось из огромной, словно зевающей пасти. А в своем логове Слот-Амок, хихикая, не отрывал взгляда от магического котла, наблюдая за Скукородным Зверем, околдовывающим варвара.

Веки Кондома начали опускаться, но и веки не подозревающего об этом Слот-Амока тоже. Великий волшебник никогда до этого не смотрел, как Зверь играет со своей жертвой, и тоже неожиданно для себя оказался не в силах сопротивляться исходящей от него скуке. Тихо захрапев, он упал лицом вниз прямо в гороховый суп.

Но Кондом, как и было предсказано судьбой, стал сопротивляться зловещему охраннику Элагабалуса. Он давно позабыл о подаренном ему волшебном средстве — маленьких белых таблетках, сотворенных специально против чар Скукородного Зверя магом-ренегатом Амфет-Аманом[12]. Но и его собственные ресурсы оказались не столь жалкими, как можно было предположить. Во-первых, Кондом у себя на родине часто охотился в лесах на диких кабанов[13]. Во-вторых, он отличался истинно варварским недоверием ко всяческим речам; поскольку сам он едва мог произнести более трех слов подряд, то, естественно, и чьи-либо пространные речи слушал безо всякого удовольствия. С трудом подавив зевок, он шагнул к Зверю, лениво занося топор.

— Заткнись, наконец, во имя Крамба! — прорычал он.

До Зверя еще не дошло, что его прежде безотказный способ дал сбой.

— Мне не раз доводилось убеждаться, что отвар из редиски в подсоленной воде служит прекрасным средством от кашля, — доверительно сообщил он.

— Довольно! — взревел Кондом. Сверкающее лезвие его топора глубоко вонзилось в дряблую серую плоть Скукородного Зверя. Тот вскрикнул от боли, издав первый за свою жизнь звук, не нагоняющий скуку. Да и неудивительно — столь грубо с ним не обращались с того самого дня, когда он нагнал на скорлупу своего яйца такую скуку, что вынудил его треснуть. Вновь и вновь рубил Кондом занудного монстра, и, наконец, его топор пробил скуковой пузырь. Сжатые в нем анестезирующие газы с шипением вырвались наружу. Зверь испустил последний вой, и через несколько секунд Кондом рухнул рядом с ним.

Когда он очнулся, его мутило, а голова раскалывалась от боли. То было последствие содержавшихся в Звере газов, наложившееся на сокрушительное похмелье. Застонав, варвар поднялся; даже тусклый свет в логове Зверя показался ему слишком ярким. Из-за двери возле трупа монстра слышались удары и чей-то голос, приглушенный толстыми досками.

Кондому страстно хотелось тишины, но тот, кто поднял шум, все не унимался. Мало того, он стал кричать громче, и троянец наконец разобрал слова:

— Кто пришел спасти Элагабалуса?

Собравшись с силами, варвар обрушил на дверь топор, стараясь не обращать внимания на грохот. Едва ему удалось прорубить в прочном дереве дыру, через нее высунулась бледная рука и повернула наружную ручку. Дверь, как убедился троянец, была не заперта. Она распахнулась, выпуская Элагабалуса.

Жених принцессы оказался высоким и стройным юношей, одетым в тонкие шелка, заляпанные грязью после многодневного пребывания в темнице. Его глаза прикрывала повязка, тоже шелковая — ибо юноша был слеп.

— Милосердный рыцарь, — пылко произнес он, протягивая руку в сторону Кондома, — позвольте мне поздравить вас, хотя я с вами и не знаком. Лишь у истинного героя могло хватить стойкости, чтобы не поддаться чарам Скукородного Зверя. Знайте же, господин герой, что вы спасли Элагабалуса, принца Гиподермии[14] и нареченного супруга прекраснейшей принцессы Заморазамарии.

Принц смолк, дожидаясь, пока его спаситель представится. К сожалению, Кондом и понятия о вежливости оказались несовместимыми.

— Пошли! — гаркнул он, с такой силой хватая слепого принца за руку, что тот едва не упал. И, не теряя времени даром, варвар поволок Элагабалуса вниз по ступеньками, к долгожданной свободе.

А в это время в другой части Башни Летучей Мыши набравшийся храбрости Глот прокрался в личные покои Слот-Амока, где и обнаружил зловещего колдуна, храпящего в котле с гороховым супом.

— Проснитесь же, ваше злодейство! — воскликнул он.

— Что слчилсь-та? — пробормотал Слот-Амок, поднимая из магического котла голову. Он тут же чисто вылизал лицо несколькими быстрыми движениями расщепленного на кончике языка. Окончательно проснувшись, чародей заглянул в котел с супом не сомневаясь, что увидит в нем изображение Кондома — столь же неподвижного, каким он сам только что был.

Но вместо этого он увидел варвара и Элагабалуса, торопливо спускающихся по Тринадцати Ступеням крыльца.

— Во дворец! — воскликнул Элагабалус. Пьянящее чувство свободы осветило радостью аристократические черты его лица.

Взбешенный Слот-Амок проклял Кондома столь яростно, что у Глота завернулись кончики ногтей. Выпучив лягушачьи глаза, колдун принялся рыться в своей библиотеке, отыскивая заклинание покруче, дабы отомстить троянцу сполна.

Стражники у ворот дворца с удивлением уставились на ковыляющую в их сторону странную парочку.

— Митрандир! — выругался капитан, гадая, спит он, или нет. На всякий случай он угрожающе опустил копье.

Но чуткое ухо Элагабалуса узнало голос офицера.

— Разве ты не узнаешь меня, Фэкс? — спросил он. — Это же я, Элагабалус, вырванный для блага Замарии из клешней Слот-Амока.

Фэкс оглядел слепого принца с ног до головы.

— Гм, будь я проклят, если ты неправ, — признал он. — Это великая новость. — Повернувшись к стражникам, он приказал: — Эй, Кланс, беги доложить и тащи сюда принцессу. Передай, что ее жениха все-таки спасли!

А в это время Слот-Амок отыскал нужный том — знаменитое «Сокровище», написанное лично с\'те-гоРом. Перелистав заплесневелые страницы, он вскоре нашел нужный раздел и сразу же, подняв книгу над головой, громогласно выкрикнул:

— 1014.7!

И тут же целые орды демонов, дьяволов, девов (зороастр.), шедов (библ.), гайров (шотл.), скверных, злых и нечистых духов, адников (бытов.), какодемонов, инкубов, суккубов, джиннов мужеского и женского пола, джиниев и джиниц, джинниехов (женск.), злых гениев, афритов, баргестов (даже сам Слот-Амок не мог с точностью сказать, кто такие баргесты, о принц, но все же он вызвал их, и они явились), флиббертигиббетов, троллей, людоедов и людоедок, ламий и гарпий изверглись, подобно блевотине, из жутких подвалов Башни Летучих мышей. Башня застонала, страдая от столь внезапного желудочного расстройства, и вся орда, рыча, завывая, грыгая, и издавая те звуки, что издают баргесты, помчалась по улицам Заморазамарии вслед за Кондомом. Горожане, видевшие это жуткое зрелище, сразу исчезали, большинство навсегда.

Тем временем во дворце прогремели фанфары, возвещая о появлении королевской особы. Заглянув в зал возле входа, Кондом увидел торопящуюся к нему служанку принцессы, на лице которой застыло изумленное восхищение. Сердце варвара (и не только оно) тут же напомнило о себе. Раскрыв объятия, он торопливо шагнул ей навстречу.

— Эй, милашка, я сделал свое дело, верно? Сделал!

Увернувшись от троянца с изяществом танцовщицы, она грациозно опустилась на колено перед Элагабалусом.

— Добро пожаловать, ваше высочество, от имени моей госпожи принцессы Замарии. — Обернувшись, она добавила. — Принцесса уже приближается, дабы приветствовать вас.

Стражники согнулись в низком поклоне, обратив взгляды на полированный мрамор пола. Кондом, никогда не утруждавший себя такими мелочами, как вежливость, уставился, разинув рот, на гору плоти, с колыханием проследовавшую мимо него. Замария переваливалась с боку на бок, словно хромая утка, и хрипло дышала. Огромные свисающие валики жира вздрагивали на каждом шагу, словно желе вокруг куска холодной ветчины. Ее великанская туша (назвать ее телом не поворачивается язык, о принц), втиснутая в шитое золотом платье, нещадно сдавливающее каждую выпуклость, напоминала пятифунтовую колбасу, непонятно как оказавшуюся в оболочке для трехфунтового куска.

— Мой дорогой! — воскликнула она голосом, весьма похожим на воронье карканье. Кондом тут же повернулся к принцу и с грубой откровенностью, присущей варварам, поведал ему:

— Клянусь Крамбом, приятель, тебе очень повезло, что ты слеп. Будь ты зрячим, ты уже успел бы умчаться отсюда на несколько миль, и я не шучу.

Головы всех придворных тут же резко повернулись к нему, потом, словно не в силах совладать с искушением, обратились на принцессу Замарию. Ее палец тут же уткнулся в троянца.

— Убейте его! — завизжала она. — Убейте, убейте, УБЕЙТЕ!

— Вот дерьмо! — только и успел процедить Кондом, прежде чем Фэкс ткнул в него копьем. Троянец, чьи рефлексы не замедлялись мыслями, тут же увернулся и разом опустил оба сжатых кулака на затылок капитана. Фэкс рухнул, как подкошенный, из его ослабевших пальцев выпало копье. А Кондом, все еще действуя на уровне инстинкта, сгреб служанку Замарии, перебросил ее через плечо и помчался прочь, преследуемый сразу сотней стражников.

Будь у них с собой луки, Кондом очень быстро превратился бы в подушечку, утыканную булавками, но чтобы ткнуть человека копьем или мечом, к нему сперва следует приблизиться. Тяжело дыша и различая возле уха не менее шумное дыхание похищенной служанки, варвар свернул за угол. Стражники, изрыгая проклятия, уже наступали ему на пятки, но тут троянец, что-то испуганно рявкнув, резко развернулся и помчался туда, откуда только что убежал — прямо на изумленных стражников. Но и у них не оказалось нескольких мгновений, чтобы преградить Кондому путь, потому что следом за варваром на них мчалась толпа дьявольских отродий, вызванных колдовством Слот-Амока.

Столкнувшись лоб в лоб, и те и другие тут же позабыли о Кондоме, из-за которого, собственно, и разгорелся весь этот сыр-бор.

— Демоны, дьяволы, призраки! — заорал кто-то из солдат. Он наверняка процитировал бы весь каталог до последней строчки, но тут его прикончил дев. Другой стражник, посообразительнее, уничтожил целый эскадрон джиннов, воспользовавшись бутылкой вермута[15]. Трое флиббертигиббетов заплясали безумный танец вокруг другого стражника. Как от бойцов толку от них почти не было, зато хаос и неразбериху они сеяли вокруг изрядные.

Еще один стражник, отчаянно ругаясь, ударил мечом подскочившего монстра.

— А э_т_о еще кто такой? — изумленно выдохнул его товарищ, только что стряхнувший с себя гарпию.

— Баргест, — ответил первый. Как видишь, о принц, баргеста все-таки можно узнать, даже если видишь его впервые.

— Коли так, угости его чем-нибудь покрепче, — посоветовал второй[16]. Секунду спустя ламия разорвала ему горло, и некому оказалось сказать, что он этого вовсе не заслуживал.

Очутившись в самом центре свалки, Кондом, пинаясь и лягаясь, начал прокладывать себе дорогу наружу. Все вокруг него дрались насмерть, и каждому было совсем не до него. Кондом уже ощущал сладость свободы, когда над ним нависла туша великана. Живая гора протянула к варвару корявую, измазанную кровью лапу, и служанка принцессы тут же лишилась чувств.

— Слушай, — проревел людоед, — уж больно ты смахиваешь на мою двоюродную сестрицу. Ты не из Дарфададарбеда родом?

— Не-а. Мои предки не забредали так далеко по эту сторону Стикса, — ответил Кондом.

— Жаль. Ну, извини. Но все равно ты на нее здорово похож.

И великан, злобно взревев, снова кинулся в гущу свалки.

Кондом вскочил на жеребца, привязанного неподалеку (чтобы сюжет сдуру не оборвался на самом интересном месте), вонзил пятки ему в бока и пустил его галопом к городским воротам. Ему вслед донеслось несколько гневных возгласов, но стражники и монстры уже слишком крепко сцепились в смертельных объятиях (за исключением, пожалуй, тех, кого обняли суккубы[17]). Вскоре шум битвы стих за его спиной.

Стражники у городских ворот не стали задерживать Кондома. В те далекие дни, если стоит верить дошедшим до нас историям, варвары-культуристы, умыкающие переброшенных через седло полуобнаженных пышных красоток, стоили пятачок за пару.

Когда Кондом натянул поводья, останавливая взмыленного жеребца, служанка очнулась и зашевелилась. Город остался далеко позади. Дорога тянулась дальше через местность со спокойной, почти сказочной красотой. Высокие сосны вырисовывались стройными силуэтами на фоне пылающего заката, дрозды и прочие птички распевали перед сном сладкие песенки. А рядом расстилался широкий луг, заросший мягкой изумрудной травой.

Медленно улыбнувшись, Кондом слез с могучего жеребца. Помогая девушке спуститься, он ощутил под ладонью ее гибкий стан. Троянец опустил руку ей на плечо и нежно направил в сторону призывно манящего луга. Теплая кожа девушки была нежна, словно шелк.

И тут она лягнула его в пах.

Кондом еще корчился на дороге, когда она вскарабкалась на жеребца, развернула его и поскакала обратно в Заморазамарию. Через некоторое время он сумел сесть. Троянец попытался было понимающе рассмеяться и предаться мыслям, полным примитивного благородства, размышлениям о том, что неудачи следует встречать со стоической невозмутимостью, и о переменчивости удачи, но в паху у него все еще болело, да и мыслителем он, как ни крути, был никудышным. И тогда он вместо этого на карачках уполз в лес. Там его, наконец, и вытошнило.




Перевел с английского Андрей НОВИКОВ


Владимир Новиков,



доктор филологических наук



«ВЫСЕКУ — ПРОЩУ»


*********************************************************************************************
Видимо, героическая фэнтези надоела автору до зубовного скрежета.
А вам, уважаемые читатели?
Впрочем, этот вопрос уже выходит за рамки темы, предложенной Г. Тартлдавом: пародия в современной литературе.
Раскрыть секреты жанра для наших читателей согласился известный пародист, литературовед, автор замечательной «Книги о пародиях».


Закономерно, что журнал «Если» заинтересовался пародией. Потому что пародия принадлежит к числу жанров, целиком и полностью построенных на условности. Это, впрочем, касается и научной фантастики, и утопии — антиутопии, и детектива… Человеку, не способному понять условность, увидеть все под знаком «если», просто нечего там делать. В пародии нам предложена интеллектуальная игра, загадка…

ДВОЙНОЕ ЗРЕНИЕ

Греческое слово «parodia» буквально означает «пение наизнанку», шуточное подражание, уподобление кому-то или чему-то. Как ясно из самого названия, жанр появился еще до возникновения письменности. Греческая «Война мышей и лягушек» сочинена неким Гиппонактом либо Пигретом, а, возможно, самим Гомером как пародия на «Илиаду». Троянцы и ахейцы — в образах мышей и лягушек; тогда это было ново и, вероятно, очень забавно. Но самое смешное, что тема насекомых и грызунов продолжает активно эксплуатироваться писателями до сего дня. И когда я открываю новый роман Виктора Пелевина «Жизнь насекомых» или читаю «Крысобой» Терехова, становится и смешно, и скучно — прием использовался столько раз…

Античная пародия не только дала начало жанру, но и как будто заранее спародировала штампы будущей, то есть сегодняшней нашей литературы.

Если за основу пародии берется «высокий» сюжет, например, «Энеида» Вергилия, и пересказывается вульгарным стилем, как это сделал Скаррон о Франции либо Котляревский на Украине, перед нами бурлеск (бурлеска). Бывает наоборот — ничтожнейшие события, воспетые необыкновенно пышно. Такого рода пародия носит название травестия (травести). Обе исторически сложившиеся формы, будучи противопоставлены во времена Средневековья и Возрождения, постепенно стали взаимодействовать. В России возник совершенно особый бурлескногротесковый пародийный тип: перепев. «И скучно, и грустно, и некого в карты надуть в минуту карманной невзгоды»,

— писал Николай Алексеевич Некрасов, вставляя эти строчки в шуточную пьесу «Преферанс и солнце».

Помимо приведенной классификации, есть еще деление пародий на конкретное произведение, на творчество автора в целом. Я здесь согласен с точкой зрения Александра Архангельского, родоначальника советской пародии, замечательного мастера, который говорил: «Пародировать надо не очередное произведение писателя, а его в целом». Именно так он и работал. Вот Пастернак глазами Архангельского.



«На даче ночь. В трюмо
Сквозь дождь играют Брамса.
Я весь навзрыд промок.
Сожмусь в комок. Не сдамся.
…Скажу, как па духу,
И тугому уху свесясь,
Что к внятному стиху
Приду лет через десять»…



По такому принципу — брать творчество поэта «в целом» — строил свои пародии Юрий Левитанский.



О ряд от единицы до пяти!
Во мне ты вновь
сомнения заронишь.
Мой мальчик, мой царевич,
мой звереныш,
не подвергайся этому пути!
Душа твоя звериная чиста.
Она наивна и несовременна.
Длина твоих ушей несоразмерна
внезапной лаконичности хвоста…»



Интонация Ахмадулиной; чего стоит один этот «ряд от единицы до пяти» вместо «Раз, два, три, четыре, пять, вышел зайчик погулять»!

Надо сказать, что в Древней Греции не было профессиональных пародистов типа Александра Иванова. Не было таких литераторов и в России XIX века. Пародистом считался человек, время от времени сочинявший пародии, а не тот, кто сделал это занятие единственным. То есть ремесленный фокус — передразнивание нескольких строк, доведение до абсурда (часто действительно остроумное) — это достижение брежневского периода советской эпохи. Тогда передразнивать кого бы то ни было — власть, партию — было запрещено и опасно. И пародисты вполне удовлетворяли стремление осторожных редакторов к остроте, избирая благодатнейший и безопасный материал — отдельные строчки литераторов-современников. Когда впервые по телевидению пародист Михаил Грушевский передразнил Горбачева в программе «Взгляд», еще за кадром, он оказался чуть ли не диверсантом. Теперь же полностью пародийная программа НТВ «Куклы» удостоена ТЭФФИ, высшего приза телеакадемии…

Разговор о «жанрово чистой» пародии во многом лишен смысла, потому что пародия на протяжении веков является спутницей литературы, и «привкус» ее в той или иной степени чувствуется во многих великих произведениях: вспомним хотя бы, что «Дон Кихот» вырос из пародии на рыцарский роман, а истоки гуманистического сочинения «Гаргантюа и Пантагрюэль» соседствуют с малоэстетичным обычаем кидаться калом на массовых гуляньях. Полагаю, лучшие пародии созданы непрофессионалами в жанре. Этот «соус» придает остроту «основному блюду». Например, в романе с детективной интригой Владимира Набокова «Камера обскура» любовники едут в вагоне поезда, а рядом путешествует писатель Циммерман, невероятно наблюдательный господин. Так вот, Набоков изобразил, как Циммерман педантично, дотошно описывает внешность, одежду любовников… наконец он публикует это, и муж из его сочинения узнает об измене жены. Набоков великолепно пародирует манеру Пруста, своего литературного соперника.

Русская литература располагает блистательным образцом научной пародии: в 1925 году вышла книжка «Парнас дыбом» с чрезвычайно яркими стилизациями Гомера и Данте, А. Блока и А. Белого… Три молодых харьковских филолога — Э. Паперная, А. Розенберг, А. Финкель — заставили многих гадать об авторстве. И по сей день эта книжка являет собой образец жанра.

«ТЫ МЕНЯ УВАЖАЕШЬ?»

Расскажу «мелкий случай из личной жизни». В апреле 1989 года я сочинил пародию на романы Анатолия Рыбакова «Дети Арбата» и «35-й и другие годы». Пародию, как мне казалось, весьма и весьма дружескую. Прочел ее друзьям и отдал в «Литгазету», где она и «зависла», поскольку заместители главного редактора, почитав, решили, что неудобно пародировать прогрессивного писателя. Слух тем не менее разошелся, и вскоре до меня дошел отзыв жены писателя, Татьяны Марковны: пасквилянт… Действительно, неудобно, решил я. И попросил свою жену, в устах которой мое произведение должно было выглядеть мягче и невиннее, позвонить А. Н. Рыбакову и озвучить текст. Чтение состоялось; Рыбаковы слушали по параллельным телефонам. Татьяна Марковна от души хохотала. Анатолий же Наумович, дождавшись конца, горестно произнес: «На Толстого не писали пародий»…[18]

На самом деле на Толстого писали, и много, да еще сопровождали в журнале «Искра» оскорбительными карикатурами. «Матерый человечище» относился к этому терпимо, видя в таком внимании пародистов знак успеха. И был прав: невозможно пародировать никому не известного автора.

Модное слово «амбивалентность» как нельзя точнее описывает природу пародии. Это вещь сложная, обоюдоострая. Она бесспорно свидетельствует о популярности, но может и ранить. Сочинение пародий — азартное занятие, оно затягивает: текст можно шлифовать до бесконечности, делать тоньше, смешнее… У этого жанра масса поклонников, есть даже фанаты-собиратели. Например, работая над «Книгой о пародии» (М., «Советский писатель», 1989), я пользовался коллекциями двух инженеров: москвича Михаила Штемлера и нижегородца Алексея Кузнецова.

Пародия — концентрация литературности, говорил киевский литературовед Ю. Ивакин, это «литература в квадрате».

Одна читательница допытывалась у меня, может ли власть использовать этот жанр для борьбы с неугодными ей писателями. Думаю, что нет. Этот жанр критики — благородный способ сведения только литературных счетов. Сражения идут исключительно на поле эстетики. К тому же знаю по себе: пародия не может возникнуть в результате соцзаказа. Пишешь в двух случаях: либо в результате неприятия «первоисточника», либо от восторга. В этом неравнодушие, любовь, хотя любовь колкая, ироничная… Кстати, добрые намерения пародиста не всегда вызывают ответный восторг писателя (поэта). Думаю, я догадываюсь, в чем тут дело. Каждый художник хочет быть неподражаемым. Чем талантливее литератор, тем эффектнее обнажение приема: «Я плавал по Нилу, я видел Ирбит… Верзилу Вавилу бревном придавило, Вавила у виллы лежит». Это, разумеется, не Бальмонт, это блистательный пародист Александр Измайлов.

В начале 80-х я печатал в «Литгазете» серию пародий на наших литературоведов и критиков. В том числе на Игоря Золотусского, с которым мы — как бы помягче сказать? — придерживаемся очень разных позиций. Тема его книги «Тепло добра» у меня прозвучала в последней фразе: «Лично мне от литературы одного надо — добра. И побольше!» Где это потом только не цитировали… Отношения с Игорем Петровичем после этой публикации лучше не стали, взаимопонимание не пришло, но у меня, напротив, совершенно исчезло раздражение от его деятельности. Как говорил дед Каширин Алеше Пешкову перед поркой: «Высеку — прощу».

ЧУЖОЕ СЛОВО

«Играют волны, ветер свищет, а мачта гнется и скрипит, а по ночам гуляет Сталин, но вреден север для меня». Это не пародия, а цитата из стихотворения поэта-постмодерниста Александра Еременко «Переделкино».

Лермонтов, Пушкин рядом с Пастернаком, Фединым (они и жили там по соседству)…

Центон — была такая игра в Средневековье, когда из строчек разных римских авторов составляли новое произведение. Подобная бытовая игра существовала и в России: «Однажды в студеную зимнюю пору сижу за решеткой в темнице сырой» и т. д.

Современная центонная поэзия (Д. А. Пригов, Тимур Кибиров и другие) просто не оставляет пространства для пародии: она сама сплошной коктейль из разных текстов, авторов, времен… Сфера пародийности, то, что Михаил Бахтин называл «чужим словом» а сегодня именуют «интертекстуальностью» (на мой взгляд, не очень удачно: между всеми текстами есть связь, есть «интер» хотя бы потому, что все написано одними и теми же словами), здесь чрезвычайно велика. Для меня, критика, исследующего современную литературу, такие сочинения значимы настолько, насколько глубокий диалог возникает между двумя планами. Вот «Ночная прогулка» того же Еременко, где он сталкивает Мандельштама и Межирова, рифмуя «Мы поедем с тобою на «А» и на «Б»… со строками из «Коммунисты, вперед!» «Вот уже еле слышно сказал комиссар: мы еще поглядим, кто скорее умрет…» Сквозь чужое слово пробивается новый смысл. Произведение напоминает палимпсест — пергамент, на котором поверх старого, смытого текста написан новый. Но нельзя бесконечно создавать палимпсесты.

В русской литературе, и в прозе, и в поэзии, сейчас много вторичности, она энергетически ослаблена. Постмодернизм — тому доказательство. Некоторые жанры только и выживают благодаря тому, что, пародируя себя, избавляются от штампов. Кстати, братья Стругацкие много лет «держали уровень» советской НФ, пародируя жанр в целом. В этом смысле показательно то, что происходит сегодня с антиутопией. После публикации в конце 80-х Оруэлла, Замятина, Хаксли, после того как Александр Кабаков обозначил некую точку в развитии жанра, «антиутопии» пошли косяком. Их теперь пишут литераторы коммунистической ориентации, рисуя «темное будущее» в тоске по «светлому прошлому», где остались их привилегии. Ношеное, бывшее в употреблении, служит конъюнктуре. Владимир Войнович поступил мудро, когда в книгу «Москва 2042» заложил пародирование приемов самой антиутопии. Он не занимается дешевыми пророчествами, нагнетанием ужаса, но играет — и блестяще. А Юрий Поляков… ну что можно сказать о сочинении, которое начинается «пророчеством», что Ельцин погубит страну? Пошло!

Повторюсь: пародия амбивалентна. Зло и добро, разрушение и созидательный процесс — одно целое. Кто-то из англоязычных литературоведов справедливо заметил, что это реакция «среднего» человека на эстетические крайности. И, конечно, отчасти, способ подведения итогов большого периода.

В поэзии знаковые фигуры, отмечающие такой край, — Геннадий Айги, Виктор Соснора. В особенности Соснора. Свободный эксперимент со словом на всех уровнях, вплоть до новых синтаксических законов, космос языка, по сравнению с которым все поиски молодых выглядят вчерашним днем, а стихи Бродского кажутся понятными, как азбука. Может быть, при публикации таких текстов, как «Знак Зверя», нужны предварительные усилия критиков, необходимо позаботиться о некоем либретто, пересказе, компасе к произведению, который сам автор дать не может.

Крупнейший прозаик постмодернизма— Владимир Сорокин. В 1989 году этот молодой человек (тогда ему было 34 года) подвел итог русского романа за два столетия. Пародийно подвел. Он написал произведение (опубликованное в прошлом году), название которого «Роман», жанр — роман, имя главного героя — Роман. Действие происходит в середине прошлого века. Герой приезжает в деревню к тетушке, влюбляется в девушку, которая его отвергает, потом встречает другую. Стилизация под Тургенева, Лескова, Гончарова — виртуозная. От доктора-нигилиста Роман получает в подарок топор. После свадьбы он берет топор… тут стилистика романа резко меняется от классического критического реализма к хармсовскому гротеску — и убивает всех подряд.

Звали Русь к топору? Вот и получайте. Десятки страниц заполнены перечислениями: «Роман убил Анну… Роман убил Елизавету… Роман убил Ивана» Это можно толковать как иносказание: скольких же у нас в России убили и продолжают убивать.

Коллеги-критики пишут: «Постмодернистский перечень». Нет, шире. Что у нас произошло в Буденновске? В Кизляре? В какой газете полностью опубликован список погибших? То-то и оно, что ни в какой. Сорокин не считает себя моралистом, он пишет как ему пишется, но я интерпретирую его «Роман» как кошмарный итог XX века, куда вели прелестные тургеневские девушки и любимые ими революционеры… Кончилось все топором. «Роман умер» — такова последняя фраза произведения. Герой ли? Жанр? — гадать читателю. Это произведение концептуальное, синтез и пародии, и фантастики, и литературоведения — некое «среднеарифметическое» русского романа прошлого века. Сорокиным пародийно подведен итог не только русской литературы, но и в какой-то мере отечественной общественной мысли.

ПРЕДВАРИТЕЛЬНЫЕ ИТОГИ?

Сегодняшняя жизнь полна штампов, которые, сталкиваясь, складываются в пародии. Все просто. Достаточно написать «Выйду замуж или женюсь. Интим исключен» — и все уже хохочут, хотя это обыкновенный монтаж из элементов разных объявлений на одну тему. Или: надеть парик «под Аллу Пугачеву» и поплясать под фонограмму — это имеет успех, потому что в зрелищном искусстве работает идея двойника. Прием эффектный, но быстро приедается. Масса пародийных и полупародийных передач на телеэкране, на эстраде — все говорит о том, что сознание заштамповалось, что идет постоянная оглядка на прошлое, осмысление — в том числе эстетическое — огромного пласта пережитого.

Цитата Маркса «Человечество смеясь расстается со своим прошлым» стала одним из приевшихся стереотипов. Жаль: Маркс был образованным человеком, а в цитате, если восстановить контекст, речь идет о пародийности Лукиана, который в свою очередь подводил итог древнегреческой литературе, еще не знавшей, что она древняя. Более точный перевод Маркса звучит так: «Это нужно было для того, чтобы человечество смеясь простилось со своим прошлым». Правильная и тактичная формулировка, оправдывающая, кстати, появление Лукиана, к творчеству которого некоторые люди до сих пор относятся как к кощунству.

Надо понимать, что литература, культура всегда растет снизу. Вершина не может висеть в воздухе. Из анекдотов, эротики, детектива, «чтива», пародии родится что-то небывалое. Этот закон, который открыли Тынянов и Шкловский, назвали канонизацией младших жанров. «Когда б вы знали, из какого сора растут стихи, не ведая стыда», — ахматовские строки об этом.

Наше время — время подведения предварительных итогов, но не конца. Я противник идеи конца культуры, и этому будет посвящена книга, которая готовится к выпуску в издательстве «Книжный сад». Все на свете уже заци-тировано, перепародировано, высмеяно. Остается только одно — придумывать новое.




В конце 60-х годов «Литературная газета» представила своим читателям весьма необычную рубрику < Автопародии», где именитые авторы состязались в самобичевании. Строки из автопародии Б. Окуджавы мы предлагаем вашему вниманию.
Мы убили комара. Не в бою, не на охоте,
а в домашней обстановке, в будний вечер. Видит Бог,
мы не крадучись его, а когда он был в полете…
Мы его предупреждали — он советом пренебрег.


Мы убили комара. Кто-то крикнул: «Нет покоя!
Неужели эта мерзость залетела со двора!..
Здесь село или Москва?..» И несметною толпою
навалились, смяли… В общем, мы убили комара.

Мы убили комара. Он погиб в неравной схватке —
корень наших злоключений, наш нарушивший покой…
На ладони у меня он лежал, поджавши лапки,
по одежде — деревенский, по повадкам — городской.


Михаил Тырин



МАЛЫЕ ВОЗМОЖНОСТИ





Настала пора подведения итогов очередного этапа конкурса «Альтернативная реальность».

Напоминаем, что редакция журнала «Если» совместно Московским клубом любителей фантастики проводит его среди начинающих авторов, то есть тех, кто не имеет книжных публикаций. Жюри еще раз убедилось в том, что наша аудитория любит фантастику не только читать, но и писать.

Правда, первое пристрастие заметно сказалось не в пользу второго: и сюжеты, и характеристики героев, и манера письма часто напоминали нам что-то либо очень известное, либо «среднефантастическое». Так что выбрать произведение, отвечающее двум главным условиям конкурса — оригинальность идеи и литературные достоинства — нам так и не удалось.

Но итоги все-таки подведены.



В финал вышли москвичи Сергей Сидоров и Вадим Кирпичев, а также Валерий Королюк из Владивостока. Победителем стал Михаил Тырин из Калуги. Конкурс продолжается. Напоминаем, что объем представленных публикаций не должен превышать один авторский лист.

Жюри

*********************************************************************************************

Электронное средство связи, — задумчиво произнесла Аллочка, покусывая карандашик. — Восемь букв.

— Телефон, — рассеянно бросил я.

— Точно! — Аллочка наклонилась над кроссвордом, но через несколько секунд вновь подняла на меня свои большие, полные разочарования глаза. — Восемь букв. Не подходит.

— Ну тогда — радиотелефон.

— Восемь букв, Алик! Какой радиотелефон?!

— Может, рация?..

За стеной звякнул колокольчик.

— Идут, — удивленно произнесла Аллочка, и ее рука рефлекторно потянулась к ящику стола за зеркальцем и помадой.

— Поздновато, — заметил я.

Но ей уже было не до меня.

Обычно клиенты не заявлялись без предупреждения. Сначала звонили, разведывали, вынюхивали, а уж потом предъявляли свою персону. Этим самым они давали мне возможность куда-нибудь скрыться. Терпеть не могу участвовать в переговорах, я и так вполне отрабатываю свои деньги.

На этот раз смыться не удалось. Их было двое — худощавый молодой человек со скучающе-надменным выражением лица и его подруга — тоже тощая и длинная, крашеная блондинка.

Парень — скорее всего хозяин какой-нибудь фирмы, созданной на папины деньги, а девица — секретарша. Типичный вариант.

Я попытался изобразить дружелюбие, но, очевидно, у меня это не получилось — в глазах у девушки промелькнуло что-то вроде испуга.

Обстановку разрядила Аллочка.

— Здравствуйте, — сказала она, хитро улыбаясь. — Если вы любитель настоящих мужских развлечений, то попали как раз по адресу. Наша фирма «Минитрон-Сафари» предложит вам комплекс услуг, которые запомнятся на всю жизнь…

Этот дурацкий монолог написал для Аллочки лично Пупс, директор нашей конторы, и очень этим гордился. Я же был уверен: услышав первые слова, клиент решит, что попал в публичный дом. Тем не менее Аллочка под угрозой увольнения повторяла этот текст с исправностью магнитофона.

— Меня зовут Алла, я референт, — продолжала ворковать она. — А это наш инструктор, Альберт. Директор фирмы — Петр Устинович Псковский…

«Можно просто Пупс», — мысленно добавил я.

— Представьтесь, пожалуйста, я доложу о вас директору.

— Здрасьте, — равнодушно ответил парень. — Скажите ему, мы пришли поговорить…

— Как вас зовут? — приветливо настаивала на своем Аллочка.

— Меня? — удивился парень. — Меня — Максим, а это — Эльза.

— Максим и Эльза… — Аллочка вытянула шею, ожидая услышать фамилии.

— Ну да, Максим и Эльза. А что такого?

«Бедняжка, — подумал я. — Жертва моды на иностранные имена. Воображает, что создала себе имидж таинственной женщины без родины и прошлого. А на самом-то деле — дитя какого-нибудь пошлого общежития кулинарного лицея. Знаю я, как становятся подругами богатеев».

Пупс, как обычно, влетел маленьким пухлым ураганчиком, взметая бумаги и роняя на пол предметы обстановки.

После ритуала знакомства шеф наконец коснулся главного:

— Ну вы, конечно, уже знаете, чем мы тут, с позволения сказать, занимаемся? — он сложил ладошки и мелко рассмеялся.

— Слышали, — процедил парень и кивнул в сторону рекламного плаката, где могучий усатый мужик с карабином попирал ногой тело гигантской мохнатой гусеницы.

— А как вы разводите таких страшилищ? — спросила Эльза.

— Мы не разводим их, милая девушка! — вскричал Пупс так, как будто его уличили в чем-то гадком. — Это самые обычные насекомые: жуки, червяки, комары… Мы уменьшаем людей.

— Ага! — сказал Максим. — Попали.

— Это абсолютно безопасно! — засуетился шеф и закружил по кабинету. — Вы наверняка слышали про аппарат Меньшикова. Он используется в машиностроении, в радиоэлектронике… Ну а мы купили лицензию на коммерческое использование проекта.

— Значит, трофеи я буду хранить в спичечном коробке, — сыронизировал Максим.

— У вас будут прекрасные трофеи! Цветные фотографии, видеофильм… Это ведь лучше, чем банальные оленьи рога. Да вы сейчас сами убедитесь. Алик, принеси кассету с нашим видеороликом…

— Не надо, — махнул рукой парень. — Я уже согласен. Это даже необычно, — затем он обернулся к девушке: — Будем сражаться с клопами, дорогуша. Прихвати с собой побольше дихлофоса…

«Может, поднять руку и попроситься в туалет?» — подумал я. Мне вовсе не хотелось присутствовать при подписании контракта. Сейчас Пупс с горящими глазами описывает, как у нас все здорово организовано, а потом я поведу экспедицию, и именно меня клиент обвинит в том, что в минитроне невозможно поймать такси, что там нет кафе и нельзя взять с собой сотовый телефон.

Пупс почесал пальчиком ухо.

— А-аа… Пардон, дама с вами тоже, да?..

— Что дама с нами?

— Вы вместе хотите на охоту?

— Конечно! Мы с Эльзой всегда вместе. А что?

— Мы еще ни разу не работали с женщинами, могут возникнуть трудности… По правде, вас ожидает не прогулка. Бывает трудно даже мужчинам…

— Перестаньте, — оборвал его Максим и зевнул.

— Ну, как угодно. Обговорим детали. Вы когда намерены отправиться?

— Да прямо сейчас. У нас и ружья с собой, в машине.

— Вам не понадобятся ружья! Вот, смотрите…

Он достал из сейфа футлярчик, где на черном бархате лежало с десяток изящных блестящих палочек.

— Прелесть, — впервые улыбнулась Эльза.

— Это и есть ваше оружие. Специальные многозарядные карабины. Смотрите еще, — Пупс вытащил шкатулку с двумя электрокарами, похожими на модельные автомобильчики. — Ваш, так сказать, транспорт. А еще будет одежда и обувь…

— А я все снаряжение купил, — расстроился Максим.

— К сожалению, наша аппаратура уменьшает только клеточную материю, — развел руками Пупс. — Да и то не всякую. Вы получите ярко-оранжевые комбинезоны, чтобы вас легко было найти в случае чего…

Затем он взглянул на часы и задумался на секунду.

— Что ж, завтра утром ждем. Все будет готово к девяти.

— Мы, кажется, договаривались на сегодня, — нагловато напомнил парень.

Шеф растерялся.

— Но… Конец рабочего дня. Мои сотрудники собирались домой…

Максим посмотрел на Пупса, как на что-то смертельно надоевшее.

— Сколько им заплатить за сверхурочные?

* * *

После усыпляющего газа всегда немного болит голова. Я уже привык. Последнее, что я запомнил, вдыхая его сладкие пары в боксе-поглотителе, был звонкий голос лаборанта Лехи, обращенный к строптивой Эльзе:

— Милая, пойми, если ты не разденешься, то потом заблудишься в собственных трусах. В тебе будет два сантиметра роста. Где мне потом тебя искать, а?

Я встал, надел комбинезон и пошел к электрокару. Боксы соединялись стеклянными трубами, чтобы инструктор мог собрать клиентов в машину, прежде чем выехать «на природу».

Впрочем, природа — одно название. Это тонкий слой почвы, рассыпанный в обширном, особым образом освещенном помещении, и усаженный разнообразными растениями. Это и называлось минитрон.

Я устроился в машине, которая в увеличенном виде казалась куда менее изящной и аккуратной, и отправился в путь.

Сначала я подобрал Максима. Он сидел на корточках посреди бокса и задумчиво перебирал в руках ворсинки и камешки, которые в изобилии валялись вокруг.

— Это частицы грязи, — объяснил я. — Они осыпаются по мере уменьшения тела.

— Понятно, — вздохнул Максим, и мы тронулись дальше, подобрав по дороге Эльзу.

— Что это за туман кругом? — поинтересовался Максим, оглядывая окружающее пространство.

— Это не туман. Просто немного изменились оптические свойства глаза, скоро это пройдет.

— Вот оно что…

Стеклянная труба вела нас сквозь кабинки поглотителей и через специальное отверстие в стене уходила в помещение минитрона. При черепашьей скорости нашей игрушечной машинки путь занимал около десяти минут. Эльза с неудовольствием подгоняла под себя комбинезон, затягивая и расслабляя шнуровку.

Въезжая под гостеприимный потолок минитрона, я по привычке нашел глазами манипулятор, на котором были укреплены осветитель, портативная лазерная установка и телеобъектив. Это было частью системы безопасности. Во время прогулки Лexa должен был следить за любым нашим шагом посредством телекамеры и монитора. В случае опасности он мог испепелить лазером любую тварь, которая вздумает нам досадить. Попутно снимался и видеофильм.

Мне эта штука не нравилась, и я не особенно на нее рассчитывал. Во-первых, я был убежден, что когда-нибудь лазер по ошибке пришкварит одного из нас. Во-вторых, я боялся, что Лexa в опасный момент заснет за Монитором, как он уже не раз порывался. Ему постоянно хотелось спать, он объяснял это тем, что приходится работать с усыпляющим газом.

Между тем стеклянная труба кончилась. Я отключил привод машины и дал возможность попутчикам полюбоваться рукотворным чудом.

Зрелище открывалось величественное. Мы находились на краю равнины, которая заканчивалась невысокими зелеными холмами. Левее поблескивали овальные озера, а дальше вздымались искусственные горы, поросшие стройными кедрами. Местами в небо поднимали свои стволы исполинские неведомые деревья, они придавали пейзажу фантастический вид. И над всем этим в синем небе стояло тревожное багровое солнце.

— Ого! — только и смог сказать Максим.

Деревья были настоящими. Их выращивали по японской методике «бонсай». Травяной покров заменял какой-то редкий сорт мха или лишайника — Пупс специально выписал его с Севера. Ну а эффект неба и солнца достигался специальным освещением.

Для экзотики мы сажали здесь и обычные растения — траву, хвощи, злаки. Это они возвышались над поверхностью минитрона как некие фантастические представители флоры.

— Дальше пешком, — скомандовал я и полез в багажное отделение за карабинами.

Оружие было тяжеловесным и угловатым, Эльза тут же высказала недовольство по этому поводу. Я объяснил, что сделать такую миниатюрную штучку легкой и изящной мог разве что Левша, а современным технологиям это не под силу.

Местность менялась с каждым шагом, и путь становился все труднее. Чтобы подняться по склону, приходилось цепляться за корни березок. Неожиданно деревья расступились, и мы оказались у невысокого обрыва, под которым разыгрывались драматические события.

Облепленный красными муравьями жук лежал на спине и обреченно шевелил лапками. Враги суетились, нервничали, но не забывали время от времени впрыскивать ему свой яд между брюхом и грудью.

Максим и Эльза застыли. Я снял с плеча карабин и спрыгнул вниз, а затем позвал их за собой.

— Через несколько минут яд парализует жука, и они потащат его к себе, — сказал я. — Предлагаю дождаться и посмотреть. Это забавно — пятеро будут тащить жука, а остальные им мешать.