Было слышно, как Пашка хихикает. Антон осторожно выглянул из-за пня, но ничего не было видно в сумеречной зеленой каше.

«Помпеянцы привели некоего Веттия, который якобы был схвачен при попытке покушения на жизнь Помпея. На допросе в сенате Веттий назвал несколько имен, но перед народом заявил, что убить Помпея его подстрекал Лукулл. Словам его никто не придал значения — всем сразу стало ясно, что этого человека подучили клеветать сторонники Помпея. Дело стало еще яснее через несколько дней, когда из тюрьмы был выброшен труп Веттия, и хотя уверяли, будто он умер своей смертью, на его теле были следы удушения и побоев. Очевидно, что его позаботились убрать те самые люди, по чьему наущению он выступил со своим наветом.

В этот момент раздался пронзительный свист и шум, как будто упало дерево.

Все это побудило Лукулла еще дальше отойти от государственной деятельности; когда же Цицерон ушел в изгнание, а Катон был отправлен на Кипр, он окончательно с нею расстался».[74]

— Уау!.. — сдавленно заорал Пашка. — Пощады! Пощады! Не убивайте меня!

Антон сразу вскочил. Навстречу ему из папоротников, пятясь, вылез Пашка. Руки его были подняты над головой. Голос Анки спросил:

В Галлии же возникает напряженная ситуация, и Цезарь отбывает из Рима, возможно, раньше, чем собирался. Вернется он не через пять лет, как предполагал, а через девять.

— Тошка, ты видишь его?

— Как на ладони, — одобрительно отозвался Антон. — Не поворачиваться!

Omnia Gallia: От Арара до Рейна

— крикнул он Пашке. — Руки за голову!

Пашка покорно заложил руки за голову и объявил:

О деяниях Цезаря в Галлии римляне узнавали из первых рук и довольно-таки подробно. Впрочем, как и много позже дореволюционные гимназисты, зубрящих латынь. Источник у всех был один — знаменитые «Записки о Галльской войне» Юлия Цезаря — восемь книг, составляющие эти записки (последняя принадлежит Авлу Гирцию, другу Цезаря и его легату). После того как гимназии лет этак на семьдесят прекратили функционировать, а классические языки изучались разве только на филологических факультетах, услышать лаконичные слова: «Gallia est omnis divisa in partes tres, quarum unam incolunt Belgae, aliam Aquitani, tertiam qui ipsorum lingua Celtae, nostra Galli appellantur» — можно было разве что на студенческих капустниках или же в компании подвыпивших интеллектуалов. Сейчас, когда классическое образование худо-бедно возвращается, записки Цезаря стали доступны каждому, но не всякий их прочтет и оценит. А зря!

— Я ничего не скажу.

— Что полагается с ним делать, Тошка? — спросила Анка.

Высокая оценка «Записок» — не только дань великому человеку. Даже Цицерон, его недруг, называл их достойными восхищения. Среди многотомья литературы о Цезаре и его времени, уверен, есть исследования, сравнивающие одно из самых замечательных произведений латинской литературы с военной мемуаристикой более поздних времен или наших дней. Не углубляясь в этот вопрос, требующий серьезного исследования, отметим только, что «лишенные всякого украшательства», по словам Цицерона, «Записки» больше говорят об авторе, чем многословные мемуары известных полководцев и штабных стратегов иных времен. Для современников «Записки» представляли собой что-то вроде бюллетеней о военных делах в Галлии и одновременно — своего рода блестящий образец саморекламы.

— Сейчас увидишь, — сказал Антон и удобно уселся на пень, положив арбалет на колени. — Имя! — рявкнул он голосом Гексы Ируканского.

Для историков же это единственный относительно достоверный источник не только о военный подвигах Цезаря и его легионов, но также этнографической и географической информации о Европе того времени. Но доверять всему, о чем говорится в «Записках», все же не следует. Например, такие сведения, о которых говорится в шестой книге, явно получены не от очевидцев.

Пашка изобразил спиной презрение и неповиновение. Антон выстрелил. Тяжелая стрела с треском вонзилась в ветку над Пашкиной головой.

— Ого! — сказал голос Анки.

«Здесь водится бык с видом оленя; у него на лбу между ушами выдается один рог, более высокий и прямой, чем у известных нам рогатых животных. В своей верхней части он широко разветвляется наподобие ладони и ветвей. У самки такое же сложение, как у самца: ее рога имеют такую же форму и такую же величину».

— Меня зовут Бон Саранча, — неохотно признался Пашка. — «И здесь он, по-видимому, лжет — один из тех, кто были с ним».

Трансформация легенд о единороге? Вполне возможно. Не предполагать же в самом деле, что эти животные в действительности водились в лесах, покрывающих почти всю Европу, но были съедены оголодавшими галлами или германцами!

— Известный насильник и убийца, — пояснил Антон. — Но он никогда ничего не делает даром. Кто послал тебя?

— Меня послал дон Сатарина Беспощадный, — соврал Пашка.

Некоторые историки предполагали, что Цезарь собирался поправить свои денежные дела и вторгнуться в богатую Дакию. Но события вынудили его изменить планы. Началось большое переселение гельветов.

Антон презрительно сказал:

Галльское племя гельветов числом более трехсот пятидесяти тысяч человек, если верить «Запискам», было вынуждено покинуть родные места, расположенные там, где сейчас находится Швейцария. Причина, заставившая сняться с место такое количество народа, Цезарем не указывается. Но, по всей видимости, она была серьезной, поскольку, уходя, гельветы сожгли свои двенадцать городов и четыреста деревень. И вскоре они переходят через реку Арар, которая сегодня нам известна как Сона, самый крупный приток Роны. Именно это заставило Цезаря стремительно покинуть Рим и как можно скорее прибыть в войска.

— Вот эта рука оборвала нить зловонной жизни дона Сатарины два года назад в Урочище Тяжелых Мечей.

В его распоряжении были четыре легиона, но чтобы выиграть время и подтянуть их поближе, он приказывает разрушить мост через Родан (нынешняя Рона) недалеко от Генавы (известная нам ныне как Женева).

— Давай я всажу в него стрелу? — предложила Анка.

Вскоре кельты высылают к Цезарю своих представителей, которые просят пропустить их на запад и обещают во время прохода по римской территории не причинять никакого ущерба.

— Я совершенно забыл, — поспешно сказал Пашка. — В действительности меня послал Арата Красивый. Он обещал мне сто золотых за ваши головы.

Антон хлопнул себя по коленям.

Цезарь продолжает тянуть время и предлагает встретиться через несколько дней, а пока он будет думать, как лучшим образом решить эту проблему. Он честно пишет, что у него и в мыслях не было разрешить гельветам пройти сквозь римскую территорию.

— Вот брехун! — вскричал он. — Да разве станет Арата связываться с таким негодяем, как ты!

И когда депутация вновь приходит, то видит, что он успел построить линию укреплений, которая тянулась от Женевского озера до гор Юра, перекрывая дорогу.

— Можно я все-таки всажу в него стрелу? — кровожадно спросила Анка.

Не получив разрешения и видя неудачу соплеменников, пытавшихся малыми группами по ночам переплывать через Родан под обстрелом балеарских пращников, входящих в состав армии Цезаря, гельветы пошли в обход.

Антон демонически захохотал.

Цезарь же привел в Галлию дополнительные силы и во главе пяти легионов последовал за переселенцами. Поскольку гельветы уже находились за пределами римских земель, ему нужен был повод для боевых действий. И повод вскоре представился.

— Между прочим, — сказал Пашка, — у тебя отстрелена правая пятка. Пора бы тебе истечь кровью.

К нему поступает жалоба от союзного римлян племени эдуев: гельветы разоряют их земли, грабят, уводят людей в рабство.

— Дудки! — возразил Антон. — Во-первых, я все время жую кору белого дерева, а во-вторых, две прекрасные варварки уже перевязали мне раны.

Легионы совершают марш-бросок и догоняют гельветов у переправы через реку Арар. Большая часть племени уже на той стороне, и, воспользовавшись этим, Цезарь ночью наносит внезапный удар. Но разгромлена только четвертая часть сил гельветов, и поэтому легионеры сооружают мост через реку и начинают преследование. Сооружение моста за один день говорит о хорошем материально-техническом обеспечении армии и наличии того, что в будущем назовут инженерными войсками. О решении более значительной инженерной проблемы мы поговорим чуть позже.

Папоротники зашевелились, и Анка вышла на тропинку. На щеке ее была царапина, колени были вымазаны в земле и зелени.

Гельветы снова пытаются миром решить свои проблемы, они готовы поселиться там, где укажут римляне. Цезарь требует у них заложников, заранее зная реакцию свободолюбивого народа. Прервав переговоры, гельветы снимаются с места и идут дальше, а Цезарь преследует их, еще больше отдалившись от римских территорий. После мелких стычек гельветы собираются дать бой своим преследователям, но Цезарь сохраняет дистанцию между собой и отрядами противника.

— Пора бросить его в болото, — объявила она. — Когда враг не сдается, его уничтожают.

Не останавливаясь на деталях, отметил лишь, что в конечном итоге Цезарь вынудил гельветов атаковать его в том месте и в то время, которое он выбрал сам. Разгром превратился в резню.

Пашка опустил руки.

«После долгой и упорной битвы он разбил войско варваров, но наибольшие трудности встретил в лагере, у повозок, ибо там сражались не только вновь сплотившиеся воины, но и женщины и дети, защищавшиеся вместе с ними до последней капли крови. Все были изрублены, и битва закончилась только к полуночи. К этой замечательной победе Цезарь присоединил еще более славное деяние, заставив варваров, уцелевших после сражения (а таких было свыше ста тысяч), соединиться и вновь заселить ту землю, которую они покинули, и города, которые они разорили. Сделал же он это из опасения, что в опустевшие области перейдут германцы и захватят их».[75]

— Вообще-то ты играешь не по правилам, — сказал он Антону. — У тебя все время получается, что Гекса хороший человек.

Кстати, следующая война в Галлии велась именно против германцев, и Цезарь на этот раз защищал галлов.

— Много ты знаешь! — сказал Антон и тоже вышел на тропинку. — Сайва не шутит, грязный наемник.

Анка вернула Пашке карабин.

В Риме известие о победе вызвало двоякую реакцию. Народ был доволен, поскольку в исторической памяти сохранился страх перед галлами, которым единственным удалось взять Рим, и если бы не бдительные гуси, то и вообще покончить с ним. Недруги же Цезаря, и в первую очередь Катон, напирали на то, что Цезарь нарушил закон, который сам же провел во время своего консульства. Он не имел права сражаться с племенем, не подвластным Риму вне римских земель. Но голос Катона утонул в гуле одобрения.

— Вы что, всегда так палите друг в друга? — спросила она с завистью.

Тем временем эдуи, а также некоторые другие примкнувшие к ним племена снова обращаются с жалобой к Цезарю. На сей раз их обижал вождь германцев Ариовист и его стотысячная армия.

— А как же! — удивился Пашка. — Что, нам кричать: «Кх-кх! Пу-пу!» — что ли? В игре нужен элемент риска!

И здесь возникает интересная коллизия. Дело в том, что Сенат не далее как во время консульства Цезаря объявил Ариовиста союзником римского народа и даровал ему титул царя. Но что это значит для человека, понимающего — назад в Рим, где его ждут заимодавцы и недруги, грозящие судом, дороги еще нет, и его путь от победы к победе — единственное, что позволит вернуться с триумфом.

Антон небрежно сказал:

— Например, мы часто играем в Вильгельма Телля.

Судя по словам Светония, «с этих пор он не упускал ни одного случая для войны, даже для несправедливой или опасной, и первым нападал как на союзные племена, так и на враждебные и дикие, так что сенат однажды даже постановил направить комиссию для расследования положения в Галлии, а некоторые прямо предлагали выдать его неприятелю. Но когда его дела пошли успешно, в его честь назначались благодарственные молебствия чаще и дольше, чем для кого-либо ранее».[76]

— По очереди, — подхватил Пашка. — Сегодня я стою с яблоком, а завтра он.

Так что Цезарь без малейших колебаний начинает военные действия против Ариовиста. Мало того, он во всеуслышание провозгласил, что добрые отношения с германцами — это хорошо, но защита римской провинции и союзников — лучше.

Анка оглядела их.

Его армия, правда, думала иначе. Это еще не были бойцы, готовые идти за своим полководцев в огонь и в воду. Про германцев же рассказывали всякие ужасы, преувеличивая и без того немалое их число, и пугали друг друга историями об их свирепости и беспощадности в бою. Панику сеяли галлы из вспомогательных войск, а потом дрогнули, как выразился Плутарх, «молодые люди из знатных семей, которые последовали за ним из желания обогатиться и жить в роскоши».

— Вот как? — медленно сказала она. — Интересно было бы посмотреть.

— Мы бы с удовольствием, — ехидно сказал Антон. — Яблока вот нет.

Ситуация могла выйти из-под контроля, но Цезарь, в отличие от Лукулла, позволившего своим войскам взбунтоваться, действовал быстро и решительно. Он собрал всех центурионов, а это ни много ни мало по шестьдесят человек от каждого легиона, а также других командиров и так завел их, играя на честолюбии и алчности, что, по Плутарху же, «все, исполнившись смелости и воодушевления, последовали за Цезарем и после многодневного пути разбили лагерь в двухстах стадиях от противника».

Пашка широко ухмылялся. Тогда Анка сорвала у него с головы пиратскую повязку и быстро свернула из нее длинный кулек.

И с тех пор умение Цезаря словом и личным примером увлечь за собой легионы в любую авантюру только возрастало.

— Яблоко — это условность, — сказала она. — Вот отличная мишень. Сыграем в Вильгельма Телля.

Воспользовавшись суевериями германцев, которым было предсказано их гадалками, что до определенного времени нельзя вступать в сражения, Цезарь начинает дразнить их налетами на укрепления.

Антон взял красный кулек и внимательно осмотрел его. Он взглянул на Анку — глаза у нее были как щелочки. А Пашка развлекался — ему было весело. Антон протянул ему кулек.

Рассердившись, германцы вышли из лагеря, а римляне только этого и ждали.

— «В тридцати шагах промаха в карту не дам, — ровным голосом сказал он. — Разумеется, из знакомых пистолетов».

— «Право? — сказала Анка и обратилась к Пашке: — А ты, мой друг, попадешь ли в карту на тридцати шагах?»

«Цезарь нанес им сокрушительное поражение и, обратив в бегство, гнал их до самого Рейна, на расстоянии в четыреста стадиев, покрыв все это пространство трупами врагов и их оружием. Ариовист с немногими людьми успел все же переправиться через Рейн. Число убитых, как сообщают, достигло восьмидесяти тысяч».[77]

Пашка пристраивал колпак на голове.

Не очень понятна логика Ариовиста. О предсказании римляне узнали от пленников. Но неужели германцы оказались такими горячими парнями и наплевали на то, что, как пишет Цезарь в «Записках», «по существующему у германцев обычаю, их замужние женщины объясняют на основании метания жребия и предсказаний, выгодно ли дать сражение или нет; и вот теперь они говорят, что германцам не суждено победить, если они дадут решительное сражение до новолуния»?

— «Когда-нибудь мы попробуем, — сказал он, скаля зубы. — В свое время я стрелял не худо».

Ариовист не похож на простачка. Цезарь в деталях описывает его коварство и хитрость, царь германцев несколько раз пытался напасть на римлян, одновременно ведя переговоры с Цезарем. Скорее всего, это была ловушка для Цезаря, попытка втянуть его в сражение в удобный для Ариовиста момент, но римляне оказались сильнее.

Верить цифрам, приведенным историками или Цезарем, наверное, не стоит. Преувеличение вражеских сил, а равно и их потерь — самое обычное дело во всемирной истории. Победы выглядят более значительными, полководец — более талантливым и удачливым. С другой стороны, не будем забывать, что, в отличие от профессиональной римской армии, некоторые народы, населяющие Галлию, сражались всем племенем. Впрочем, и они быстро учились воинскому мастерству у римлян.

Антон повернулся и пошел по тропинке, вслух считая шаги:

После победы над Ариовистом легионы уходят на зимние квартиры, а сам Цезарь располагается поближе к Италии, в районе реки Пада, поскольку, будучи военачальником, при исполнении своих обязанностей не имел права пересекать реку Рубикон — границу между Галлией и Италией. Времени между битвами Цезарь даром не терял: если сейчас он становился выдающимся, а впоследствии и великим полководцем, то политиком он был всегда — иначе в Риме не выжить.

— Пятнадцать… шестнадцать… семнадцать…

«Сюда к Цезарю приезжали многие из Рима, и он имел возможность увеличить свое влияние, исполняя просьбы каждого, так что все уходили от него, либо получив то, чего желали, либо надеясь это получить. Таким образом действовал он в течение всей войны: то побеждал врагов оружием сограждан, то овладевал самими гражданами при помощи денег, захваченных у неприятеля. А Помпей ничего не замечал».[78]

Пашка что-то сказал — Антон не расслышал, и Анка громко рассмеялась. Как-то слишком громко.

Ставка Цезаря таким образом превращается в гнездо интриг — Цезарь понимал, что если не будет держать руку на пульсе Рима, то пальцы врагов вцепятся в его горло.

— Тридцать, — сказал Антон и повернулся.

Цезарь немолод, ему идет уже пятый десяток, его успехи по сравнению с тем же Помпеем пока еще бледноваты, и, скорее всего, мысли подстегнуть коней, повысить ставки все чаще и чаще посещают его. Война с кем-нибудь нужна ему позарез: чем больше побед, тем меньше долгов. Было бы интересно написать «экономическую» биографию Юлия Цезаря, и, скорее всего, такая уже кем-то написана. Но финансовый аспект успеха для честолюбивого римлянина все же не актуален — деньги для славы, а не слава для денег. Хотя были весьма характерные исключения — тот же Красс. В то время, когда Цезарь снова осуществит вторжение в Британию, Красс разграбит Иерусалимский храм, чего не рискнул сделать ранее Помпей, убоявшись бога иудеев. Но мы еще вернемся к Крассу…

На тридцати шагах Пашка выглядел совсем маленьким. Красный треугольник кулька торчал у него на голове, как шутовской колпак. Пашка ухмылялся. Он все еще играл. Антон нагнулся и стал неторопливо натягивать тетиву.

Новая война, востребованная Цезарем, случилась как по заказу.

— Благословляю тебя, отец мой Вильгельм! — крикнул Пашка. — И благодарю тебя за все, что бы ни случилось.

Как он сам пишет в «Записках», до него стали доходить слухи о том, что племена бельгов — одного из самых могущественных этносов Галлии, занимающих почти треть ее территории, — нападают на союзников римлян. Мало того, они заключают между собой тайные союзы, обмениваются заложниками, одним словом, что-то явно замышляют против римского народа, уверяет Цезарь. Он быстро набирает еще два легиона, отправляет их в Дальнюю Галлию, а сам занимается фуражом и прочими делами снабжения, прекрасно понимая, что голодный легионер — плохой легионер. И только обеспечив свое войско провиантом, он движется к противнику и через две недели внезапно оказывается перед ним.

Некоторое время идет позиционное противостояние, две армии не вступают в решающую схватку. Армия племенного союза бельгов плохо управляется, кроме того, у них кончаются запасы продовольствия. Они отступают, а Цезарь начинает систематически разорять земли племен, которые выступили против Рима. Бельги вынуждены снова собрать армию, и в битве при реке Сабис теперь уже они используют фактор внезапности.

Антон наложил стрелу и выпрямился. Пашка и Анка смотрели на него. Они стояли рядом. Тропинка была как темный сырой коридор между высоких зеленых стен. Антон поднял арбалет. Боевое устройство маршала Тоца стало необычайно тяжелым. Руки дрожат, подумал Антон. Плохо. Зря. Он вспомнил, как зимой они с Пашкой целый час кидали снежки в чугунную шишку на столбе ограды. Кидали с двадцати шагов, с пятнадцати и с десяти — и никак не могли попасть. А потом, когда уже надоело и они уходили, Пашка небрежно, не глядя бросил последний снежок и попал. Антон изо всех сил вдавил приклад в плечо. Анка стоит слишком близко, подумал он. Он хотел было крикнуть ей, чтобы она отошла, но понял, что это было бы глупо. Выше. Еще выше… Еще… Его вдруг охватила уверенность, что, если он даже повернется к ним спиной, фунтовая стрела все равно вонзится точно в Пашкину переносицу, между веселыми зелеными глазами. Он открыл глаза и посмотрел на Пашку. Пашка больше не ухмылялся. А Анка медленно-медленно поднимала руку с растопыренными пальцами, и лицо у нее было напряженное и очень взрослое. Тогда Антон поднял арбалет еще выше и нажал на спусковой крючок. Он не видел, куда ушла стрела.

Вот как он сам рассказывает об этом эпизоде во второй книге «Записок».

— Промазал, — сказал он очень громко.

«Враги то и дело отступали в леса к своим и затем снова нападали на наших; в свою очередь наши не решались преследовать отступающих неприятелей далее того пункта, где кончалась открытая местность. В это время шесть легионов, которые пришли первыми, отмерили площадь для лагеря и начали ее укреплять. Как только скрывавшиеся в лесу неприятели заметили головную часть нашего обоза (относительно этого момента они заранее условились, причем еще в лесу они выстроились в боевой порядок и ободрили друг друга), они вдруг всей массой выскочили из лесу и напали на нашу конницу. Без труда разбив и смяв ее, они с невероятной быстротой сбежали к реке, так что почти единовременно их видели у леса, в реке и совсем поблизости от нас. С той же быстротой они бросились вверх по холму на наш лагерь и на тех, которые были заняты укреплением. Цезарь должен был делать все сразу: выставить знамя [это было сигналом к началу сражения, дать сигнал трубой], отозвать солдат от шанцевых работ, вернуть тех, которые более или менее далеко ушли за материалом для вала, построить всех в боевой порядок, ободрить солдат, дать общий сигнал к наступлению. Всему этому мешали недостаток времени и быстрое приближение врага. Но в этом трудном положении выручали, во-первых, знание и опытность самих солдат: опыт прежних сражений приучил их самих разбираться в том, что надо делать, не хуже, чем по чужим указаниям; во-вторых, Цезарь запретил легатам покидать лагерные работы и свой легион, пока лагерь не будет вполне укреплен. Ввиду близости врага и той быстроты, с которой он действовал, они уже не дожидались приказов Цезаря, но сами принимали соответствующие меры».

Переступая на негнущихся ногах, он двинулся по тропинке. Пашка вытер красным кульком лицо, встряхнув, развернул его и стал повязывать голову. Анка нагнулась и подобрала свой арбалет. Если она этой штукой трахнет меня по голове, подумал Антон, я ей скажу спасибо. Но Анка даже не взглянула на него.

Она повернулась к Пашке и спросила:

Если верить Плутарху, то Цезарь, дав отпор бельгам, устроил затем такое избиение, что болота и глубокие реки, заваленные множеством трупов, стали легко проходимыми для римлян. Скорее всего, это преувеличение, сам Цезарь пишет о женщинах и стариках, которые укрылись в болотах и которым он даровал прощение.

— Пошли?

Битва при Сабисе окончательно сформировала Цезаря-полководца. Хладнокровие, способность мгновенно определять свои наиболее уязвимые места и, главное, знать, когда в какой момент следует лично вмешаться в ход событий, а в какой — довериться своим воинам. Здесь одним опытом не обойдешься, нужно чувствовать ритм битвы, видеть картину в целом и на несколько ходов вперед, причем не перебирая варианты, а сразу находя правильные, единственно верные.

— Сейчас, — сказал Пашка.

Он посмотрел на Антона и молча постучал себя согнутым пальцем по лбу.

Выдающихся полководцев можно сравнить с шахматными гроссмейстерами. Мы, простые любители, наблюдая за их игрой, порой видим правильные ходы, которые в силу каких-то причин гроссмейстер не заметил. Иногда даже мы в состоянии обнаружить лучший вариант, нежели тот, который он выбрал. Но выиграть партию, играя с ним, мы не сможем.

— А ты уже испугался, — сказал Антон.

Пашка еще раз постучал себя пальцем по лбу и пошел за Анкой. Антон плелся следом и старался подавить в себе сомнения.

Великих полководцев можно сравнить с чемпионами мира, которые выигрывают не только партию, но и матч с равными себе игроками. Цезарю еще предстоит стать великим полководцем, но уже в 56 году до P. X. его можно назвать выдающимся. Поскольку он создал армию под стать себе.

А что я, собственно, сделал, вяло думал он. Чего они надулись? Ну Пашка ладно, он испугался. Только еще неизвестно, кто больше трусил — Вильгельм-папа или Телль-сын. Но Анка-то чего? Надо думать, перепугалась за Пашку. А что мне было делать? Вот тащусь за ними, как родственник. Взять и уйти. Поверну сейчас налево, там хорошее болото. Может, сову поймаю. Но он даже не замедлил шага. Это значит навсегда, подумал он. Он читал, что так бывает очень часто.

В этом же году ему довелось продемонстрировать и свои выдающиеся качества как мастера политической интриги.

Они вышли на заброшенную дорогу даже раньше, чем думали. Солнце стояло высоко, было жарко. За шиворотом кололись хвойные иголки. Дорога была бетонная, из двух рядов серо-рыжих растрескавшихся плит. В стыках между плитами росла густая сухая трава. На обочинах было полно пыльного репейника. Над дорогой с гудением пролетали бронзовки, и одна нахально стукнула Антона прямо в лоб. Было тихо и томно.

Дела в Риме на первый взгляд шли для него хорошо. После очередной победы в Галлии Сенат впервые устроил пятнадцатидневные празднества в честь богов. Но это вызвало недовольство его противников, и не только их. Помпей стал ревновать к своему союзнику по триумвирату, таких праздников в его честь не устраивали. Он начал поговаривать о том, не отозвать ли Цезаря, а слушая его, воспрянули духом и явные враги. Более того, Луций Домиций, выставивший свою кандидатуру на консульскую должность, во всеуслышание заявил, что, став консулом, он отберет у Цезаря войска.

Разлад между триумвирами надо было гасить быстро, и Цезарь делает очередной сильный ход.

— Глядите! — сказал Пашка.

Над серединой дороги на ржавой проволоке, протянутой поперек, висел круглый жестяной диск, покрытый облупившейся краской. Судя по всему, там был изображен желтый прямоугольник на красном фоне.

«Золото, серебро и прочую богатую добычу, захваченную в бесчисленных походах, Цезарь отсылал в Рим. Эти средства он употреблял на подарки эдилам, преторам, консулам и их женам, чем приобрел расположение многих. Поэтому, когда он, перейдя Альпы, зимовал в Луке, туда наперерыв устремилось множество мужчин и женщин, и среди прочих — двести сенаторов (в их числе Помпей и Красс), так что у дверей дома Цезаря можно было увидеть сто двадцать ликторских связок, различных лиц в консульском и преторском ранге. Всех прибывших Цезарь отпустил, щедро раздавая деньги и посулы, а с Помпеем и Крассом он заключил соглашение. Последние должны были добиваться консульства, а Цезарь в помощь им обещал послать большой отряд воинов для голосования. Как только совершится их избрание, они разделят между собой провинции и командование войском, за Цезарем же должны быть утверждены его провинции на следующее пятилетие».[79]

— Что это? — без особого интереса спросила Анка.

Итак, Цезарь укрепляет свои политические тылы, а кроме того, начинает в дополнение к легионам формировать армейские силы за свой счет. Он вооружает и обучает их по образцу римских вооруженных сил.

— Автомобильный знак, — сказал Пашка. — «Въезд запрещен».

— «Кирпич», — пояснил Антон.

После бельгов Цезарю пришлось разбираться с венетами, населяющими места нынешней Южной Бретани. Некоторые историки полагают, что причиной нарушения венетами мирного договора и союзнических обязательств была их попытка сорвать вторжение Цезаря в Британию. Венеты якобы боялись, что римляне перехватят их торговлю с Британией, и поэтому взяли в заложники нескольких торговцев из всадников, а также легионеров Цезаря.

— А зачем он? — спросила Анка.

— Значит, вон туда ехать нельзя, — сказал Пашка.

Расплата была ужасной — после разгрома на суше и на море всю венетскую верхушку обезглавили, остальных продали в рабство.

— А зачем тогда дорога?

Пашка пожал плечами.

Цезарь был готов начать великое, как он полагал, дело — покорение Британии, но ему снова пришлось воевать в Галлии. На сей раз снова с германскими племенами, которых он считал гораздо более сильными и опасными, чем те, что вел Ариовист. Поскольку консулами в это время были Красс и Помпей, то Цезарь решил вести военные действия без оглядки на законы и постановления, рассчитывая, что коллеги по триумвирату при случае защитят его от нападок.

— Это же очень старое шоссе, — сказал он.

Через Рейн перешли два племени — усипетов (или узипетов, как иногда переводят) и тенктеров. Цезарь называет их число — четыреста тридцать тысяч человек. Но не будем забывать, что это все племя, включая женщин и детей. Они уходили от притеснений со стороны свевов, самого большого и самого воинственного объединения германских племен по оценке Цезаря.

— Анизотропное шоссе, — заявил Антон. Анка стояла к нему спиной. — Движение только в одну сторону.

— Мудры были предки, задумчиво сказал Пашка. — Этак едешь-едешь километров двести, вдруг — хлоп! — «кирпич». И ехать дальше нельзя, и спросить не у кого.

Согласно «Запискам», эти племена сами вынудили римлян сражаться с ними. Прислав к Цезарю послов, они попросили земли для поселений, а когда им отказали, то потребовали, чтобы им уступили то, что они смогут завоевать.

— Представляешь, что там может быть за этим знаком! — сказала Анка. Она огляделась. Кругом на много километров был безлюдный лес, и не у кого было спросить, что там может быть за этим знаком. — А вдруг это вовсе и не «кирпич»? — сказала она. — Краска-то вся облупилась…

А во время перемирия внезапно напали на римлян, причем небольшой отряд германцев смог обратить в бегство пятитысячную конницу.

На следующий день, когда Цезарь уже отдавал распоряжения насчет атаки на германцев, те как ни в чем не бывало снова прислали послов. Князья и старейшины пришли извиниться за вчерашнее нападение, которое произошло якобы без их ведома, и хотели продолжить переговоры. Как полагается, перед тем, как явиться к нему, они получили клятвенное заверение, что будут в безопасности. Далее «Записки» иллюстрируют, как он спокойно принимал нужное решение, не обременяя себя сомнениями этического характера.

Тогда Антон тщательно прицелился и выстрелил. Было бы здорово, если бы стрела перебила проволоку и знак упал бы прямо к ногам Анки. Но стрела попала в верхнюю часть знака, пробила ржавую жесть, и вниз посыпалась только высохшая краска.

— Дурак, — сказала Анка, не оборачиваясь.

«Цезарь был очень рад, что они попались ему в руки, и приказал их задержать; сам же выступил со всем своим войском из лагеря, а коннице приказал идти в арьергарде, так как полагал, что она все еще находится в страхе от вчерашнего сражения. Построив войско в три линии, он быстро прошел восемь миль и достиг неприятельского лагеря, прежде чем германцы успели понять, в чем дело. Их все сразу ошеломило: быстрота нашего наступления, отсутствие своих (вождей. — Э. Г.) и невозможность, за недостатком времени, посоветоваться друг с другом и взяться за оружие; в смятении они не знали, что лучше — вывести ли войско против неприятеля, защищать ли лагерь или спасаться бегством. Покамест они обнаруживали свой страх шумом и беспорядочной беготней, наши солдаты, раздраженные их вчерашним вероломством, ворвались в лагерь».

После резни, которую устраивают легионеры, спасается лишь германская конница, успев перебраться через Рейн и укрыться у племени сугамбров.

Это было первое слово, с которым она обратилась к Антону после игры в Вильгельма Телля. Антон криво улыбнулся.

Задержанную верхушку германцев освободили. Но князья и старейшины не решились покинуть лагерь римлян, поскольку находились на территории галлов, весьма озлобленных за разорение их земель.

— «And enterprises of great and moment, — произнес он, — with this regard their current turn away and loose name of action». («И начинанья, вознесшиеся мощно, сворачивая в сторону свой ход, теряют время действия» (Шекспир, «Гамлет»).

А Цезарь в очередной раз демонстрирует свою незаурядность.

Верный Пашка закричал:

«Желая приобрести славу первого человека, перешедшего с войском Рейн, Цезарь использовал это в качестве предлога для похода на сугамбров и начал постройку моста через широкий поток, который как раз в этом месте был особенно полноводным и бурным и обладал такой силой течения, что ударами несущихся бревен угрожал снести столбы, поддерживавшие мост. Но Цезарь приказал вколотить в дно реки огромные и толстые сваи и, как бы обуздав силу потока, в течение десяти дней навел мост, вид которого превосходил всякие ожидания. Затем он перевел свои войска на другой берег, не встречая никакого сопротивления, ибо даже свевы, самые могущественные среди германцев, укрылись в далеких лесных дебрях. Поэтому он опустошил огнем землю врагов, укрепил бодрость тех, которые постоянно были союзниками римлян, и вернулся в Галлию, проведя в Германии восемнадцать дней».[80]

— Ребята, здесь прошла машина! Уже после грозы! Вон трава примята! И вот…

Описание строительства моста в «Записках о Галльской войне» сейчас читается как глава из производственного романа — инженерные особенности конструкции описываются подробно и в деталях. Сквозь лаконизм строк проглядывает гордость за своих легионеров, способных в кратчайшие сроки обеспечить решение любой задачи.

Везет Пашке, подумал Антон. Он стал разглядывать следы на дороге и тоже увидел примятую траву и черную полосу от протекторов в том месте, где автомобиль затормозил перед выбоиной в бетоне.

Кровь и огонь, разумеется, не в счет: чем больше он разорит земель врага, тем безопасней римским гражданам. Говоря о своих победах, Цезарь чаще всего пишет «расаге» — успокаивать, умиротворять, принуждать к миру, наконец.

— Ага! — сказал Пашка. — Он выскочил из-под знака.

Он великий мастер слова.

Это было ясно каждому, но Антон возразил:

— Ничего подобного, он ехал с той стороны.

Победы и потери

Пашка поднял на него изумленные глаза.

Расправа над усипетами и тенктерами для Рима стала поводом очередных празднеств. Но враги на сей раз заговорили громче.

— Ты что, ослеп?

— Он ехал с той стороны, — упрямо повторил Антон. — Пошли по следу.

«Когда сенат выносил постановления о празднике и жертвоприношениях в честь победы, Катон выступил с предложением выдать Цезаря варварам, чтобы очистить город от пятна клятвопреступления и обратить проклятие на того, кто один в этом повинен. Из тех, что перешли Рейн, четыреста тысяч было изрублено; немногие вернувшиеся назад были дружелюбно приняты германским племенем сугамбров».[81]

Заметим, что предложение Катона выдать Цезаря германцам, не высмеяли, а, напротив, отнеслись к его словам серьезно. Сенаторы даже создали комиссию для выяснения, что творится в Галлии, но благодаря своевременному вмешательству друзей Цезаря и его личным посланиям, опровергающим обвинения Катона, дело удалось замять.

— Ерунду ты городишь! — возмутился Пашка. — Во-первых, никакой порядочный водитель не поедет под «кирпич». Во-вторых, смотри: вот выбоина, вот тормозной след… Так откуда он ехал?

У римлян, как мы уже неоднократно говорили, взаимоотношения с богами строились на основе, если можно так выразиться, «строгой финансовой отчетности». Римляне действовали в рамках определенных «регламентов», а боги за это даровали Риму удачу и успех. Клятвопреступление же, то есть ложное обещание, данное именем какого-либо божества, рассматривалось как преступление, могущее навлечь на город беды, и требовало очистительного жертвоприношения.

— Что мне твои порядочные! Я сам непорядочный, и я пойду под знак.

О божествах греков и римлян мы в основном имеем представление по сборникам мифов Древнего мира, причем в адаптированных для школьников изданиях. Или же по фильмам и сериалам, в которых много схваток, битв и полуобнаженных женских тел. Но при ближайшем рассмотрении весь этот пантеон олимпийских богов выглядит как сборище кровавых маньяков и мелких бесов, озабоченных лишь тем, как нагадить друг дружке, а заодно и людям. Римляне явно считали, что те, кому они поклоняются, злопамятны и злокозненны, поэтому старались придерживаться ритуалов, которые, по их мнению, споспешествовали победам Рима в прошлом, а следовательно, должны были помочь и в будущем. С такими богами следовало вести себя как с весьма суровыми заимодавцами.

Пашка взбеленился.

— Иди куда хочешь! — сказал он, слегка заикаясь. — Недоумок. Совсем обалдел от жары!

И поэтому в истории Рима были прецеденты, когда противнику выдавали своих деятелей, вплоть до консулов, если их поведение считали несправедливым и как бы провоцирующим богов. За тридцать семь лет до рождения Цезаря армии консула Гая Гостилия Манция грозило уничтожение, поскольку она была окружена враждебными кельтиберами. Сдавшись в плен, консул спас армию и был отпущен вместе со всеми своими легионерами, а взамен потребовали мирный договор на приемлемых условиях. Сенат не утвердил договор, велел заковать Манция в цепи и вернуть в таком виде к стенам вражеского города. Кельтиберы оценили жест или же испугались какой-то непонятной хитрости римлян и вернули Манция живым и невредимым.

Антон повернулся и, глядя прямо перед собой, пошел под знак. Ему хотелось только одного: чтобы впереди оказался какой-нибудь взорванный мост и чтобы нужно было прорваться на ту сторону. Какое мне дело до этого порядочного! — думал он. — Пусть идут, куда хотят… со своим Пашенькой. Он вспомнил, как Анка срезала Павла, когда тот назвал ее Анечкой, и ему стало немного легче. Он оглянулся.

Пашку он увидел сразу: Бон Саранча, согнувшись в три погибели, шел по следу таинственной машины. Ржавый диск над дорогой тихонько покачивался, и сквозь дырку мелькало синее небо. А на обочине сидела Анка, уперев локти в голые колени и положив подбородок на сжатые кулаки.

Цезарь вряд ли хотел последовать примеру Манция. К тому же, как верховный понтифик, он, скорее всего, считал, что ему по должности положено больше, чем другим, и, будучи среди римлян особой, наиболее приближенной к богам, мог себе позволить и позволял трактовать проявления их воли удобным для себя образом.



Поэтому он предоставляет друзьям отбиваться от наскоков Катона, а сам готовится к рейду на Британию.

…Они возвращались уже в сумерках. Ребята гребли, а Анка сидела на руле. Над черным лесом поднималась красная луна, неистово вопили лягушки.

— Так здорово все было задумано, — сказала Анка грустно. — Эх, вы!..

И в августе 55 года до P. X. он начинает вторжение.

Силы, задействованные им, были не очень впечатляющие. Большая часть армии находилась в Галлии, в которой все еще было неспокойно.

Ребята промолчали. Затем Пашка вполголоса спросил:

Высадке двух легионов в Британии предшествовали, как водится, переговоры. От торговцев некоторые британские племена узнали о римлянах, готовящихся перебраться через пролив. К Цезарю, лагерь которого располагался на побережье, прибыли посланники бриттов. На словах они изъявили согласие быть союзниками Рима и прислать заложников. Цезарь отправил вместе с ними Коммия, своего представителя. Но стоило тому оказаться на острове, как его тут же пленили.

— Тошка, что там было, под знаком?

Не дождавшись Коммия, а скорее всего, и не собираясь его ждать, Цезарь приказывает начать поход.

— Взорванный мост, — ответил Антон. — И скелет фашиста, прикованный цепями к пулемету. Он подумал и добавил: — Пулемет весь врос в землю…

— Н-да… — сказал Пашка. — Бывает. А я там одному машину помог починить.

Вскоре показались скалы Дувра. Дождавшись, когда соберется весь флот, Цезарь плывет вдоль берега и, найдя подходящее место, высаживает десант. Римлян встречает град метательных снарядов. Бритты, внимательно следившие за перемещением флота, пытаются помешать высадке. Легионеры, уставшие от переноски снаряжения по пояс в воде, оказывают слабое сопротивление. Цезарь приказывает судам подойти к берегу на максимально близкую дистанцию и обстрелять противника из луков и пращей.

Сумбурная битва на берегу закончилась после того, как на лодках подошло подкрепление. Бритты отошли, а Цезарь разбил лагерь недалеко от места высадки.

1

И снова начались переговоры. Обнаружив, что римляне — грозные противники, вожди бриттов согласились выдать заложников и отпустить Коммия. Договорились также и о зерне, которым бритты должны были обеспечить римлян.

Когда Румата миновал могилу святого Мики — седьмую по счету и последнюю на этой дороге, было уже совсем темно. Хваленый хамахарский жеребец, взятый у дона Тамэо за карточный долг, оказался сущим барахлом. Он вспотел, сбил ноги и двигался скверной, вихляющейся рысью. Румата сжимал ему коленями бока, хлестал между ушами перчаткой, но он только уныло мотал головой, не ускоряя шага. Вдоль дороги тянулись кусты, похожие в сумраке на клубы застывшего дыма. Нестерпимо звенели комары. В мутном небе дрожали редкие тусклые звезды. Дул порывами несильный ветер, теплый и холодный одновременно, как всегда осенью в этой приморской стране с душными, пыльными днями и зябкими вечерами.

Цезарь был доволен, экспедиция началась успешно, и «умиротворение» будет продолжаться по мере продвижения в глубь острова. Но ситуация резко изменилась. Как он пишет в «Записках», «когда, таким образом, мир был упрочен, на четвертый день после прибытия в Британию те восемнадцать кораблей, которые, как выше было указано, перевозили конницу, вышли при тихом ветре из верхней гавани. Когда они уже приближались к Британии и были видны из лагеря, вдруг поднялась такая буря, что ни один из них не был в состоянии держаться курса, но одни были отнесены к месту своего выхода, а другие выбросились с большой для себя опасностью к нижней части острова, которая лежала ближе к западу. Но когда они стали на якорь и их стало заливать водой, они по необходимости должны были, несмотря на темную ночь, выйти в открытое море и направиться к материку».[82]

Румата плотнее закутался в плащ и бросил поводья. Торопиться не имело смысла. До полуночи оставался час, а Икающий лес уже выступил над горизонтом черной зубчатой кромкой. По сторонам тянулись распаханные поля, мерцали под звездами болота, воняющие неживой ржавчиной, темнели курганы и сгнившие частоколы времен Вторжения. Далеко слева вспыхивало и гасло угрюмое зарево: должно быть, горела деревушка, одна из бесчисленных однообразных Мертвожорок, Висельников, Ограбиловок, недавно переименованных по августейшему указу в Желанные, Благодатные и Ангельские. На сотни миль — от берегов Пролива и до сайвы Икающего леса — простиралась эта страна, накрытая одеялом комариных туч, раздираемая оврагами, затопляемая болотами, пораженная лихорадками, морами и зловонным насморком.

У поворота дороги от кустов отделилась темная фигура. Жеребец шарахнулся, задирая голову. Румата подхватил поводья, привычно поддернул на правой руке кружева и положил ладонь на рукоятку меча, всматриваясь. Человек у дороги снял шляпу.

Бритты быстро сообразили, что непрошеные гости оказались в затруднительном положении и незаметно покинули лагерь. А потом, осмелев, перестали подвозить зерно и принялись устраивать засады на фуражиров.

— Добрый вечер, благородный дон, — тихо сказал он. — Прошу извинения.

— В чем дело? — осведомился Румата, прислушиваясь.

Вскоре они собрали большие силы и решили дать бой римлянам. Легионерам были в новинку колесницы, которые использовали бритты. Вернее, это было изрядно забытое средство для ведения боя, на материке его уже не использовали несколько столетий.

Бесшумных засад не бывает. Разбойников выдает скрип тетивы, серые штурмовички неудержимо рыгают от скверного пива, баронские дружинники алчно сопят и гремят железом, а монахи — охотники за рабами — шумно чешутся. Но в кустах было тихо. Видимо, этот человек не был наводчиком. Да он и не был похож на наводчика — маленький плотный горожанин в небогатом плаще.

Но профессиональных вояк Цезаря колесницы если и смутили, то ненадолго. Против профессиональной армии бритты ничего не смогли сделать и в прямом столкновении были разбиты. Для того чтобы внушить им должное уважение к римлянам, Цезарь приказал сжечь несколько поселков и поля вокруг них. Бритты сразу же прониклись уважением и предложили заключить мир. Это было как нельзя кстати для Цезаря. Он понимал, что может потерпеть поражение, так как сил недостаточно даже для войны с прибрежными племенами. Поэтому он милостиво соглашается взять заложников и отплывает обратно в Галлию.

— Разрешите мне бежать рядом с вами? — сказал он, кланяясь.

В Риме же, как ни странно, весть о его экспедиции вызывает бурный восторг. Для римлян Британия казалось сказочным островом, полным сокровищ. Недаром Светоний считал, что и Цезарь«…в Британию… вторгся будто бы в надежде найти там жемчуг».

— Изволь, — сказал Румата, шевельнув поводьями. — Можешь взяться за стремя.

Сенат назначает уже не пятнадцать, а двадцать дней празднеств в его честь, что было неслыханным делом. По всей видимости, Цезарь понимал, что слава не по деянию, но все же приятно было хотя бы ненадолго заткнуть рот Катону.

Горожанин пошел рядом. Он держал шляпу в руке, и на его темени светлела изрядная лысина. Приказчик, подумал Румата. Ходит по баронам и прасолам, скупает лен или пеньку. Смелый приказчик, однако… А может быть, и не приказчик. Может быть, книгочей. Беглец. Изгой. Сейчас их много на ночных дорогах, больше чем приказчиков… А может быть, шпион.

— Кто ты такой и откуда? — спросил Румата.

— Меня зовут Киун, — печально сказал горожанин. — Я иду из Арканара.

— Бежишь из Арканара, — сказал Румата, наклонившись.

— Бегу, — печально согласился горожанин.

Чудак какой-то, подумал Румата. Или все-таки шпион? Надо проверить… А почему, собственно, надо? Кому надо? Кто я такой, чтобы его проверять? Да не желаю я его проверять! Почему бы мне просто не поверить? Вот идет горожанин, явный книгочей, бежит, спасая жизнь… Ему одиноко, ему страшно, он слаб, он ищет защиты… Встретился ему аристократ. Аристократы по глупости и из спеси в политике не разбираются, а мечи у них длинные, и серых они не любят. Почему бы горожанину Киуну не найти бескорыстную защиту у глупого и спесивого аристократа? И все. Не буду я его проверять. Незачем мне его проверять. Поговорим, скоротаем время, расстанемся друзьями…

— Киун… — произнес он. — Я знавал одного Киуна. Продавец снадобий и алхимик с Жестяной улицы. Ты его родственник?

— Увы, да, — сказал Киун. — Правда, дальний родственник, но им все равно… до двенадцатого потомка.

— И куда же ты бежишь, Киун?

— Куда-нибудь… Подальше. Многие бегут в Ирукан. Попробую и я в Ирукан.

— Так-так, — произнес Румата. — И ты вообразил, что благородный дон проведет тебя через заставу?

Однако Цезарь не испытывает головокружения от успехов и учитывает все ошибки первой экспедиции, начиная серьезную, основательную подготовку второй. Прежде чем идти на остров, Цезарь навел порядок в Галлии, где внутриплеменные раздоры могли привести к беспорядкам, обычно сопровождающимся кровопролитием. К тому времени уже было построено около шестисот транспортных судов и почти три десятка галер, используемых для сражения на море.

Киун промолчал.

— Или, может быть, ты думаешь, что благородный дон не знает, кто такой алхимик Киун с Жестяной улицы?

Вторжение 54 года до P. X. началось с массированной высадки пяти легионов и почти половины всей конницы, имеющейся в распоряжении Цезаря. Его верный друг и соратник Тит Лабиен с оставшимися тремя легионами остался «на хозяйстве» в Галлии. Оставлять без римского присмотра подконтрольную территорию было опасно — бунтарские настроения там никогда не затихали.

Киун молчал. Что-то я не то говорю, подумал Румата. Он привстал на стременах и прокричал, подражая глашатаю на Королевской площади:

— Обвиняется и повинен в ужасных, непрощаемых преступлениях против бога, короны и спокойствия.

Несмотря на засады, устраиваемые бриттами, любое мало-мальски серьезное столкновение кончалось поражением племенного союза, который возглавлял некто Кассивеллаун — так звучит его имя в «Записках». Тактика мелких стычек не могла остановить римлян, и скоро они выходит к реке Тамесису — так звучит в тех же «Записках» известная нам Темза — и переправляются через нее. Современные историки предполагают, что Цезарь дошел до места, где сейчас находится Лондон.

Киун молчал.

Бритты понимают, что сопротивление бесполезно, и после нескольких безуспешных попыток дать отпор оккупантам начинают переговоры о мире. Кассивеллаун соглашается прислать заложников, а также платить каждый год дань. После отплытия римлян бритты забывают свои обещания. Но Республике, которой оставалось не так уж и много времени пребывать в своем нынешнем статусе, еще долго будет не до них. Пройдет не одно десятилетие, почти век, прежде чем римские легионы снова объявятся на острове и превратят Британию в свою провинцию.

— А если благородный дон безумно обожает дона Рэбу? Если он всем сердцем предан серому слову и серому делу? Или ты считаешь, что это невозможно?

Киун молчал. Из темноты справа от дороги выдвинулась ломаная тень виселицы. Под перекладиной белело голое тело, подвешенное за ноги. Э-э, все равно ничего не выходит, подумал Румата. Он натянул повод, схватил Киуна за плечо и повернул лицом к себе.

Цезарю важно как можно скорее зафиксировать свою победу, послать в Сенат победную реляцию и вернуться на континент. Он прекрасно понимает, что, несмотря на все великие достижения, покорение далеких стран и умиротворение диких племен, судьба его будет решаться в Риме. Кроме того, на ситуацию могли сильно повлиять и личные потери.

— А если благородный дон вот прямо сейчас подвесит тебя рядом с этим бродягой? — сказал он, вглядываясь в белое лицо с темными ямами глаз. Сам. Скоро и проворно. На крепкой арканарской веревке. Во имя идеалов. Что же ты молчишь, грамотей Киун?

В то время, пока Цезарь расправлялся с бриттами, умирает его мать Аврелия.

Тяжелая потеря! Известно, какую роль сыграла Аврелия в развитии личности Гая Юлия, насколько важно было для него мнение матери. Не исключено, что единственным человеком, который мог бы повлиять на историческое решение Цезаря стать единоличным правителем, могла быть именно Аврелия. Но теперь у своего рода «Кориолана» не стало внешней сдерживающей силы, апеллирующей к его внутреннему миру.

Киун молчал. У него стучали зубы, и он слабо корчился под рукой Руматы, как придавленная ящерица. Вдруг что-то с плеском упало в придорожную канаву, и сейчас же, словно для того, чтобы заглушить этот плеск, он отчаянно крикнул:

Вторая потеря была не менее тяжелой и к тому же имела серьезные политические последствия.

— Ну, вешай! Вешай, предатель!

Румата перевел дыхание и отпустил Киуна.

Голова в театре

— Я пошутил, — сказал он. — Не бойся.

— Ложь, ложь… — всхлипывая, бормотал Киун. — Всюду ложь!..

Во время родов умерла его единственная дочь, Юлия, жена Помпея. Через несколько дней умирает и ребенок. По одним источникам — мальчик, по другим — девочка.

— Ладно, не сердись, — сказал Румата. — Лучше подбери, что ты там бросил, — промокнет…

Большая утрата для Цезаря и великая трагедия для Помпея. Брак по политическому расчету, на который он пошел, неожиданно оказался для него счастливым. Римляне, нравы которых, увы, были адекватны временам, удивлялись взаимной верности супругов, любви, поразительной даже для наших современников.

Киун постоял, качаясь и всхлипывая, бесцельно похлопал ладонями по плащу и полез в канаву. Румата ждал, устало сгорбившись в седле. Значит, так и надо, думал он, значит, иначе просто нельзя… Киун вылез из канавы, пряча за пазуху сверток.

«Помпей передал войска и управление провинциями своим доверенным легатам, а сам проводил время с женой в Италии, в своих именьях, переезжая из одного места в другое и не решаясь оставить ее то ли из любви к ней, то ли из-за ее привязанности к нему. Ибо приводят и это последнее основание. Всем была известна нежность к Помпею молодой женщины, страстно любившей мужа, невзирая на его годы. Отчасти причиной этому была, по-видимому, воздержность мужа, который довольствовался только своей женой».[83]

— Книги, конечно, — сказал Румата.

Цезарь стоически переживает утрату за утратой. Он понимает, что терять семейные связи с Помпеем политически нецелесообразно, и поэтому предлагает овдовевшему триумвиру свою племянницу Октавию. А чтобы сделать их союз еще крепче, он готов жениться на дочери Помпея от предыдущего брака. Правда, ситуация с предлагаемыми альянсами немного осложнялась тем, что «невесты» — Октавия и Помпея — вообще-то имели мужей, да и у самого Цезаря наличествовала супруга. Групповой развод ради новых браков не смутил бы римлян, привыкших рассматривать супружество как деловое предприятие. Но Помпей отказался от заманчивого предложения Цезаря. Возможно, он остро переживал потерю любимой жены. Не исключено, что к этому времени он ревниво относился к победам Цезаря в Галлии и Британии, не желая поэтому укреплять положение конкурента в Риме. Тем более что триумвират уже потерял даже видимую монолитность, потому что Крассу захотелось воинской славы и почестей.

Киун помотал головой.

Он чувствовал себя обделенным. Помпей Великий имел непререкаемый авторитет как величайший полководец после Александра Македонского. Юлий Цезарь шел вплотную за ним — успехи в Галлии и авантюра в Британии делали его необычайно популярным как военачальника, почти равного Помпею. К тому же Цезарь как-то незаметно для посторонних глаз настолько разбогател, что рассчитался с долгами и стал очень богатым человеком.

— Нет, — сказал он хрипло. — Всего одна книга. Моя книга.

А Красс? Ни одного триумфа. Победу над Спартаком испортил Помпей, поставив финальную точку расправой над недобитыми отрядами восставших. К тому же римляне старались не вспоминать о днях, когда Республике грозила гибель от рук гладиаторов и беглых рабов. Сражения с ними, как уже говорилось, считали обычным наведением порядка, усмирением «говорящих животных». Подвиги времен Суллы он сам постарался забыть.

— О чем же ты пишешь?

Возможность проявить себя у Красса была. Фактически он сам заранее ее подготовил. В то время, когда Цезарь только собрался в первый поход на Британию, Помпей и Красс, будучи консулами, провели закон, дающий им право на пятилетнее управление провинциями, аналогично тому, как их коллега-триумвир управлялся с Галлией.

— Боюсь, вам это будет неинтересно, благородный дон.

Две испанские провинции достались Помпею, который был сыт по горло военными подвигами и резонно считал, что его никто не превзойдет. Поэтому его там замещали легаты, а сам он проводил время с женой на своей вилле.

Румата вздохнул.

Красс же получил по жребию Сирию и в 54 году до P. X. прибыл управлять, воевать и, конечно же, обогащаться. Но случилось так, что предыдущий наместник еще до появления Красса успешно повоевал в Египте и не оставил ему места для подвигов и добычи. Характер же нового наместника с годами изменился не в лучшую сторону.

— Берись за стремя, — сказал он. — Пойдем.

Долгое время они молчали.

«Перед народом и посторонними он еще как-то себя сдерживал, но среди близких ему людей говорил много пустого и ребяческого, не соответствующего ни его возрасту, ни характеру, ибо вообще-то он вовсе не был хвастуном и гордецом. Но тогда, возгордясь безмерно и утратив рассудок, уже не Сирией и не парфянами ограничивал он поле своих успехов, называл детскими забавами походы Лукулла против Тиграна и Помпея против Митридата, и мечты его простирались до бактрийцев, индийцев и до моря, за ними лежащего. Хотя в постановлении Народного собрания, касавшемся Красса, ничего не было сказано о парфянской войне, но все знали, что Красс к ней неудержимо стремится».[84]

Выдав свои намерения покорить Парфию, Красс возмутил римлян — повода для нападения не было, угрозу Парфянское царство не представляло.

— Послушай, Киун, — сказал Румата. — Я пошутил. Не бойся меня.

Тем не менее в Сирии он начал с того, что принялся выбивать налоги — ему нужны были средства для набора дополнительных сил. В чем, в чем, а в финансовых делах ему равных не было, к тому же Красс, как мы уже говорили, ограбил Иерусалимский храм, конфисковав все храмовые деньги и золотую утварь, а заодно и все другие, в том числе и храм Афродиты. Выходя из этого храма, его сын Публий, командующий кавалеристами, споткнулся и упал, а следом, наткнувшись на него, повалился и отец. Дурное предзнаменование, решили свидетели конфуза.

— Славный мир, — проговорил Киун. — Веселый мир. Все шутят. И все шутят одинаково. Даже благородный Румата.

Вскоре под командованием Красса находилось семь легионов и вспомогательные войска. Еще до того, как начать большую войну, он переправился через Евфрат и занял несколько городов, не встретив серьезного сопротивления. Агрессия римлян весьма озадачила парфян, и они сделали должные выводы.

Румата удивился.

Собрав, наконец, мощный ударный кулак, Красс снова перешел реку и двинулся в глубь страны. Как выяснилось, парфяне давно его поджидали.

— Ты знаешь мое имя?

Не вдаваясь в детали, отметим только, что Красс совершил все ошибки, которые он мог совершить. Быть финансовым гением вовсе не означает иметь такие же таланты полководца.

— Знаю, — сказал Киун. — Я узнал вас по обручу на лбу. Я так обрадовался, встретив вас на дороге…

В общем, военные действия завершились полным разгромом его армии недалеко от города Карры, а самого Красса заманили в ловушку и убили. По другой версии, раненого Красса по его просьбе закололи свои же легионеры, чтобы он живым не достался врагу.

Ну, конечно, вот что он имел в виду, когда назвал меня предателем, подумал Румата. Он сказал:

Его отрубленную голову, а также руку отправили парфянскому царю Гироду (Ороду, или Ироду, по разным источникам). Некоторые историки древности, такие как Кассий Дион, Иосиф Флавий и другие, рассказывают о том, что, отрубив голову Крассу, парфяне влили ему в рот расплавленное золото, карая за безудержную алчность. Кое-кто из современных историков, правда, полагает, что это повтор сцены казни жадного Мания Аквилия царем Митридатом, добавленной хронистами для пущего драматизма. Но здравый смысл все же подсказывает, что такое символическое наказание вполне могло быть распространено на Востоке. Впрочем, это уже нюансы. А пока предоставим слово Плутарху.