Ближе к вечеру позвонил Митра и спросил, как дела. Я рассказал о вчерашнем уроке Локи. Митра развеселился.
— Я же говорил, эта тема у старшего поколения табу. Примерно как с красным словцом. Все эти членовредительские методы, которым учит Локи, не стоит принимать всерьез. Джентльмен никогда не станет бить женщину ногой во время полового акта.
— А что делает джентльмен? — спросил я.
— Это индивидуально. Я, например, кладу на тумбочку пистолет или бритву.
Я не понял, шутит он или нет. Но следующая фраза Митры заставила меня забыть обо всем.
— Я чего звоню, — сказал он. — Сегодня у нас великое грехопадение…
По моему телу прошла холодная волна. Она возникла в районе солнечного сплетения и докатилась до кончика каждого нерва — словно у меня внутри включили ледяной душ.
— Как? Уже?
Митра засмеялся.
— Тебя не поймешь. То никак не дождешься, то слишком рано… Да не бойся ты. Ничего страшного в этом нет.
— Что мне нужно делать?
— Ничего. Жди, скоро приедет курьер и привезет тебе пакет. В нем будут инструкции.
— Можно я тебе перезвоню? — спросил я. — Если возникнут вопросы?
— Вопросов не возникнет, — ответил Митра. — Если, конечно, ты не будешь их специально выдумывать. Звонить не надо. Я тебя встречу.
— Где?
— Увидишь, — сказал Митра и отключился.
Я положил трубку и сел на диван.
Я точно знал, что не хочу никакого грехопадения. Мне хотелось одного — посидеть в тишине и успокоиться. Я надеялся, что мне придет в голову какая-то спасительная мысль, какой-то хитроумный выход из ситуации. Он, несомненно, существовал, и нужны были только несколько минут сосредоточенности, чтобы обнаружить его. Я закрыл глаза.
И тут в дверь позвонили.
Я встал и обреченно поплелся открывать.
Но за дверью никого не оказалось — только на полу стояла маленькая черная шкатулка. Я отнес ее в гостиную. Поставив шкатулку на стол, я отправился в ванную — почему-то мне захотелось лишний раз принять душ.
Я тщательно вымылся и причесался, намазав волосы гелем. Затем пошел в спальню и надел свой лучший наряд — комбинацию пиджака, рубашки и брюк, снятую с манекена в торговом зале \"LovemarX\".
Откладывать момент истины дальше было невозможно. Вернувшись в гостиную, я открыл шкатулку.
Внутри, на красной бархатной подкладке, лежал маленький сосуд темного стекла в виде сложившей крылья мыши. Вместо головы у нее был череп-пробка.
Рядом лежала записка.
Рама,
Пожалуйста, потрать пару минут, чтобы заучить наизусть приветствие, которое по традиции должен произнести молодой вампир. Оно очень простое:
\"Рама Второй в Хартланд прибыл!\" Надеюсь, ты с этим справишься.
У тебя может возникнуть вопрос — почему Рама Второй? По традиции к имени вампира в торжественных случаях добавляется номер, который играет роль фамилии. Я, например, Энлиль Седьмой. Это, конечно, не значит, что до меня было шесть Энлилей, а до тебя — один Рама. Их было гораздо больше. Но для краткости мы используем только последний разряд в порядковом числе. Энлиль Одиннадцатый опять будет опять Энлилем Первым.
Не волнуйся и не переживай. Все у нас получится.
Успеха,
Энлиль.
Я поглядел на флакон. Видимо, дальнейшие инструкции содержались в препарате. Подъедет черная машина, и меня куда-то повезут…
Я вспомнил, что Хартланд — это нечто полумифическое, геополитический фетиш, который мусолят на круглых столах в редакциях национально-освободительных газет, когда надо показать спонсорам, что работа идет полным ходом. Значения этого термина я не знал. Участники этих круглых столов, скорее всего, тоже.
Что здесь имеется в виду? Может быть, какое-то сокровенное место? От \"heart\" — сердце? Наверно, это метафора… Вообще-то, метафоры разные бывают, подумал я. Запрут в комнате с каким-нибудь бомжем и скажут — \"хочешь быть вампиром — сожри его сердце…\" Вот и будет Хартланд. И что тогда делать?
— Скоро узнаем, — сказал в комнате чей-то резкий и решительный голос.
Я понял, что это сказал я сам. Одновременно я заметил еще одну странную вещь. Мне казалось, что я полон сомнений и страхов — а мои руки тем временем деловито открыли флакон, вынув из него хрустальный череп… Какая-то моя часть умоляла не торопиться и отложить процедуру — но язык уже взял управление на себя.
Во флаконе оказалась ровно одна капля жидкости. Я перелил ее в рот и тщательно втер в верхнюю десну.
Ничего не произошло.
Я решил, что препарат действует не сразу и сел на диван. Вспомнив про приветствие, которое просил меня выучить Энлиль Маратович, я стал тихо повторять:
— Рама Второй в Хартланд прибыл! Рама Второй в Хартланд прибыл!
Через минуту у меня возникла уверенность, что забыть этих слов я не смогу уже никогда и ни при каких обстоятельствах. Я перестал бубнить их себе под нос. И тогда стала слышна музыка.
Где-то играл реквием Верди (теперь я часто узнавал классику, и каждый раз удивлялся своим обширным познаниям в этой области). Кажется, музыку слушали этажом выше… А может быть, и за стеной — трудно было определить точно. Мне стало казаться, что именно музыка, а не ветер заставляет шторы трепетать.
Я расслабился и стал слушать.
То ли из-за грозной музыки, то ли из-за мигания вечернего света за развевающейся шторой мне стало казаться, что с миром происходят странные изменения.
Почему-то он стал походить на сонное царство. Это было непонятно — я никогда не видел сонного царства, только читал о нем в сказках, и не знал, как оно должно выглядеть. Но я чувствовал, что геометрия старинной мебели, ромбы паркета и облицовка камина идеально подходят для того, чтобы оказаться попросту чьим-то сном… Тут я понял, что думаю о сонном царстве потому, что меня самого клонит в сон.
Не хватало только проспать самое важное событие в жизни. Я встал и принялся ходить по комнате взад-вперед. Тут же мне пришло в голову, что я мог уснуть, и мне просто снится, будто я хожу по комнате.
А вслед за этим началось страшное.
Я понял, что во флаконе мог быть яд. И я мог не уснуть, а умереть, и все происходящее со мной — просто затухание остаточных разрядов в электрических контурах мозга. Эта мысль была непереносимо жуткой. Я подумал, что если бы я спал, то от страха наверняка проснулся бы. Но мне сразу показалось, что мой испуг на самом деле слишком вялый, и именно это доказывает, что я сплю.
Или умер.
Потому что смерть, понял я, это просто сон, который с каждой секундой становится все глубже — такой сон, из которого просыпаешься не туда, где был раньше, а в иное измерение. И кто знает, сколько времени он может сниться?
Может быть, вся моя вампирическая карьера — это просто смерть, которую я пытаюсь скрыть от себя как можно дольше? А \"важное событие\", которого я жду, и есть момент, когда мне придется окончательно сознаться в этом самому себе?
Я попытался отогнать эту мысль, но не смог. Наоборот, я находил все больше подтверждений своей жуткой догадке.
Мне вспомнилось, что вампиры во все времена считались живыми мертвецами — днем они лежали в гробах, синие и холодные, а по ночам вставали согреться глотком теплой крови… Может быть, чтобы стать вампиром окончательно, надо было умереть? И эта прозрачная капля из-под хрустального черепа — последний пропуск в новый мир?
Я понял, что если я действительно умер, этот страх может нарастать бесконечно. Больше того, он способен длиться всю вечность — время ведь субъективно. Последние химические искры сознания могут выглядеть изнутри как угодно — ничто не мешает им растянуться на много миллионов лет. А вдруг все действительно кончается так? Желто-красные вспышки заката, ветер, камин, паркет — и вечная смерть… И люди не знают ничего про этот ужас, потому что никто не вернулся к ним рассказать.
\"Libera me, Domine, de morte aeterna…\" — пропел далекий голос.
Действительно ли наверху играл Верди? Или это мой гибнущий мозг превратил в музыку понимание своей судьбы?
Я понял, что если не сделаю над собой усилия и не проснусь, то так и провалюсь навсегда в этот черный колодец, и уже неважно будет, спал я или нет, потому что ужас, который обнажился передо мной, был глубже сна и бодрствования, и вообще всего мне известного. Самым поразительным было то, что вход в ловушку лежал практически на виду — туда вела простая последовательность вполне обыденных мыслей, и было непонятно, почему все без исключения люди еще не попали в эту мертвую петлю ума.
\"Так это и есть вечная смерть? — подумал я. — Вот про что они поют…
Нет, не может быть. Я выберусь отсюда, чего бы мне это не стоило!\" Надо было стряхнуть с себя оцепенение. Я охватил себя руками и попытался содрать пленку кошмара — прямо руками, как будто она была чем-то физическим.
И вдруг я понял, что это уже не руки.
Вместо них я увидел какие-то черные лоскуты, покрытые коротким блестящим мехом наподобие кротовьего. Мои пальцы были сжаты в темные мозолистые кулаки с неправдоподобно большими ороговевшими костяшками, как бывает у фанатичных каратистов. Я попытался разжать их, но не смог — что-то мешало, словно пальцы были стянуты бинтом. Я удвоил усилие, и вдруг мои кисти раскрылись, но не как обычные человеческие пятерни, а как два черных зонта. Я посмотрел на свои пальцы, и понял, что у меня их больше нет.
На их месте были длинные кости, соединенные кожистыми перепонками.
Сохранился только большой палец, торчавший из крыла, как ствол авиационной пушки. Он кончался кривым и острым ногтем размером с хороший штык. Я повернулся к зеркалу, уже догадываясь, что увижу.
Мое лицо стало морщинистой мордой — невообразимой помесью свиньи и бульдога, с раздвоенной нижней губой и носом, похожим на сложенное гармошкой рыло. У меня были огромные конические уши со множеством сложных перегородок внутри и низкий лоб, заросший черной шерстью. Над моей головой высился длинный рог, круто загибающийся назад. Я был низкого роста, с бочкообразным мохнатым торсом и маленькими кривыми ногами. Но самым жутким были глаза — маленькие, хитрые, безжалостные и цинично-умные, как у милиционера с Москворецкого рынка.
Я уже видел эту морду на фотографии мыши-вампира desmodus rotundus — только у мыши не было рога. Я, собственно, и стал этой мышью, только очень большой.
Если совсем честно, я сильно напоминал черта. Когда эта мысль пришла мне в голову, я подумал, что все-таки не стал еще чертом до конца, поскольку мне не нравится происходящее. И понял, что это ничего не значит — возможно, чертям тоже не нравится быть чертями.
Расправленные крылья цепляли за мебель, и я сложил их. Для этого надо было с усилием сжать пальцы — тогда крылья, как два зонта, сворачивались в черные цилиндры, кончавшиеся твердыми как копыта кулаками.
Я попытался сделать шаг, но не смог. И понял, что ходить надо особым образом. Чтобы перемещаться, следовало упереться кулаками в пол и перенести легкие задние лапы к новой точке опоры. Кажется, примерно так передвигались гориллы.
Я заметил, что перестал думать. Мой ум больше не генерировал бессвязных мыслей — внутреннее пространство, где они раньше клубились, теперь словно пропылесосили — в нем осталось только острое и точное осознание того, что происходит вокруг. Но кроме этого обостренного присутствия появилось нечто, совершенно мне прежде не знакомое.
Я находился не только в настоящем. На реальность как бы накладывалось множество мерцающих образов будущего, которые обновлялись с каждым моим вдохом и выдохом. Я мог выбирать между разными вариантами того, что случится. Не знаю, с чем это сравнить — разве с жидкокристаллическим прицелом, сквозь который летчик-истребитель видит мир, одновременно считывая необходимую информацию. Этим прицелом было само мое сознание.
Я ощущал присутствие людей. В квартире наверху их было двое. Три человека было на моем этаже, и еще двое внизу. Я мог добраться до любого из них в несколько прыжков и взмахов, но это было ни к чему. Мне хотелось на свежий воздух. Я мог покинуть квартиру через окно, дверь, и…
Я не мог поверить, что такая возможность реальна. Но инстинкт уверял меня в этом.
Мой ум нарисовал что-то вроде зеленого пунктира, ныряющего в камин и уходящего вверх и в будущее — и я позволил себе совпасть с этим пунктиром.
Перед моим лицом мелькнула каминная решетка, потом кирпичи, потом сажа и какая-то стальная скоба, а затем я увидел жестяные полосы крыши и вечернее небо.
Конечно, понял я, это просто сон — с такой легкостью можно двигаться только во сне. Я знал, что надо лететь на запад, где меня должны встречать.
Перемещаться оказалось просто — достаточно было облокотиться на воздух и наметить направление.
Я чувствовал насекомых и птиц, висящих в пространстве. Они появлялись после свистящего выдоха, который естественно вырывался из моих легких при каждом взмахе крыльев. Каждый такой выдох освежал мою картину мира — словно автомобильный дворник проходил по мутному от дождя ветровому стеклу. Я видел внизу дома, машины, людей. Но меня, я был уверен, не замечает никто. Я уже не боялся, что умер — теперь этот страх казался мне смешным. С другой стороны, наяву было бы невозможно покинуть дом по трубе дымохода.
Следовательно, я спал.
Но в мире было по крайней мере еще одно существо, которому снилось то же самое. Я понял это по далекому крику, который был в точности похож на мой — он сразу сделал мир отчетливее и ярче, словно его осветили вторым солнцем. Ко мне приближался кто-то, похожий на меня. Я полетел ему навстречу, и вскоре мы оказались рядом.
Больше всего летящий вампир напоминал заросшую черным мехом свинью с перепончатыми крыльями. Они не росли из спины, как рисуют в церквях у чертей и ангелов, а были натянуты между передними и задними лапами. Возле тела их покрывала короткая черная шерсть. Передние лапы были длинными, и их огромные пальцы, растопыренные в безмерно наглый веер, были соединены черными кожистыми перепонками, образующими большую часть крыла.
\"С прибытием,\" сказало существо.
\"Добрый вечер,\" ответил я.
\"Узнаешь? — спросило существо. — Я Митра.\" Мы могли говорить — но не голосом, а иначе. Это не было телепатией, потому что я не имел понятия, о чем думает Митра. Мы обменивались фразами, состоявшими из слов, но не издавали никаких звуков. Скорее это было похоже на титры, возникавшие прямо в уме.
\"Как долетел?\" спросил Митра, косясь из шерстистой глазницы похожим на маслину глазом.
\"Нормально. Нас не видят из окон?\"
\"Нет.\"
\"Почему?\"
\"Осторожно!\" Митра завернул вправо, чтобы облететь угол газпромовского карандаша. Я еле успел повторить его маневр. Убедившись, что препятствий впереди нет, я повторил вопрос:
\"Почему нас не видят?\" \"Спроси у Энлиля, — ответил Митра. — Он объяснит.\" Я понял, куда мы летим.
Уже темнело. Город быстро уходил назад — внизу поплыли черные пятна леса, затем мы снизились, и вокруг стал сгущаться туман. Вскоре я совершенно перестал видеть что-нибудь вокруг. Даже Митра, летевший в нескольких метрах впереди, стал невидим. Но я не испытывал никаких трудностей с ориентацией.
Мы миновали дорогу, по которой шли машины. Затем долгое время под нами были только деревья — в основном сосны. Потом начались заборы и постройки самого разного вида. Впрочем, если быть точным, я не мог сказать, какого они вида, потому что воспринимал их не зрением, а как бы наощупь — только ощупывал криком. Такие же крики издавал летящий рядом со мной Митра, и это придавало моему восприятию стереоскопическую надежность. Я чувствовал каждую черепицу на крыше, каждый лист на дереве, каждый камешек на земле. Но я не знал, какого все это цвета и как видится глазу, отчего мир казался мне каким-то серым компьютерным макетом, трехмерной симуляцией самого себя.
\"Где мы?\" — спросил я Митру.
\"Рядом с Рублевкой,\" ответил он.
\"Понятно, — сказал я, — где же еще… А почему вокруг этот туман? Я никогда такого не видел.\" Митра не ответил. И вдруг я второй раз за день испытал приступ острого ужаса.
Я ощутил дыру в земле. Она была впереди по курсу.
Если бы я смотрел на мир обычными человеческими глазами, я, скорей всего, ничего не заметил бы: вокруг дыры росли деревья, она была со всех сторон окружена забором, а сверху затянута маскировочной сеткой с густо налепленными пластмассовыми листочками (я чувствовал, что это поддельные листья, поскольку все они были одинаковой формы и размера). Даже если бы я разглядел скат земли под сеткой, я принял бы его за овраг. И уж точно я не нашел бы в этом ничего странного — мало ли в ближнем подмосковье оврагов, затянутых маскировочной сеткой.
Но я видел дыру не глазами, а своим локатором. И она казалась мне прорехой в мироздании, потому что мой крик улетал в нее и не возвращался.
Кажется, внизу пропасть расширялась, хотя наверняка я сказать не мог — это было слишком глубоко. Так глубоко, что мне делалось нехорошо. Или, может быть, дело было не в глубине, а в чем-то другом… Словом, мне ужасно не хотелось приближаться к этому месту, но Митра летел именно туда.
Полностью скрытая сеткой, дыра напоминала по форме приплюснутое человеческое сердце — как его рисуют в комиксах. Или, понял я обреченно, пальмовый веер над моей детской кроватью… Дыра была со всех сторон окружена высоким глухим забором, который я заметил еще издали. Но теперь мне стало ясно, что это ограды разных участков, прилегавших друг к другу. Заборы были разной высоты, из разного материла — но смыкались друг с другом так, что ограждение выходило сплошным, без малейшего просвета. Подойти к дыре по поверхности земли было нельзя.
\"Внимание, — скомандовал Митра, — делай как я!\" Выгнув крылья, он спустился к краю сетки, затормозил почти до полной остановки, изящно перегруппировался в воздухе и нырнул под ее край. Я последовал за ним — и, пролетев впритирку к заросшему травой обрыву, ухнул в пропасть.
Там было прохладно. На скалистых стенах кое-где росли трава и кусты.
Пахло можжевеловым дымом — или чем-то похожим. Я чувствовал множество отверстий и расщелин в камне, но не видел их. Виден был только одинокий огонек на стене обрыва.
\"Видишь лампу? — спросил Митра. — Тебе туда.\" \"А я доберусь один?\" \"Тут трудно заблудиться. И потом, ты теперь не один…\" Я хотел спросить, что он имеет в виду, но он уже летел вверх. Тут я заметил, что в шахте появился еще один вампир. Он разминулся с Митрой у края пропасти и теперь снижался.
Я сообразил, что мне надо быстрее садиться, потому что лететь в узком пространстве вдвоем будет неудобно. Это было неудобно и одному. Я двигался как пловец в бассейне — долетев до одного края, переворачивался и летел к другому, постепенно снижаясь.
Вскоре я спустился к источнику света. Он был скрыт полукруглой аркой.
Перед ней была небольшая площадка над пропастью, на которую падал желтый электрический луч. Здесь, похоже, мне и следовало приземлиться.
Я несколько раз пронесся от одного края расщелины до другого, прикидывая, как это сделать. Крылья второго вампира шелестели всего в нескольких метрах надо мной, и я стал всерьез опасаться, что мы столкнемся.
Надо было спешить, и я решил довериться инстинкту.
Оказавшись точно над площадкой, я затормозил до полной остановки в воздухе, сжал крылья в кулаки и упал на их роговые костяшки. Движение вышло очень ловким, но слегка патетическим — я оказался в какой-то молитвенной позе, словно преклонил колени перед алтарем. Почти сразу же второй вампир с шорохом приземлился рядом. Я повернул голову, но увидел только его черный силуэт.
Вокруг было темно, тихо и сыро. Впереди была арка, вырубленная в камне.
За ней, в коротком каменном углублении, горела слабая электрическая лампа в плафоне желтого стекла в виде надрезанного крестом апельсина: она не столько рассеивала тьму, сколько подчеркивала ее. Под лампой была дверь. Она сливалась по цвету со скалой, и я заметил ее только тогда, когда она стала медленно поворачиваться внутрь.
Она открылась, но в черном прямоугольнике проема никто не появился.
Несколько секунд я колебался, не зная, что делать — то ли ждать приглашения, то ли войти внутрь. Потом я вспомнил про приветствие, которое мне надо было произнести. Похоже, было самое время это сделать. Повторив его про себя, чтобы не ошибиться, я громко сказал:
— Рама Второй в Хартланд прибыл!
Я понял, что произнес эту фразу своим нормальным человеческим голосом.
Я посмотрел на свои руки — и увидел обычные человеческие кулаки, упертые в камень пола. Мой шикарный пиджак был разорван на рукаве и испачкан сажей на локтях. Кроме того, на моей левой кисти была свежая царапина. Я поднялся на ноги.
— Гера Восьмая в Хартланд прибыла!
Я повернул голову. Рядом со мной стояла та самая девочка с фотографии.
Она была выше, чем я думал, худая, в темных штанах и такой же майке. На голове у нее была уже знакомая мне взрывообразная копна волос.
— Ну что, — сказал из темноты голос Энлиля Маратовича, — добро пожаловать в мой скромный хамлет, ребята. Раз уж прибыли.
И в комнате впереди зажегся свет.
УМ \"Б\"
В хамлете Энлиля Маратовича не было никакой мебели, если не считать лестницы-стремянки. Обстановка была аскетичной: подушки скучного серого цвета на полу; выдержанная в такой же унылой гамме круговая фреска, изображавшая похороны неизвестного рыцаря — его провожало в последний путь множество достойных господ в кружевных воротниках, а сам мертвец был в латах с рассеченной грудной пластиной, над которой парил в воздухе светящийся синий комар размером с хорошую ворону.
На высоте моих плеч висел широкий медный обруч, прикрепленный к потолку тремя штангами — он занимал почти всю комнату. Почему-то при первом взгляде на металлическое кольцо делалось ясно, что это очень древняя вещь.
Энлиль Маратович висел головой вниз, зацепившись за обруч ногами и скрестив руки на груди. На нем был тренировочный костюм из толстого черного трикотажа: отвисший капюшон его куртки казался стоячим воротом нелепой фантастической формы — словно его пытались одеть под вампира на \"Мосфильме\".
— Вы прямо как мобильный вампир, — сказала Гера.
— Что? — удивленно переспросил Энлиль Маратович.
— По телевизору когда-то такая реклама была. Про вампиров, которые говорят по своим мобильным ночью, чтобы сэкономить на дневных тарифах. А днем спят вниз головой, как летучие мыши.
Энлиль Маратович хмыкнул.
— Насколько я знаю, — сказал он, — вампиры не экономят на тарифах.
Вампиры экономят на рекламе.
— Позвольте не поверить, Энлиль Маратович, — сказала Гера. — Мне кажется… То есть не кажется, а я совершенно уверена, что в мире уже много лет идет пиар-кампания по реабилитации вампиров. Взять хотя бы этих мобильных вампиров. Дураку ведь понятно, что это реклама вампиров, а не реклама тарифов… А про Голливуд я вообще не говорю.
Я сразу же понял, что она права. Мне пришло в голову огромное количество примеров, которые подтверждали ее слова. По какой-то странной причине люди были склонны идеализировать вампиров. Нас изображали тонкими стилистами, мрачными романтиками, задумчивыми мечтателями — всегда с большой дозой симпатии. Вампиров играли привлекательные актеры; в клипах их с удовольствием изображали поп-звезды. На Западе и на Востоке селебритиз не видели в роли вампира ничего зазорного. Это действительно было странно — растлители малолетних и осквернители могил стояли куда ближе к среднему человеку, чем мы, но никакой симпатии человеческое искусство к ним не проявляло. А на вампиров изливался просто фонтан сочувственного понимания и любви… Только сейчас я понял, в чем дело. Удивительно было, как я не догадался сам.
— Так и есть, — сказал Энлиль Маратович. — Все вампиры мира регулярно скидываются на очередной фильм о вампирах, чтобы никто из людей не задумался, кто и как сосет их красную жидкость на самом деле. Но это, конечно, не будет продолжаться вечно. Настанет день, когда симфония человека и вампира перестанет быть тайной. И к этому дню надо заранее готовить общественное мнение.
Я решил, что пришло время задать мучивший меня вопрос.
— Скажите, Энлиль Маратович, а наш полет… это и было великое грехопадение?
— Нет.
Такого я не ожидал. Энлиль Маратович улыбнулся.
— Великое грехопадение — это узнать то, что я вам сегодня расскажу.
Желательно, чтобы ваши головы хорошо работали, поэтому устраивайтесь…
И он указал на обруч.
Медное кольцо было обтянуто мягкой прокладкой из прозрачного пластика, совсем как турник в спортзале. Подождав, пока Гера освободит стремянку (я хотел ей помочь, но она справилась очень ловко), я залез вверх и повис на кольце вниз головой. Кровь прилила к голове, но я нашел это приятным и умиротворяющим.
Гера висела прямо напротив меня, закрыв глаза. На нее падала полоса желтого света от лампы. Ее футболка сбилась вниз, и был виден ее пупок.
— Нравится? — спросил Энлиль Маратович.
Он обращался ко мне. Я быстро отвел глаза.
— Вы о чем?
— Висеть так нравится?
— Да, — сказал я, — даже не ожидал. Это потому, что кр… красная жидкость приливает к языку?
— Именно. Когда вампиру надо быстро восстановить силы и сосредоточиться, это лучший метод.
Он был прав — с каждой секундой я чувствовал себя все лучше. Ко мне возвращались потраченные в полете силы. Висеть вниз головой было так же уютно, как сидеть в кресле возле камина.
Несколько минут прошли в тишине.
— Сегодня вы должны узнать тайну, — сказал Энлиль Маратович. — Но у вас, я думаю, накопилось много вопросов. Может быть, мы начнем с них?
— Скажите, чем был наш полет? — спросил я.
— Он был полетом.
— Я имею в виду, все это снилось? Это особый транс? Или все это было по-настоящему? Что увидел бы сторонний наблюдатель?
— Главное условие такого путешествия именно в том, — ответил Энлиль Маратович, — чтобы сторонний наблюдатель его не видел.
— Вот это мне и непонятно, — сказал я. — Мы все время летели мимо домов, а в один я вообще чуть не врезался. Но Митра сказал, что нас никому не видно. Как такое может быть?
— Ты знаешь про технологию \"стелс\"? Это нечто похожее. Только вампиры поглощают не радиоволны, а направленное на них внимание.
— А мы видны в это время на радаре?
— Кому?
— Вообще.
— Вопрос не имеет смысла. Даже если мы видны на радаре, радар в это время не виден никому.
— Я предлагаю сменить тему, — сказала Гера.
— Принимается, — ответил Энлиль Маратович.
— У меня есть одна догадка, — продолжала Гера. — Мне кажется, я знаю, где жил язык до того, как поселиться в человеке.
— И где же?
— В этой огромной мыши, которой я только что была?
Энлиль Маратович одобрительно крякнул.
— Мы называем ее Великой Мышью, — сказал он. — По-английски \"Mighty Bat\". Смотри не скажи \"Mighty Mouse\", когда будешь с общаться с американскими друзьями. Наши иногда так говорят по ошибке, а они обижаются.
Такая культура, ничего не поделаешь.
— Я угадала? — спросила Гера.
— И да и нет.
— Как это — и да и нет?
— Нельзя сказать, что язык жил в Великой Мыши. Он был ею. Очень давно, много десятков миллионов лет назад. Тогда вокруг бродили динозавры, и пищей Великой Мыши была их красная жидкость… Отсюда и выражение \"крик Великой Мыши\"… Подумай, как это удивительно — кусая человека, ты даешь ему ту же самую команду, которая когда-то лишала воли огромную гору мяса. У меня это просто не укладывается в голове — хочется встать на колени и молиться…
Мне захотелось спросить, кому собирается молиться Энлиль Маратович, но я не решился.
— А этих огромных мышей находят в ископаемых слоях? — спросил я вместо этого. — Сохранились их скелеты?
— Нет.
— Почему?
— Потому, что это были разумные мыши. Они сжигали своих мертвых. Так же, как это сегодня делают люди. Кроме того, их было не так уж много, поскольку они были вершиной пищевой пирамиды.
— А когда они ей стали? — спросил я.
— Вампиры всегда были вершиной пищевой пирамиды. Это была первая разумная цивилизация Земли. Она не создавала материальной культуры — зданий, промышленности. Но это не значит, что она была низкоразвитой, совсем наоборот. С сегодняшней точки зрения ее можно назвать экологической.
— Что случилось с этой цивилизацией?
— Ее уничтожила глобальная катастрофа. Шестьдесят пять миллионов лет назад на Землю упал астероид. Там, где сейчас Мексиканский залив. Над сушей пронеслись огромные волны-цунами, смывшие все живое. Но Великая Мышь сумела пережить их удар, поднявшись в воздух. В Библии осталось эхо этих дней — \"земля была пуста и безвидна, и дух божий носился над водою…\" — Круто, — сказал я, чтобы сказать хоть что-нибудь.
— Пыль сделала небо черным. Наступили темнота и холод. За несколько лет вымерли почти все пищевые цепочки. Исчезли динозавры. Великая Мышь, которая питалась их красной жидкостью, тоже оказалась на грани гибели. Но вампирам удалось выделить из себя свою суть — то, что мы называем \"язык\". Это была как бы переносная флэш-карта с личностью, сердцевина мозга — своего рода червь, на девяносто процентов состоящий из нервных клеток. Это вместилище индивидуальности стало селиться в черепе других существ, лучше приспособленных к новым условиям жизни, и входить с ними в симбиоз.
Подробности, я думаю, не надо объяснять.
— Да уж, — сказал я. — А что это были за существа?
— Долгое время мы жили в крупных хищниках. Например, в саблезубых тиграх и других больших кошках. Наша культура была в то время, я бы сказал, э-э-э… Довольно пугающей. Героически-насильственной, так сказать. Мы были страшными, прекрасными и жестокими. Но быть прекрасным и жестоким нельзя. И примерно полмиллиона лет назад в мире вампиров началась революция духа…
Выражение \"революция духа\" использовалось в современном дискурсе довольно многообразно и могло значить что угодно. Я выбрал последний запомнившийся мне случай его употребления:
— Это как в Киеве на майдане?
Энлиль Маратович хмыкнул.
— Не совсем. Это было религиозное обращение. Как я уже говорил, вампиры поставили задачу перейти от мясного животноводства к молочному. Они решили создать себе дойное животное. В результате появился человек.
— А как вампиры его создали?
— Правильнее говорить не \"создали\" а \"вывели\". Примерно так же, как собака или овца были выведены человеком.
— Искусственный отбор?
— Да. Но сначала была проведена целая последовательность генетических модификаций. Это был не первый подобный эксперимент. Великая Мышь ответственна за появление теплокровных животных, главный смысл существования которых заключался в том, чтобы подогревать красную жидкость до оптимальной температуры. Но человек был качественно другим созданием.
— Из кого выводили человека? — спросила Гера. — Из обезьян?
— Да, — ответил Энлиль Маратович.
— А где? И когда?
— Продолжалось это довольно долго. Самая последняя генетическая модификация была проведена сто восемьдесят тысяч лет назад в Африке. Именно из этой точки происходит современное человечество.
— А по какой методике проводился искусственный отбор? — спросила Гера — Что значит — по какой методике?
— Когда выводят молочных коров, отбирают тех, которые дают много молока, — сказала Гера. — В результате появляется корова, которая дает молока больше всех. А какая задача решалась здесь?
— Вампиры выводили животное с особым типом ума.
— А какие бывают типы ума?
— Это серьезная тема, — сказал Энлиль Маратович. — Не соскучитесь?
Гера поглядела на меня.
— Нет.
— Не соскучимся, — подтвердил я.
— Хорошо, — сказал Энлиль Маратович. — Только начать придется издалека…
Он зевнул и закрыл глаза.
Прошла примерно минута тишины — видимо, Энлиль Маратович решил начать не просто издалека, а из такого далека, чтобы в первое время вообще ничего не было заметно. Я решил, что он уснул, и вопросительно посмотрел на Геру.
Гера пожала плечами. Вдруг Энлиль Маратович открыл глаза и заговорил:
— Есть одна старая идея, которая часто излагается в фантастических и оккультных книгах: людям лишь кажется, что они ходят по поверхности шара и глядят в бесконечное пространство, а в действительности они живут внутри полой сферы, и космос, который они видят — просто оптическая иллюзия.
— Знаю, — сказал я. — Это эзотерическая космогония нацистов — они даже собирались строить ракеты, которые полетят вертикально вверх, пройдут сквозь зону центрального льда и поразят Америку.
Моя эрудиция не произвела на Энлиля Маратовича впечатления.
— На самом деле, — продолжал он, — это чрезвычайно древняя метафора, которая была известна еще в Атлантиде. Она содержит прозрение, которое люди в те времена не могли выразить иначе, чем иносказательно. Прозрение вот в чем: мы живем не среди предметов, а среди ощущений, поставляемых нашими органами чувств. То, что мы принимаем за звезды, заборы и лопухи, есть просто набор нервных стимулов. Мы наглухо заперты в теле, а то, что кажется нам реальностью — просто интерпретация электрических сигналов, приходящих в мозг. Мы получаем фотографии внешнего мира от органов чувств. А сами сидим внутри полого шара, стены которого оклеены этими фотографиями. Этот полый шар и есть наш мир, из которого мы никуда не можем выйти при всем желании.
Все фотографии вместе образуют картину мира, который, как мы верим, находится снаружи. Поняли?
— Да, — сказал я.
— Простейший ум похож на зеркало внутри этого полого шара. Оно отражает мир и принимает решение. Если отражение темное, надо спать. Если светлое, надо искать пищу. Если отражение горячее, надо ползти в сторону до тех пор, пока не станет прохладно, и наоборот. Всеми действиями управляют рефлексы и инстинкты. Назовем этот тип ума \"А\". Он имеет дело только с отражением мира.
Поняли?
— Конечно, — сказал я.
— А теперь попробуйте представить живое существо, у которого два ума.
Кроме ума \"А\", у него есть ум \"Б\", который никак не связан с фотографиями на стенах шара и производит фантазмы из себя самого. В его глубинах возникает такое… полярное сияние из абстрактных понятий. Представили?
— Да.
— Теперь начинается самое важное. Представьте, что ум \"Б\" является одним из объектов ума \"А\". И те фантазмы, которые он производит, воспринимаются умом \"А\" в одном ряду с фотографиями внешнего мира. То, что ум \"Б\" вырабатывает в своих таинственных глубинах, кажется уму \"А\" частью отчета о внешнем мире.
— Не понимаю, — сказал я.
— Так только кажется. Вы оба сталкиваетесь с этим много раз в день.
— Можно пример? — спросила Гера.
— Можно, — ответил Энлиль Маратович. — Представь себе, скажем… Что ты стоишь на Новом Арбате и смотришь на два припаркованных у казино автомобиля.
По виду они почти одинаковые — черные и длинные. Ну, может быть, один чуть ниже и длиннее. Представила?
— Да, — сказала Гера.
— Когда ты замечаешь разницу в форме кузова и фар, отличие в звуке мотора и рисунке шин — это работает ум \"А\". А когда ты видишь два \"мерса\", один из которых гламурный, потому что это дорогущая модель прошлого года, а другой — срачный ацтой, потому что на таком еще Березовский ездил в баню к генералу Лебедю, и в наши дни его можно взять за пятнадцать грин — это работает ум \"Б\". Это и есть полярное сияние, которое он производит. Но для тебя оно накладывается на две черных машины, стоящих рядом. И тебе кажется, что продукт ума \"Б\" — это отражение чего-то, действительно существующего снаружи.
— Хорошо объясняете, — сказал я. — А разве оно не существует снаружи на самом деле?
— Нет. Это легко доказать. Все отличия, которые замечает ум \"А\", могут быть измерены с помощью физических приборов. Они останутся такими же и через сто лет. А вот те отличия, которые приписывает внешнему миру ум \"Б\", никакой объективной оценке или измерению не поддаются. И через сто лет никто даже не поймет, в чем именно они заключались. Понятно?
— А почему тогда разные люди, увидев эти две машины, подумают одно и то же? Насчет того, что одна гламурная, а другая срачная? — спросила Гера.
— Потому что ум \"Б\" у этих людей настроен на одну и ту же волну. Он заставляет их видеть одинаковую галлюцинацию.
— А кто создает эту галлюцинацию? — спросил я.
— Ум \"Б\" и создает. Точнее, множество таких умов, поддерживающих друг друга. Этим люди отличаются от животных. Ум \"А\" есть и у обезьяны, и у человека. А вот ум \"Б\" есть только у человека. Это результат селекции, которую провели вампиры древности.
— А зачем дойному животному этот ум \"Б\"?
— Тебе еще не ясно?
— Нет, — сказал я.
Энлиль Маратович посмотрел на Геру.
— Тоже нет, — сказала она. — Наоборот, только сильнее запуталась.
— А причина одна. Вы до сих пор думаете как люди.
В очередной раз услышав этот приговор, я рефлекторно втянул голову в плечи. Гера буркнула:
— Научите думать по-новому.
Энлиль Маратович засмеялся.
— Милая, — сказал он, — у вас в голове пять тысяч маркетологов срали десять лет, а вы хотите, чтобы я там убрал за пять минут… Вы только не обижайтесь. Я ведь вас не виню. Сам таким был. Думаете, я не знаю, о чем вы размышляете по ночам? Отлично знаю. Вы не можете понять, где и как вампиры достают человеческую красную жидкость. Вы думаете о донорских пунктах, об умученных младенцах, о подземных лабораториях и прочей белиберде. Разве не так?
— Примерно, — согласился я.
— Хоть бы одно исключение за сорок лет, — сказал Энлиль Маратович. — Вот это, если хотите знать, и есть самое поразительное, что я видел в жизни.
Эта всеобщая слепота. Когда вы поймете, в чем дело, она тоже покажется вам удивительной.
— А что мы должны понять? — спросила Гера.
— Давайте рассуждать логически. Если человек — дойное животное, его главным занятием должно быть производство пищи для вампиров. Верно?
— Верно.
— Теперь скажите, какое занятие у людей самое главное?
— Деторождение? — предположила Гера.
— Это в цивилизованном мире бывает все реже. И уж точно это не главное занятие человека. Что для человека важнее всего?
— Деньги? — спросил я.
— Ну наконец. А что такое деньги?
— А то вы не знаете, — пожал я плечами.
При положении тела вниз головой это было очень странное движение.
— Я-то может и знаю. А вот знаете ли вы?
— Есть где-то пять… Нет, семь научных определений, — сказал я.
— Я знаю, что ты имеешь в виду. Но у всех твоих определений есть один фундаментальный недостаток. Они придуманы с единственной целью — заработать денег. А это все равно что пытаться измерить длину линейки самой линейкой…
— Вы хотите сказать, что эти определения неверные?
— Не то что бы неверные. Если разобраться, все они говорят одно: деньги — это деньги и есть. То есть не говорят ничего. Но в то же самое время, — Энлиль Маратович поднял палец, вернее, опустил его к полу, — в то же самое время подсознательно люди понимают правду. Вспомни, как представители социальных низов называют хозяев?
— Эксплуататоры?