Проскочить Сад камней, прославившийся как рассадник волколаков, Барон без проблем и не надеялся, но больше всего пугала встреча с таинственным монахом. Опасения оправдались! И теперь они стояли посреди сада, дорогу преградили окружившие со всех сторон волколаки, а на одном из массивных камней неподалеку сидел старец в поношенной черной рясе. Хищники пока не нападали, будто что-то их сдерживало. Человек? С ним можно договориться?
– Нет.
– Дай пройти, – потребовал Барон. – Мы не хотели тебя беспокоить, нас просто преследуют, и другой дороги не было.
– Грехи преследуют? – поинтересовался хозяин сада и волков.
– А это? – спросил Себастиан, кивая в сторону батута. – Вы не похожи на любителя батутов.
– Они тоже, – неожиданно согласился Барон.
– Несколько соседей хотели от него отделаться, – ответил Харальд, пожимая плечами. – Я собираюсь выставить его на продажу в Интернете.
– Самокритичный? Не все, значит, потеряно. Недалеко и до раскаяния.
Себастиан быстро огляделся. Никаких других домов в поле зрения.
– Отпусти, – чуть не плача, попросила Светлана.
– Вы семья, вместе?
– У вас нет никаких соседей, – заключил он.
– Да. Это моя жена.
– Чуть подальше. – Харальд неопределенно показал рукой через плечо Себастиана.
– Любит тебя! – Монах встал. – И ты ее. Любовь в этом бренном мире вечна. И это тоже в вашу пользу. Семья – редкость для умирающего мира.
Себастиан повернулся к Ванье, встретился с ней взглядом и понял, что она думает то же, что и он.
Монах стоял неподвижно, лицо его было скрыто капюшоном рясы. Прижавшаяся к мужу Светлана нервно дернула рукой, один из окруживших их волколаков зарычал.
– Мы не оставляли сегодня еды. Прости нас за это. Ничего не захватили с собой.
– Он врал.
– Бог простит! Я ничего и не требую от вас. Но за хлеб-соль, что ранее оставляли, благодарствую.
Ванья сосредоточенно вела машину от одинокого дома обратно к большой дороге.
– Но разве то, что сейчас происходит у реки, – не твоих рук дело? Скотозубы сбились в стадо, волки вместе с ними! Ты контролируешь эту часть города. И мы же понимаем, что разговариваем… может, вообще с какой-нибудь аномалией?
– Я знаю, – ответил Себастиан. – По крайней мере, про батут.
– Думаешь, он ворованный?
– Я – аномалия для вас?
Себастиан пожал плечами.
– А как еще можно прожить тут два года?! Все эти каменные глыбы вокруг фонят так, что счетчик-измеритель зашкаливает. Любой человек без защиты через несколько дней загнется. Значит, ты – не человек.
– Может, украл не он, но скажем так, я не думаю, что у него имеются чеки на все барахло, валяющееся на этом участке.
Ванья кивнула. Воровство или хранение и сбыт краденого. Либо, либо. Первый человек, оказавшийся на месте аварии, довольно своеобразно трактовал понятие частной собственности – это могло прояснить несколько вопросов из расследования.
– Послушай, Барон, ты веришь в бога?
– В машине не нашли сумочки, – сказала она, бросив взгляд на Себастиана. – И бумажника тоже.
– Он мог сгореть.
– Нет! Я верю в законы космоса или, скорее, в программу.
Конечно, вполне возможно, но Ванья была в этом далеко не убеждена. Насколько она смогла увидеть, расследование пожара в машине проводили очень тщательно. Ей казалось, что они обязательно обнаружили бы остатки сумочки или бумажника, если бы таковые там имелись.
В это мгновение все волколаки зарычали и оскалились.
– Материал из полиции Оре лежит на заднем сиденье. Проверь, не нашли ли в машине каких-нибудь отпечатков пальцев, которые не удалось идентифицировать.
– Какую еще программу? – Голос монаха стал холоднее. Барон сомневался не только в его человеческой природе, но и в присутствии тут во плоти – аномалия и есть! Только голос и казался реальным, а еще – власть над хищниками. Ощеренные клыки волколаков вокруг уж точно были настоящими. Этот монах, если верить рассказам, видел всех людей насквозь, потому скрыть мысли все равно не удастся. И анархист продолжил:
Себастиан обернулся и с некоторым трудом достал папку, соскользнувшую к задней дверце с противоположной стороны.
– Программе подчиняется все живое, это законы природы. А бога в твоем понимании вообще нет, если бы он был, то не допустил бы случившегося. Война – это сбой в программе, считай, что сейчас идет великая перезагрузка. Людей просто удаляют из системы, как вирус.
– Надо чтобы Билли еще проверил, есть ли у него какое-нибудь оружие, – сказал Себастиан, повернувшись обратно и открыв взятую с заднего сиденья папку.
– А как насчет божьего суда? «Ибо Господь с огнем и мечом своим проведет суд над всякою плотью, и много будет пораженных Господом».
– Естественно, есть, здесь ведь каждая собака охотится.
– Он не дал нам права выбора! – почти выкрикнул Барон. – Одни страдания кругом.
– Не с пистолетом.
– Как раз выбор он нам оставил, а страдание – это неотъемлемая часть жизни. Страдания есть обратная сторона удовольствия. Если не будет соблазна испытывать удовольствия, то страдание утратит свою силу, и человек просто перестанет ощущать мир, как какой-нибудь камень.
Ванья опять кивнула. Она вдруг обрадовалась, что не успела спросить Харальда об оружии. Он мог бы воспротивиться тому, чтобы они обыскивали дом, а если бы они не вошли в дом, то он смог бы спокойно отделаться от оружия после их отъезда. Теперь же он даже не знает, что они ищут. Внезапно ей показалось, что поездка в Оре, представлявшаяся поначалу бесперспективной, на самом деле может кое-что дать. У Ваньи зазвонил телефон. Она достала его и быстро взглянула на дисплей.
– Зачем ты нас мучаешь этими разговорами? Все равно живыми не отпустишь.
«АННА»
Анархист сделал шаг вперед. И в этот момент наконец-то разглядел лицо старца. Оно было высохшим, кожа почти позеленела, как у мертвого, глаза – абсолютно белые. Монах был слеп.
На мгновение она задумалась, стоит ли отвечать. Ей хотелось продолжить разговор с Себастианом о деле. Обсудить со всех сторон то, что им известно, их предположения и то, что следует попытаться узнать. Мать либо хочет просто немного поболтать, а в данный момент у нее нет на это сил, либо ее что-то тяготит, беспокоит, но на это у нее тоже нет времени. Она не хотела терять концентрацию.
– Я не могу сам причинить зла! Да и за что вас убивать?
– Ты что, не собираешься отвечать? – поинтересовался Себастиан, бросив взгляд на телефон в ее руке. – Анна – это вроде твоя мама?
– За грехи!
– Ты грешен?
– Да.
– А кто не грешен? Я часто людей убиваю, чтобы выжить. И про тебя слышал. Сначала копаешься в мозгах, а потом твои волки разрывают жертву в клочья. В этом месте бога нет. Или ты сам чувствуешь себя богом и берешься судить?!
– Божий суд ждет всех, и он «недоступен звону злата»! И за грехи карает только он. Карает через лишение жизни или через болезнь. Через страдание и потери. Через нищету, голод.
– Почему ты не хочешь поговорить с мамой?
– Значит, мы можем идти? Настрадались вроде уже за двадцать лет. – Присутствие Светланы придавало Барону сил, в любом случае, безропотно сдаваться он не собирался.
– Нет. Насчет волколаков ты прав, они вас не отпустят. Это сложно объяснить, но я вижу их глазами. Точнее, через их глаза на вас смотрит город. Следит, ощущает, пробует на вкус. А я – часть города.
Ванья вздохнула. Типичный дурацкий вопрос психолога – типа: Tell me about your childhood
[10]. Если альтернатива – всю дорогу обратно слушать догадки и психологические рассуждения Себастиана по поводу ее отношений с Анной, то проще ответить.
– Это не город, а аномалия, которая держит тебя здесь вместе с волками. Потому ты еще не умер.
– Привет, – сказала она, изо всех сил стараясь изобразить радостный голос.
Едва услышав мать на другом конце провода, она поняла: что-то случилось. Что-то очень страшное.
– Город не выпустит вас, – продолжил старец, будто и не слышал его. – Но везде есть свои законы. Даже здесь.
– Ты хочешь уехать обратно в Стокгольм?
– Если мы еще живы, значит, нужны тебе?
В голосе Торкеля отчетливо слышалась надежда на то, что он ослышался. Ванья стояла у него в номере, в нескольких шагах от двери, беспокойно переминаясь с ноги на ногу. Она уже достаточно нервничала из-за того, что ее отец то ли арестован, то ли задержан, – Анна точно не знала, – и то, что Торкель своим откровенно недоумевающим и неодобрительным взглядом заставлял ее чувствовать себя какой-то предательницей, было уже явно лишним. Кроме того, он очевидно, намеренно или нет, неправильно ее понял.
– Нужны. Вы поможете мне обрести покой.
– Я не хочу, я должна, – ответила она с дополнительным ударением на последнем слове.
– Почему?
– Как же? Мы не боги и не город, который, как ты говоришь, тоже что-то решает…
Ванья засомневалась. Со временем она расскажет, как бы ни обернулось дело, но не сейчас. Ей необходимо узнать больше. Она не знала даже, насколько обоснованными являются подозрения, и не представляла, в чем отца подозревают. Если она скажет, как есть, что ее отец лишен свободы, за этим последует масса вопросов:
– Я знаю, о чем говорю: город отпустит меня, если из сада меня выведет одно существо… Внешне оно выглядит, как ангел, а вот внутри у него много недоброй силы. Город его не тронет.
Почему?
– Тогда ты обречен, – выдохнул Барон и поднял ствол автомата. – Нет у нас с собой лишних мутантов, а твои нас без боя не возьмут!
В чем его подозревают?
– Вы уйдете только после того, как поможете.
И возможно, самый ужасный из всех:
– Но как? – Анархист начинал злиться всерьез, слишком много было загадок, тем более не хотелось их решать посреди волчьей стаи!
Что бы это ни было, мог ли он это совершить?
– Я сегодня многое сделал. Даже моров и скотозубов объединил, чтобы загнать вас сюда. И все ради одного человека из вашей группы.
Прежде чем рассказывать кому-либо, ей необходимо знать ответы на эти вопросы.
– Моя группа вся погибла.
– Это связано с семьей.
Со стороны набережной послышалась автоматная очередь, потом еще одна. Барон повернулся туда с надеждой, но ничего не смог разглядеть сквозь кустарник.
Торкель замер, и ей показалось, что она увидела, как его раздражение незамедлительно сменилось чистой заботой. Ее вдруг осенило, что ей будет не хватать его в США. Какого бы руководителя ей ни дали, он, несомненно, будет куда хуже Торкеля.
– Не все погибли, ведь я ее чувствую. Я чувствую всех здесь, кроме поющих, они мне неподвластны. И ей сейчас явно угрожает опасность.
– Вы про Алису? – догадалась Светлана.
– Что случилось? – Откровенное беспокойство в голосе.
– Может быть, ведь других девушек не было среди вас. Приведите ее ко мне.
– Но она сейчас уже в реке, скорее всего, – неуверенно произнесла Света.
– Сожалею, но я действительно не могу больше ничего сказать. Но ты ведь знаешь, я ни за что бы не уехала, если бы это не было важным.
– Мы принимаем условие, – произнес Барон. – За свободу приведем сюда Алису.
Торкель смотрел на своего лучшего следователя. Она, несомненно, потрясена. Вероятно, что-то случилось с ее матерью или отцом. Насколько он знал, больше у нее никого нет. Он надеялся, что речь идет не о том, что у Вальдемара опять дал о себе знать рак. Не так давно казалось, что он победил рак легких. Неужели болезнь могла вернуться? Торкель знал, что Ванья права, она действительно является одним из самых ответственных из известных ему людей. Ничто никогда не вставало между Ваньей и расследованием. За прошедшие годы она неоднократно пренебрегала ради работы личной и социальной жизнью. Он должен ее отпустить. Без всякого сомнения.
– Приведите. Она очень сильна, только сама не знает об этом.
– Могу я тебе чем-нибудь помочь? – спросил он, и ему показалось, что она немного расслабилась. Для нее было трудно принять решение покинуть расследование. Значит, на домашнем фронте произошло нечто серьезное. Торкелю хотелось, чтобы она доверилась ему, но он знал, что давить не следует.
Анархист грубо схватил за руку жену и потащил в сторону моста. Волки расступились, пропуская людей, которые торопились покинуть проклятое место.
* * *
– Сейчас, во всяком случае, нет, – ответила Ванья, покачав головой. – Спасибо, мне жаль, что я создаю проблемы.
Алиса отчаянно забилась в руках Ржавого, когда тот ступил на набережную. Ему оставалось сделать всего несколько шагов и перевалиться через высокий бордюр. Вблизи можно было разглядеть поющих. Твари, издалека даже немного похожие на людей, стояли в воде по пояс. Или, скорее, каким-то странным образом держались на плаву, потому что река и возле берега была глубокой. Ржавый отстал, так как двигался медленнее из-за девушки на плече, а его товарищи обогнали командира. И, не задумываясь, даже не остановившись у воды, попрыгали вниз и пропали в темном омуте, куда их звали голоса чешуйчатых существ. Заглянув в глаза смерти, Алиса вдруг снова обрела способность мыслить, инстинкт самосохранения запустился на полную мощность. Девушка, извернувшись в крепком захвате, дотянулась и ладонями зажала через капюшон ОЗК уши Ржавого. Через пару шагов тот остановился, еще через несколько секунд его руки расслабились, и Алиса сумела вырваться. Сняв с плеча застывшего анархиста новенький АК-74, она поняла, что тот снова слышит зов поющих. С этим нужно было немедленно что-то делать! Девушка прицелилась в ближайшего мутанта в волнах реки и выстрелила, пение прекратилось, уродливая тварь с тихим плеском булькнула в покрасневшую воду. Оглядевшись, Алиса поняла, что так просто их не отпустят: твари каким-то странным образом действовали сообща, и скотозубы, потеряв поддержку водяных, двинулись вперед. Пришлось ей вести прицельную стрельбу с колена, пока Ржавый медленно, но верно приходил в себя. Боец сидел на земле, сжав ладонями виски.
– Мы разберемся. Занимайся тем, чем тебе надо.
– Голова, – простонал он. – Шумит в ушах.
Ванья кивнула и развернулась, чтобы уйти. В дверях она обернулась.
– Ты можешь попросить кого-нибудь организовать билеты, пока я буду собираться?
– Конечно, я все устрою.
Ванья улыбнулась Торкелю, но улыбка не достигла ее глаз. Измучена. «У нее измученный вид», – подумал Торкель, берясь за телефон, чтобы позвонить Кристель и попросить ее заказать Ванье билет. Уголком глаза он увидел, что в дверях опять кто-то возник. Он подумал, что это вернулась Ванья. Возможно, все-таки решила рассказать. Он одним глазом взглянул на дверь. Там, прислонясь к косяку, стоял Себастиан.
– Ванья хочет уехать?
– Да. Что произошло, пока вы с ней ездили?
– Я не виноват.
Торкель оторопел, но быстро сообразил, что ответ не так невероятен, как могло бы показаться. Еще два месяца назад только присутствие Себастиана могло бы заставить Ванью покинуть расследование.
– Я этого не говорил.
– Прозвучало так.
– Она сказала, что-то случилось в семье. Меня интересует, не знаешь ли ты, что именно.
Себастиан покачал головой.
– Ей позвонила мать, они несколько минут поговорили, а потом она, не говоря ни слова, рванула сюда на скорости сто сорок.
– И ты не имеешь представления, что случилось?
Себастиан снова покачал головой и шагнул в комнату. Он откашлялся, словно зная, что следующие его слова не вызовут восторга.
– Я собираюсь поехать с ней.
Торкель прекратил писать и посмотрел на Себастиана с тем же выражением лица, с каким только что смотрел на Ванью. Он опять надеялся, что его подвел слух.
– Что ты, черт возьми, говоришь?
– Я собираюсь поехать с Ваньей. В Стокгольм, – уточнил Себастиан во избежание недопонимания, чтобы Торкель не подумал, что он вызывается довезти ее до Эстерсунда.
– Почему?
Себастиан быстро прикинул варианты ответа. Потому что он думает, что больше не сможет заснуть в этой комнате. Потому что это расследование так воздействует на него, что ему хочется держаться от него подальше. Потому что турбаза скучная, окружение скучное, дело скучное. Он выбрал короткий вариант.
– Потому что меня тянет прочь от этой проклятой горы.
– Почему же? Не с кем спать?
– Именно. Я принимаю все решения в зависимости от доступа к возможным сексуальным партнершам.
Произнеся эти слова, Себастиан с удивлением осознал, насколько они близки к правде. Торкель, слава богу, воспринял их как иронию, то есть соответственно замыслу.
– Прости, но дело обстоит так, – вздохнул Торкель. – Ванья уезжает. Я не хочу лишиться тебя тоже.
– Честно говоря, какая от меня здесь польза? – искренне поинтересовался Себастиан. – У нас есть шесть скелетов на голой горе. Мне, для того чтобы что-то привносить, необходимо чуть больше.
Торкель смотрел на Себастиана, понимая, что его давний коллега прав. Утрата Себастиана сейчас ничего не прибавит и не убавит. Кроме того, Торкель подозревал, что, если не приключится ничего особенного, они через несколько дней переместят все расследование в Стокгольм. Он глубоко вздохнул.
– Я закажу билет тебе тоже.
– Если я тебе действительно понадоблюсь, я буду всего лишь на расстоянии телефонного разговора, – сказал Себастиан и вышел.
Он ощущал почти воодушевление. Ему явно хотелось вырваться отсюда больше, чем он себе признавался. Сейчас он пойдет и скажет Ванье, что составит ей компанию. Не исключено, что она даже немного обрадуется.
Это ему не нравилось.
Чашка с кофе по-прежнему стояла на столе, ее содержимое остыло и осталось почти нетронутым. Рядом лежал бутерброд с коньячной колбасой и сыром. Дважды откушенный. Харальд с силой гасил в пепельнице четвертую сигарету, выпуская дым выдохом, больше всего напоминавшим вздох. Заслышав столь необычный звук, лежавший возле плиты Цеппо поднял голову. Харальд Улофссон не имел обыкновения вздыхать.
Он встал, прошел по линолеуму в красно-белую клетку к мойке и наклонился, чтобы открыть окно. От четырех быстро выкуренных сигарет почти вся кухня заполнилась дымом. Пес следил за ним взглядом. Харальд распахнул окно, постоял, наполняя легкие свежим воздухом с улицы, затем открыл одно из темно-коричневых отделений кухонного шкафчика над плитой и достал стакан. Он налил себе воды и выпил большими глотками, наклоняясь над мойкой.
Это ему не нравилось.
Харальду уже приходилось иметь дело с полицией. Даже довольно много раз. Полицейские почему-то всегда заезжали к нему, когда в окрестностях взламывали какой-нибудь гараж или у кого-то с участка угоняли скутер или нечто подобное. Они обходили его владения, поднимали брезент, обыскивали сарай. Никогда ничего не находили. Обещали приглядывать за ним. Он обычно отвечал, что ничего не имеет против, всегда приятно, когда тебя навещают. И они снова уезжали.
Они не могли ничего найти вовсе не потому, что он был ни при чем. Большинство объявленных в розыск вещей попадало к Харальду еще до того, как те прибывали или только направлялись в его сторону. Арестовать его за что-либо, кроме мелких проступков, им не удавалось из-за его ловкости. Ловкости, последовательности и терпеливости. Купив дом почти двадцать лет назад, он чуть ли не первым делом поднял пол в сарае и притащил туда маленький экскаватор. Теперь у него под новым полом имелось помещение площадью примерно восемь квадратных метров и высотой в человеческий рост. Люк, скрывавший крутую деревянную лестницу в Комнатушку, как он его называл, находился под большим тряпичным ковриком, на котором стоял снегоочиститель, и пока помещение никто не обнаружил. Все, что попадало к Харальду, отправлялось в Комнатушку. Там он мог, не торопясь, решать, что делать с каждым предметом дальше: продать в наличном состоянии, разобрать на детали, перестроить и заново покрыть лаком. Возможностей имелось много, и Харальд всегда выбирал ту, которая приносила ему максимальное количество денег. Больше всего он зарабатывал на скутерах, но они требовали и больше всего работы, чтобы их нельзя было узнать. Иногда на это уходило много времени, но и ничего страшного. Он был мастером своего дела. Занимался исключительно инструментами, оборудованием и транспортными средствами. Никакого искусства, украшений и прочей дряни. Знакомые норвежские парни из тех, с кем он сотрудничал, около года назад привезли ему батут. Сказали, что это подарок. Что он сможет получить за него пять тысяч. Минимум. К тому же его не опознаешь. Все батуты выглядят одинаково. Харальд взял его, но когда проверил на сайте продаж в Интернете, оказалось, что большинство батутов стоит меньше тысячи, и он даже не стал напрягаться, чтобы разместить объявление. Пока ничего из проданного им не вернулось обратно, чтобы схватить его за задницу. Полиция немного мешала, не более. Когда они уезжали, он сразу переставал о них думать. На этот раз было по-другому.
Это ему не нравилось.
Он постоял, проводив их машину взглядом, после чего зашел в дом и поставил кофе. Не мог найти себе места и вышел на улицу, чтобы привести для компании Цеппо. Приготовил бутерброд. Налил кофе. Закурил.
Та машина съехала с дороги девять лет назад. Никто не проявил к нему интереса в связи с расследованием, не считая краткого допроса на обочине, когда он правдиво сказал, что проезжал мимо, увидел дым, остановился и обнаружил в ущелье машину. Харальд не слышал, чтобы кто-нибудь посчитал, будто это не просто авария. Однако теперь появилась Госкомиссия по расследованию убийств. Она занимается не авариями, а убийствами. Неужели женщину в машине убили? Вероятно, да. Оказаться замешанным в таком деле нельзя. Он догадывался, что при расследовании убийства прилагают чуть больше усилий, чем при розыске похищенного скутера, стоимость которого все равно возместит страховая компания. Стоит им обнаружить что-нибудь, связывающее его с той аварией – с убийством, поправил он себя, – как они перероют все.
Тогда конец.
Тогда они найдут Комнатушку.
Тогда у него ничего не останется.
Значит, нужно позаботиться, чтобы они ничего не нашли. Все просто.
Тем не менее он сомневался.
Казалось неправильным уничтожать что-то, возможно, способное помочь полиции раскрыть убийство. Хоть он сам и действовал на грани закона, человеком аморальным он не был. Одно дело – просто хранить кое-что краденое. Он никого ни о чем не просил. Не призывал к преступлению. Всего лишь зарабатывал немного денег, когда ущерб уже был причинен. Если бы не он, нашелся бы кто-нибудь другой. Это – бизнес. А убивать кого-нибудь – совсем другое дело.
Впрочем, если они столько лет гоняются за тем, кто убил женщину в машине, то маловероятно, что они его когда-нибудь поймают. С теми вещами, которые Харальд забрал из сгоревшей машины, или без них.
Он решился, отставил стакан на край мойки и вышел из кухни. Он точно знал, в каком месте сарая лежат рюкзаки и сумочка. Пришло время разжигать костер.
Проверка на безопасность. В точности, как в прошлый раз. И вот они уже вырулили на взлетную полосу, увеличили скорость и оторвались от земли. Ванья сидела около окна, устремив взгляд на уменьшающийся внизу город. Себастиан наблюдал за ней боковым зрением. Сказать, что она обрадовалась, узнав, что полетит не одна, было бы, пожалуй, преувеличением, но она смирилась с тем, что он поедет с ней в Стокгольм. Разумеется, захотела узнать, почему. Себастиан повторил объяснение, которое предложил Торкелю. Ему просто-напросто хотелось уехать прочь от этой проклятой горы.
В Эстерсунд их вез Билли. Интересовался, почему Ванья их покидает, но она сказала только, что это связано с семьей. Билли замолчал и не пытался выведать подробности, но Себастиану показалось, будто он несколько разочарован, что Ванья не рассказала ему больше. Себастиан вообще отметил явное изменение в их отношениях. Было ясно, что, когда они занимались делом Хинде, что-то произошло. Что именно, Себастиан не знал, но что бы там ни было, оно по-прежнему оказывало на них влияние.
Билли пошел с ними в зал отлета, хотя Ванья говорила, что ему незачем их провожать. У Себастиана возникло ощущение, что Билли пошел именно поэтому. Когда они зарегистрировались, и Ванья ушла в туалет, он сразу спросил Себастиана:
– Почему ты едешь в Стокгольм вместе с ней?
Вопрос насторожил Себастиана. В нем присутствовали нотки подозрительности. Во всяком случае, он был сформулирован так, как будто Билли полагал, что его отъезд каким-то образом связан с Ваньей. Что они едут вместе, а не просто одновременно.
– Я не еду с ней, – ответил он. – Мы просто летим одним самолетом.
– Почему?
– Люблю компанию.
Билли бросил на него сердитый взгляд и вздохнул, словно разговаривая с маленьким ребенком.
– Я имею в виду, почему ты тоже покидаешь расследование? Если это не связано с Ваньей?
Себастиан быстро выдал то, что за короткое время стало его стандартным ответом на этот вопрос. Поверил ли ему Билли, он не разобрал.
– Она сказала тебе что-нибудь о том, что случилось? – спросил он чуть позже.
– Ванья?
– Да.
– Нет, ничего.
На этот раз сомневаться не приходилось – Билли ему не поверил. Тут вернулась Ванья, и они попрощались. Краткое, почти поспешное объятие, отметил Себастиан. Когда он обернулся возле контроля безопасности, Билли уже ушел.
И вот они уже летят. Табличка про привязные ремни погасла, но ни Ванья, ни Себастиан ремни не расстегнули. Ванья по-прежнему сидела, наполовину отвернувшись от него. Он предположил, что Ванья собирается сидеть бо́льшую часть полета к нему спиной, если он ничего не предпримет.
– Что у вас с Билли произошло?
Сразу результат. Она повернулась к нему.
– Что ты имеешь в виду?
– Такое впечатление, будто вы не так хорошо общаетесь, как раньше.
– Тебе так кажется?
– Да. Я ошибаюсь?
Ванья замолчала. Она, конечно, могла бы отмахнуться, прекратить этот разговор, просто ответив «да» на его вопрос. Раньше она бы так и поступила. Чтобы заставить его замолчать и ни при каких условиях не признавать, что он прав. Но так было раньше.
– Нет, – ответила она. – У нас немного напряженные отношения.
– Почему же?
Ванья снова засомневалась, но потом решилась. Она повернулась к Себастиану настолько, насколько позволял ремень.
– Я сказала ему, что как полицейский я лучше его.
Себастиан выслушал и молча кивнул. Подобные слова, несомненно, могут сделать профессиональные отношения слегка напряженными.
– Это было глупо, я знаю, – продолжила Ванья, словно прочитав его мысли. – Можешь мне этого не говорить.
– Глупо, – подтвердил Себастиан с улыбкой, на которую она, к его радости, ответила. – Справедливо, но глупо.
– Я знаю…
Ванья со вздохом умолкла. Испорченные отношения с Билли ее явно тяготили. Себастиан выпрямился, насколько позволяло самолетное кресло. Это – его сфера или, по крайней мере, была таковой. Он принялся объяснять, что Билли, естественно, всегда знал, что Ванья лучше его. Он слишком хорошо к ней относился для того, чтобы состязаться с ней, но что-то явно изменилось. По какой-то причине он перестал довольствоваться своим местом в иерархии и решил померяться с ней силами, а теперь ему просто-напросто не хочется проигрывать. Ванья поинтересовалась, что она может сделать для улучшения ситуации. Себастиан выбирал между утешающей ложью и жестокой правдой и предпочел последнюю.
– Ничего, – сказал он. – Ты заварила кашу, заявив, что ты лучше него. Этого уже не изменишь. Теперь ему надо смириться с этой мыслью, а тебе надо приспособиться к нему.
Ванья мрачно вздохнула. Ответ обманул ее ожидания. Как и всем остальным, ей хотелось, чтобы имелся выход. Узнать магические слова, которые расставят все по своим местам. Себастиан посмотрел на нее с нежностью. Ему пришлось подавить порыв утешающе коснуться ее руки. Надо продвигаться вперед осторожно. У них состоялся разговор. Личный разговор. Правда, связанный с работой, но тем не менее. Если ему хочется добиться большего, нужно продолжать эту линию дальше.
– Я могу переговорить с ним, когда они вернутся в Стокгольм, – предложил он.
– Спасибо, но мне уже полегчало от того, что я с кем-то об этом поговорила.
Себастиан быстро соображал. Она приоткрыла ему дальнейший путь. Возможность углубиться, минуя работу, в личную сферу. Не исключено, что он слишком торопится, но он твердо решил рискнуть.
– Может, тебе тоже станет легче, если ты расскажешь, что произошло у тебя в семье.
Ванья оцепенела. Посмотрела ему в глаза. Поискала признаки наигранной заботы, шанса получить превосходство, узнать слабость, чтобы потом использовать. Она искала в его глазах прежнего Себастиана. Но не нашла.
– Папу задержали, – проговорила она и, к своему удивлению, почувствовала, что беспокойство слегка улеглось от того, что она произнесла это, поделилась с кем-то.
– Что? Почему?
– Не знаю. Анна не знала.
Себастиан почувствовал, как у него по спине пробежал холодок.
А вдруг за экономическое преступление?
Они бы незамедлительно приняли меры, попади к ним в руки материал о Вальдемаре, который несколько месяцев назад добыл Тролле Херманссон по поручению Себастиана. В то время, когда он был полон решимости испортить отношения между Вальдемаром и Ваньей. Потом он просил Эллинор уничтожить этот материал, и она сказала, что выбросила его. Но для Эллинор правда – понятие весьма относительное.
Могла ли она воспользоваться материалом по собственной инициативе?
Поэтому ли Вальдемара задержали?
Чего ради ей понадобилось это делать?
Потому что она – Эллинор. Это вдруг показалось вполне реальным. Он припомнил, что она однажды спрашивала о Вальдемаре, но знает ли она что-нибудь о Ванье? Себастиан пытался вспомнить, не было ли о ней чего-нибудь в материале Тролле.
Он не помнил.
В лучшем случае Эллинор сдала материал анонимно. Отправила в полицию по почте. Или отдала, не назвав своего имени.
В лучшем случае.
Речь, однако, идет об Эллинор. Себастиан подспудно чувствовал, что не смеет исходить из сценария «в лучшем случае». Наиболее вероятно, что, сдавая материал, она не только назвала себя, но и очень гордилась тем, что сотворила или собиралась сотворить. Если это так, может ли это повредить ему? Узнает ли об этом Ванья? Наверное, нет. Конечно, Ванья – полицейский и коллега, но выдать ей сведения о заявителе в расследовании, затрагивающем ее отца, было бы должностным преступлением.
– Ты замолчал.
Голос Ваньи вернул Себастиана к действительности.
– Да… Я обдумываю, как могу тебе помочь. Я все-таки кое-кого в полиции знаю.
– Спасибо, но я не хочу, чтобы ты оказался замешанным. Мы должны разобраться с этим сами.
Она снова отвернулась от него. Устремила взгляд в иллюминатор на облака, напоминавшие колышущийся ледяной ландшафт.
По личным причинам.
Ванья покинула расследование по личным причинам.
Урсула резко повернула руль влево и свернула на небольшую асфальтированную дорогу, по которой навигатор рекомендовал ей проехать два километра, после чего снова повернуть налево. Конечно, ее раздражение нелогично, но от этого оно не делалось менее реальным. Ее бросил муж, и дочка полностью его понимает.
Разве это не личные причины?
Разве это не считается делами, с которыми необходимо разобраться?
Конечно, считается. И никто бы не понял этого лучше Торкеля, если бы он знал. Но разница между Урсулой и Ваньей состояла в том, что Урсула ничего не рассказала и хотела работать. Больше всего. Правда, не над таким делом.
Торкель вызвал ее с горы, где она вместе с местными силами тщательнейшим образом изучала место находки. Бо́льшая часть земли и гравия из могилы была уже процежена и проверена, но они не нашли ничего, что бы продвинуло расследование вперед. Прибыл экскаватор, и Урсула показала, откуда ей хотелось бы начать. Она успела трижды продирижировать экскаватором, но они по-прежнему ничего не нашли. Соответственно на данный момент само место находки давало им меньше всего, и Торкель справедливо предпочел на время переместить ее, но у нее это все равно вызывало возмущение. Ехать на склад лома и расспрашивать эвакуаторов о давних автомобильных авариях было работой Ваньи.
Йеннифер и Билли по-прежнему пытались проследить путь Велтон в Швецию. Торкель поддерживал контакт с Европолом и Интерполом. Каждая из организаций проверяла свои архивы, выискивая семьи или разные комбинации из двоих детей и двоих взрослых, которые пропали осенью 2003 года. Пока Торкель получил три подходящих случая, но сумел быстро их все отбросить.
Урсула не могла не признаться себе, что сам Торкель тоже представлял собой проблему, источник дополнительного раздражения. Ему хотелось, чтобы она приходила к нему. Чтобы все происходило так же, как раньше, когда они работали за пределами Стокгольма. Ночи близости в разных гостиничных номерах по всей Швеции. Он хотел ее. Физически, разумеется, но не только. Ему хотелось большего, но сейчас его желание казалось тягостным и трудновыполнимым. Проще всего было бы, наверное, пойти к нему этим вечером. Заняться сексом в его номере. Проскользнуть обратно к себе на рассвете. Притвориться, будто все, как обычно. Особенно больших жертв это не требовало.
Но она не могла.
Не хотела.
Хотя Торкель и не знал, что она разъехалась с мужем, одна мысль о том, чтобы еще больше усложнить жизнь начальником и любовником, грезящим о создании в будущем семьи, казалась сейчас невыносимой. Урсула решила обращаться с ним строго. «Как в случае с этой поездкой», – подумала она, когда навигатор сообщил, что она прибыла на место назначения, и она свернула в открытые железные ворота, на склад металлолома.
Урсула остановилась перед серым одноэтажным домом с вывеской на крыше, подтверждавшей, что она попала в «Акционерное общество Хаммарэн и сын». Она заглушила мотор, взяла с заднего сиденья полученную от Торкеля папку с материалами, вышла из машины и огляделась.
Урсула еще не бывала на свалке автомобилей и толком не знала, чего ожидала. Она никогда особенно не задумывалась, что делают с машинами, когда те отслужили свое, но все-таки подозревала, что их разбирают на части, спрессовывают в маленькие кубики, и все, что годится для дальнейшего использования, отправляют на какую-то переработку.
Она думала, что длинные, высотой несколько метров, ряды закинутых друг на друга машин встречаются только в американских фильмах. Но тут оно так и было. Огромная территория, огороженная забором из гофрированного железа с колючей проволокой по внешней стороне, была заполнена машинами. Всевозможных расцветок и моделей. Ряд за рядом. В большинстве своем десять-двенадцать метров высотой. Нижние машины каждой груды сплющились под тяжестью лежащих сверху. Только в ближайшем ряду Урсула быстро насчитала более ста машин. А таких рядов было несколько. Много. У «Хаммарэна и сына» нашли последнее пристанище тысячи машин.
Ее размышления прервал звук открывшейся и захлопнувшейся двери, и, обернувшись, Урсула увидела, что к ней направляется мужчина лет пятидесяти. Светло-оранжевый комбинезон, плотно обтягивающий основательный животик. Засаленная бейсболка с названием фирмы, из-под которой виднеются несколько прядей седых волос и круглое лицо с близко посаженными голубыми глазами, широким носом и тронутыми сединой усами над полными красными губами. Когда мужчина на последних шагах улыбнулся ей, Урсула заметила у него во рту жевательный табак.
– Здравствуйте, здравствуйте, чем я могу вам помочь?
Урсула представилась, предъявив удостоверение. Мужчина, по-прежнему не называя себя, даже не взглянул на документ.
– Урсула, разве не так ее звали в «Русалочке»? Злую каракатицу?
– Возможно, – удивленно ответила Урсула. Такого начала разговора она не ожидала и не имела представления о том, как кого-то звали в «Русалочке».
– Да, так ее и звали, – утвердительно кивнув, заверил стоящий перед ней мужчина. – Малыши были как раз в подходящем возрасте, когда она вышла. Мы закрутили кассету до дыр. Ну, тогда еще были видеокассеты.
Урсула обдумывала, следует ли ей указать на то, что мало кто из женщин, независимо от имени, очень обрадуется сравнению с осьминогом, или просто перевести разговор на дело, но тут мужчина переместил рукавицы, которые нес, в левую руку и протянул ей правую для приветствия. Урсула пожала ему руку.
– Меня зовут Арвид Хаммарэн. Рад познакомиться. Чем же я могу помочь длинной руке закона? – спросил он, немного сдвигая бейсболку со лба.
Еще одна неожиданная реплика. Неужели кто-то так еще называет полицию? Да, Хаммарэн – а может, сын – явно называет, поняла Урсула, увидев откровенно вопросительную мину Арвида.
– Мы исследуем автомобильную аварию, произошедшую возле Стурлиен осенью 2003 года. Тридцать первого октября.
– Вот оно что…
– Один участник. Возгорание. Одна жертва.
Урсула открыла папку, достала один из снимков, сделанных полицией Оре на месте обнаружения, и показала Арвиду.
– Ах, эта, мы ее забирали. Если я не путаю, машина была взята напрокат.
– Да.
– Они не захотели взять ее обратно, – кивнул Арвид, возвращая Урсуле фотографию.
Урсула взглянула на ряды составленных друг на друга машин. Ее осенило, что, пожалуй, все-таки существует маленькая вероятность, что машина сохранилась. По дороге сюда она даже не смела на это надеяться.
– Она, наверное, не сохранилась?
– Скорее всего, сохранилась, – ответил Арвид, снял бейсболку и почесал голову. – Вопрос только в том, где.
– Вы можете это узнать?
– Да, вероятно, должен бы.
Арвид снова нацепил бейсболку, развернулся и пошел обратно в серое здание. Урсула осталась ждать во дворе и старалась не думать о том, насколько загрязненной должна быть вокруг нее земля. Протекающие через все эти машины дождь и снег уносят с собой в землю свинец, ртуть, фреоны и масла. Если «Хаммарэн и Сын» когда-нибудь решат свернуть бизнес, эта территория будет настоящим Чернобылем. Ее размышления опять прервала распахнувшаяся дверь.
– Нашел! – закричал Арвид Хаммарэн с такой неподдельной радостью, что Урсула не смогла сдержать улыбки.
Пятью минутами позже они стояли перед останками серой «Тойоты». Она оказалась второй снизу в штабеле из шести машин и покоилась на том, что когда-то было голубым автомобилем «Вольво-242». Урсула подошла и принялась осматривать выгоревшую, а теперь и сплюснутую, ржавую развалину.
– Мы какое-то время снимали с нее детали, – объяснил стоявший за спиной Арвид. – А потом она просто стояла.
– Неужели в ней имелось что-нибудь пригодное для использования? – с удивлением спросила Урсула.
– Да, мотор сохранился на удивление хорошо. Похоже, горело в основном в салоне.
Урсула заглянула через разбитое боковое стекло и увидела, что Арвид прав. Несмотря на то что машина годами стояла под открытым небом, было по-прежнему очевидно, что салон выгорел полностью. Урсула обошла вокруг и осмотрела машину, насколько позволяло ее местоположение, а потом сверилась с фотографиями в папке. Получив их от Торкеля, Урсула лишь бегло взглянула на них, но когда сейчас она изучила их внимательно, сомнений не осталось. Возгорание началось в салоне, а потом пламя и распространилось наружу. В довольно ограниченном масштабе. Лак на капоте обгорел только примерно на метр от переднего стекла. Дальше он остался неповрежденным. Багажник практически не затронут, чего не могло бы быть, если бы бензобак взорвался или дал течь.
Урсула подошла к задней части машины и присела на корточки. Арвид с интересом следил за ее действиями. Урсула оперлась о багажник голубого «Вольво» и заглянула под «Тойоту», чтобы насколько возможно осмотреть ее ходовую часть. Разумеется, она увидела не все, но достаточно. Она вылезла обратно и выпрямилась.
– Бензобак разбит, – проговорила она в основном сама себе и подошла к тому месту, где оставила папку с фотографиями.
– И что это означает? – поинтересовался Арвид, следуя за ней.
Урсула ответила не сразу. Она принялась просматривать фотографии с места находки. Практически сразу ей стало ясно, что расколись бензобак, например, о камень по пути вниз, бензин вытек бы под машину и в ущелье. Пожар никак не мог возникнуть вследствие аварии. Кто-то хотел, чтобы женщину в машине не опознали.
Урсула снова быстро перелистала фотографии даже с некоторым удовлетворением от того, что на свалку машин попала она, а не Ванья. Поскольку машина сохранилась, речь шла о запоздалом исследовании места преступления. Она внимательно присмотрелась к фотографиям. На всех снимках багажник открыт. Его, конечно, могло открыть от сильного столкновения, но поскольку Урсула точно знала, что кто-то побывал возле машины после того, как та угодила в ущелье, лучше было проверить, раз уж она все равно здесь.
Она пошла обратно к задней части «Тойоты». Арвид с интересом последовал за ней.
– Вы что-нибудь нашли? – осторожно спросил он.
– Да, – ответила Урсула, глядя на багажник, который по-прежнему оставался открытым, насколько позволяла верхняя машина.
Время, которое автомобиль провел на открытом воздухе, затрудняло ее задачу, но Урсуле показалось, что вокруг замка отчетливо видны царапины, которые не могли объясняться положением машины после аварии. Вероятно, замок кто-то взломал. Урсула быстро проанализировала устный рассказ Торкеля и повернулась к Арвиду.
– Вы знаете Харальда Улофссона?
– Во́рона? Да.
Урсула понимала, что прозвище он, видимо, получил не благодаря активности в любительской футбольной команде, но на всякий случай все-таки спросила: