Она стоит прямо передо мной и трет кулачком глаз — прогоняет настырный сон, который там поселился. На ней желтая пижама в красных корабликах, большие пальцы ног сгибаются и трутся друг о друга.
Девочка смотрит на меня, но в ее глазах нет страха. Ужаснее того, что творится у нее за спиной, ничего быть не может.
— Ты кто? — спрашивает она шепотом.
— Я Эд, — шепчу я в ответ.
— А я Анжелина, — говорит девочка. — Ты пришел нас спасти?
В глазах у нее загорается крохотная искорка надежды.
Я нагибаюсь, чтобы мое лицо оказалось вровень с ее. Мне очень хочется сказать: «Да, Анжелина, именно так. Я пришел вас спасти». Но слова застревают в горле. И я вижу, что молчание, которое вместо слов выливается у меня изо рта, почти затушило огонек надежды, который я видел во взгляде девочки. Когда наконец-то я обретаю голос, крохотное пламя почти угасло. Тем не менее мои слова абсолютно искренни:
— Ты права, Анжелина. Я пришел вас спасти.
Девочка делает шаг вперед, огонек снова вспыхивает.
— А ты сможешь? — удивленно спрашивает она. — Ты правда нас спасешь?
Даже восьмилетний ребенок понимает: избавление едва ли возможно. Ей нужно все перепроверить, чтобы потом не разочароваться.
— Я… попытаюсь, — говорю я.
И девочка улыбается.
Она обнимает меня. А потом говорит:
— Спасибо, Эд.
Девочка поворачивается и показывает пальцем:
— Первая комната направо. — Ее шепот едва слышен.
Если бы все было так легко…
— Ну же, Эд, — говорит Анжелина. — Они там, там…
Но я не могу сдвинуться с места.
Страх обмотался вокруг щиколоток, и я понимаю: ничего не получится. Во всяком случае, сегодня. Да и вообще, похоже, не выйдет. Стоит мне двинуться, я запнусь о кольца страха и упаду.
Я жду, что девочка сейчас закричит на меня. Пискнет что-то вроде: «Эд, ты же обещал! Ты ведь обещал, как же так!»
Но она молчит. И я думаю, что ей понятно: отец — огромный, сильный мужчина. А Эд — тощий и хилый, не идет ни в какое сравнение. Девочка не кричит. Она подходит и просто повисает на мне. И пытается залезть под куртку, — из спальни снова доносятся звуки. Анжелина обнимает меня так крепко, что я боюсь за ее хрупкие детские косточки. Потом она отцепляется и говорит:
— Спасибо, что попытался спасти нас, Эд.
И уходит.
А я не могу сказать ни слова. Потому что не чувствую ничего, кроме стыда. Ноги подкашиваются. Я падаю на колени и бьюсь лбом о косяк двери. Мои легкие на пределе, похоже, из горла сейчас хлынет кровь. В ушах оглушающе стучит сердце.
Я лежу в постели, ночь поглотила меня. Но я не сплю. Как уснуть, если на тебе буквально только что висел, спасаясь от ужаса тьмы, маленький ребенок в желтой пижаме?
Похоже, я скоро сойду с ума. Если не вернусь на Эдгар-стрит в ближайшую ночь — точно рехнусь. И еще эта девчушка, — если бы она не вышла… Впрочем, я знал, что она выйдет. Должен был знать. До этого она все время выходила и плакала на крыльце. А потом ее сменяла мать. И вот я лежу в полной темноте на спине, в своей кровати, и понимаю: я хотел с ней встретиться. Мне это было нужно — для храбрости. Чтобы набраться мужества войти в дом. Но я позорно облажался. Провалил все, что можно. И теперь в меня вселяется новое предчувствие, и оно скверное.
В двадцать семь минут третьего звонит телефон.
Его дребезжание выстреливает в воздух, я подпрыгиваю, подбегаю к аппарату и тупо смотрю на него. Не к добру это все, ох не к добру…
— Алло?
Голос на другом конце провода выжидательно молчит.
— Алло? — повторяю я.
Наконец из трубки слышатся слова. Мне представляются губы, произносящие их. Голос суховатый, надтреснутый. Дружелюбный, но очень деловой.
— Загляни в почтовый ящик, — говорит он.
Накатывает тишина, и голос замолкает. На другом конце провода больше не слышно дыхания.
Я вешаю трубку и очень медленно иду к двери, а потом к почтовому ящику. Звезды скрылись, в воздухе висит морось, и каждый из моих шагов подводит меня все ближе к цели. Я наклоняюсь и вижу, как дрожит моя рука, открывающая ящик.
Внутри я нащупываю что-то холодное и тяжелое.
Мой палец ложится на спусковой крючок.
Меня продирает дрожь.
K
Убийство в соборе
В пистолете только одна пуля. Один патрон для единственного человека. Всякий оптимизм окончательно покидает меня, и я чувствую себя несчастнейшим парнем на земле.
«Эд, ты всего лишь таксист! Как тебя угораздило влипнуть в такую историю? Надо было лежать, как все, и не рыпаться во время того ограбления…»
Примерно в таких выражениях я беседую сам с собой, пока сижу на кухне и таращусь на пистолет в руке. Он постепенно нагревается. Швейцар проснулся и требует кофе, а я не могу подняться и продолжаю смотреть на зажатое в пальцах оружие. Они что, не понимают? Я же обалдуй! Неумеха! Я буду стрелять в мужика, а попаду себе в ногу! И вообще. Это слишком далеко зашло. Пистолет! А, каково? Пистолет! Ну нет. Я никого убивать не собираюсь. Во-первых, я трус. Во-вторых, слабак. В третьих, в день ограбления мне просто повезло, — я ж до этого пистолет никогда и в руках-то не держал…
Меня душит злость.
«Почему именно я? За что избран именно я? Я ведь не тот, кто вам нужен, пожалуйста…»
Нытье нытьем, но мне абсолютно ясно, что придется сделать дальше.
«Тебе первые два задания понравились? — ругаю я себя. — Вот теперь поди и выполни это».
А если не получится? Тогда, наверное, человек с другого конца провода придет по мою душу. Может, это его изначальный план. Допустим, дело обстоит так: либо стреляю я, либо в меня — оставшимися пулями из этого пистолета.
«Черт! И как мне теперь спать?!» — думаю я.
Так и грыжу недолго заработать…
Я принимаюсь перебирать старые пластинки, — коллекция винила досталась мне от отца. А что, хорошо помогает снять стресс. Лихорадочно роюсь и наконец нахожу то, что нужно, — «Proclaimers». Кладу пластинку на проигрыватель и наблюдаю, как она крутится. Звучит дурацкое начало песни «Five hundred miles», и я прихожу в натуральное бешенство. Что ж такое, даже любимая группа выводит из себя! Мерзость, а не песня.
Я меряю шагами комнату.
Швейцар смотрит на меня как на безумца.
Да! Да! Официально заявляю: я ненормальный!
Три часа утра, а я включил на полную громкость «Proclaimers», чтобы насладиться, блин, музыкой, которая меня бесит! Плюс я должен пойти и убить кого-то! Офигительная полнота жизни, ничего не скажешь!
Пистолет.
Пистолет.
Само это слово звучит как выстрел, и я постоянно оборачиваюсь — а вдруг привиделось, вдруг он исчез со стола. Белый холодный свет из кухни проникает в гостиную. Швейцар легонько царапает меня лапой, мол, погладь, хозяин, пожалуйста.
— Отвали! — вскрикиваю я.
Большие карие глаза обиженной псины умоляют меня успокоиться.
Ну ладно, ладно. Я глажу его, похлопываю по брюху, извиняюсь и готовлю кофе — на двоих. Похоже, сегодня ночью поспать мне не суждено. «Proclaimers» заводят следующую за «Five hundred miles» песню, и я слушаю, как страдание и горечь сменяются мелодией счастья.
«Интересно, а от бессонницы умирают?» — спрашиваю я себя, руля домой после целого трудового дня. Последовавшего за этой самой ночью. Глаза чешутся и зудят, приходится опустить стекло. Теплый ветерок поклевывает глаза, но я не возражаю. Пистолет я прошлой ночью спрятал под матрас. А игральную карту в ящик комода. Трудно сказать, какая из двух проклятых вещей испортила мне жизнь сильнее.
Так, хватит стонать.
На парковке «Свободного такси» я вижу, как Одри целуется с парнем из новеньких. Он почти одного роста со мной, но по виду понятно, что ходит в качалку. Их языки сплетаются и массируют друг друга. Руки парня лежат на бедрах Одри, а она засунула ладони в задние карманы его джинсов.
«Хорошо, что пистолет не при мне», — думаю я, но все, конечно, не уйдет дальше слов.
— Привет, Одри, — беспечно говорю я, проходя мимо, но она не слышит.
Я иду в офис — нужно поговорить с боссом. Его зовут Джерри Бостон. Он невероятно толстый. Плюс лысый. А еще зачесывает сальные волосенки на лысину.
Я стучусь.
— Заходи-заходи! — кричит он. — Где тебя…
Джерри замолкает на середине фразы.
— Тьфу, я думал, это Мардж. Полчаса уже несет мне кофе…
Я видел Мардж на стоянке, она курила. Но я не буду говорить об этом боссу: Мардж мне нравится, и подставлять ее я не намерен.
Дверь закрывается, и несколько секунд мы с Джерри смотрим друг на друга.
— Тебе чего? — спрашивает босс.
— Сэр, я Эд Кеннеди и работаю у вас…
— Отлично. Чего тебе надо?
— У меня брат завтра переезжает, — начинаю я складно врать. — И вот я хотел у вас попросить разрешения поехать на такси домой, чтобы помочь брату с вещами.
Босс окидывает меня излучающим великодушие взглядом и говорит:
— На хрена же мне это сдалось? — И ласково так улыбается. — А вообще, я что-то не понял. У меня на такси написано «Ваш перевозчик мебели»? Я похож на даму из благотворительного комитета?
А вот сейчас видно, как он взбешен:
— Купи себе машину и вози на ней что хочешь, а от меня отстань! Понял, Кеннеди?
Но не тут-то было. Я сохраняю спокойствие и подхожу поближе:
— Сэр, мне приходилось работать днем и ночью, и я ни разу не брал отгула.
Честно говоря, дело обстоит немного не так: поскольку мой стаж работы в компании девять месяцев, ночные и дневные смены чередуются от недели к неделе. Не знаю, законно ли это, но новички у нас работают по ночам, ветераны — днем. А мне выпадают и такие, и такие смены.
— Я прошу разрешения взять машину всего на один вечер. Могу заплатить, если хотите.
Бостон наклоняется над столом. Теперь он точно похож на Босса Хогга.
Тут в двери показывается Мардж, которая несет кофе.
— Ой, Эд, привет. Как дела? — непринужденно говорит она.
«Да вот этот поганый скупердяй машину не дает», — думаю я, но вслух произношу:
— Да ничего так, Мардж, спасибо, как у тебя?
Она оставляет кофе на столе и вежливо откланивается.
Большой Джерри отпивает из чашки:
— О-о-о, замечательно…
Настроение его меняется. Боже, благослови Мардж. Как же вовремя она подоспела.
— Ладно, Эд, ты, в принципе, ничего так работаешь, поэтому фиг с тобой — бери машину. Но только на один день, понял меня? — спрашивает босс.
— Спасибо, сэр.
— Завтра работаешь? — Джерри смотрит в расписание и отвечает на собственный вопрос: — Ага, ночная смена. — Помедитировав над кофе, он выдает вердикт: — Короче, завтра в полдень чтоб машина была на стоянке. И ни минутой позже, понятно? Я ее в сервис сдам, там нужно кое-что подремонтировать.
— Да, сэр.
— Теперь вали отсюда и дай мне спокойно попить кофе.
Я с удовольствием ретируюсь из кабинета.
И прохожу мимо Одри. Они с новым парнем все еще занимаются своим сладким делом. Я прощаюсь, но она опять не слышит. Похоже, Одри сегодня вечером будет не до карт. Да и мне тоже. Марв, конечно, разозлится, но ничего, переживет как-нибудь. Сестру позовет вместо Одри. И папашку вместо меня. Сестричке его пятнадцать, она хорошая девчонка, вот только жаль, что у нее такой брат-поганец. Бедняжка, она из-за него столько уже натерпелась… Вот, к примеру: девочку шпыняют все школьные учителя, потому что Марв был в школе звездой и все такое. А она нет. И все думают, что девчонка непроходимо тупа, а это совершенно не так. Нормально у нее голова варит.
Так или иначе, но у меня на вечер другие планы. Не до карт. Я пытаюсь поужинать, но кусок не лезет в горло. Вынув из комода бубновый туз, кладу его рядом с пистолетом и таращусь на этот натюрморт на кухонном столе.
Текут песчинки в часах времени.
Телефонный звонок пугает меня до смерти, но потом я соображаю, что это Марв, больше некому. Беру трубку:
— Алло?
— Ты где вообще?
— Дома.
— Какого хрена ты дома? Мы тут с Ричи со скуки помираем. И где Одри, черт побери? Она с тобой?
— Нет.
— А где?
— С одним парнем с работы.
— Почему?
Марв как ребенок, правда? Почемучка, хотя давно вышел из этого возраста. Все, не пришла сегодня Одри в карты играть. Но Марв все никак не возьмет в толк: раз не пришла, значит уже и не придет.
— Марв, — говорю, — у меня вообще-то сегодня вечером дел полно. Я не смогу.
— Да какие у тебя могут быть дела?
«Сказать, не сказать?» Решаю все-таки сказать:
— Ладно, слушай. Я объясню, почему сегодня не приду играть в карты.
— Валяй.
— В общем, — говорю я, — мне нужно убить кое-кого, понимаешь? Ну как? Уважительная причина?
— Слушай, — голос у Марва очень мрачный, — не компостируй мне мозги. Некогда вникать в твой делирий.
Делирий? Где это Марв успел ученых слов поднабраться?
— Давай приходи, мы ждем. Приходи, или я тебя не возьму в команду. Помнишь про «Ежегодный беспредел»? Я, между прочим, сегодня с парнями обсуждал состав!
«Ежегодный беспредел» — это нелепый футбольный матч, который по традиции проводится на местном стадионе перед Рождеством. Играют босиком идиоты вроде Марва. Обманом, посулами и угрозами он втянул в это ерундовое предприятие и меня. Я в составе уже несколько лет подряд и когда-нибудь все-таки сломаю шею.
— Ну, в этом году на меня не рассчитывай, — пытаюсь отбиться я. — Играть не буду, даже не зови.
И вешаю трубку. Естественно, телефон тут же звонит опять, но я снимаю трубку и кладу обратно на рычаг. Мысль о том, что Марв на другом конце провода бесится и ругается, доставляет мне несказанное удовольствие. Я точно знаю, что сейчас он обернется и заорет: «Эй, Марисса! А ну-ка иди сюда, будешь с нами играть в карты!»
Ну что ж, теперь нужно сосредоточиться для настоящего дела. Это единственная ночь, когда я могу привести в исполнение мой план. Только одна ночь — для такси, карты и пистолета.
Полночь наступает быстрее, чем хотелось.
Я целую Швейцара в щеку и выхожу из дому. Назад не смотрю — все решено, эта дверь откроется для меня лишь поздно ночью, после того как дело будет сделано. Пистолет оттягивает правый карман куртки. Туз бубей — в левом, вместе с фляжкой, в которой плещется водка со снотворным. Я туда много таблеток ссыпал. Надеюсь, сработает.
В этот раз мой путь лежит не к Эдгар-стрит, а поближе — к Мэйн-стрит. Я останавливаю машину и глушу мотор. Когда пабы закроются, один посетитель так и не доберется до дома.
Уже поздно, и все пьяницы выползают из баров. Нужного мне человека опознать легче легкого, такой громила выделяется из толпы. Трубным голосом он прощается с собутыльниками, не зная еще, что пил с ними в последний раз. Я разворачиваю такси и теперь стою на той же стороне улицы, по которой бредет он. Его тень вырастает в зеркале заднего вида, потом исчезает. Когда мужик удаляется на достаточное расстояние, я трогаюсь с места и еду за ним. Одежда мокрая от пота, но ничего. Я знаю, что сделаю это. Час пробил, и пути назад нет.
Останавливаюсь и дружелюбно окликаю:
— Подвезти?
Он поворачивается ко мне и рыгает:
— Д-денег н-не дам…
— Ладно, я бесплатно подвезу. А то до дома не добредешь…
На это он улыбается и сплевывает, а потом обходит машину и втискивается на пассажирское сиденье. Мужик начинает объяснять, как проехать, но я говорю:
— Сиди уж, а то я не знаю, где ты живешь.
Вокруг что-то сгустилось, оно не дает мне трястись от страха и жалости. Иначе я бы не смог сделать что задумал. Вспоминаю Анжелину и как ее мать чуть не разрыдалась в супермаркете. Я должен это сделать. «Ты должен, Эд, — говорю себе и киваю в ответ. — Согласен».
Вытащив фляжку с водкой, предлагаю хлебнуть мужику. Он хватает ее без раздумий.
«Я знал, что так и будет, — поздравляю себя. — Подобные ему хватают то, что нравится, и не морочатся».
Это такие, как я, мучаются всякими мыслями.
— А что, с удовольствием, — говорит он и делает мощный глоток.
— Бери, — говорю. — Тебе больше пригодится.
Он ничего не отвечает, только прихлебывает. А я проезжаю Эдгар-стрит и, нарезая круги, постепенно приближаюсь к западной окраине. Там начинается грунтовая дорога, она ведет к месту под названием Собор. Это скалистая вершина горы. Под ней на многие мили тянется бушлэнд.
[3] Мы еще не выехали из пригорода, а мужик уже уснул. Фляжка выпадает из руки и выплескивается на него. Я еду дальше.
Проходит полчаса, и я уже на грунтовке. Путь по ней занимает еще полчаса. На месте мы оказываемся в начале второго. Я заглушаю двигатель, и мы остаемся одни, в тишине.
Пора становиться злым. Смогу ли я, правда, рассвирепеть до нужной кондиции — это еще вопрос.
Выхожу из машины и иду к пассажирскому сиденью. Открываю дверь. И бью мужика по лицу пистолетом.
Ноль реакции.
Еще один удар — то же самое.
Он резко приходит в себя только с пятого раза. Пробует языком кровь из носа и рта.
— Просыпайся, — приказываю я.
Видно, что мужик завис и явно не понимает, где он и что происходит.
— Выходи из машины.
Пистолет целит ему прямо между глаз.
— Не советую рыпаться. Он заряжен, не сомневайся.
Мужик еще не протрезвел, но, похоже, все понял — глаза круглые от страха. Он явно хочет сделать резкое движение, — но тут же понимает, что он из машины-то едва может вылезти. Кое-как он встает на ноги, и я веду его вверх по грунтовке, подгоняя тычками пистолета между лопаток.
— Пуля пробьет позвоночник, — говорю я, — и ты останешься здесь подыхать. А потом я позвоню твоим жене и дочке: мол, приходите, посмотрите. Знаешь, что они будут делать? В пляс пустятся. Здорово, правда? Или прострелить тебе череп? Быстрая смерть все-таки. Ну, что выбираешь?
Он оседает на землю, и я одной коленкой придавливаю ему плечо, другой поддаю в спину. Колени у меня острые, мужику явно приходится несладко. Пистолет холодит ему шею.
— Ну, каково это, чувствовать смерть за спиной?
Голос у меня немного дрожит, но в общем и целом звучит довольно твердо.
— И знаешь что? Ты это заслужил.
Я отскакиваю и рычу:
— А теперь встал и пошел. Или умрешь на месте.
И тут до меня доносится звук.
Он поднимается снизу, от земли.
И я понимаю, что это. Мужик всхлипывает. Однако сегодня ночью мне не до сантиментов. Я должен убить этого человека. Потому что он сам убивал — жену и ребенка. Медленно, не прилагая никаких усилий и с полным презрением к страданиям жертвы. Он делал это каждую ночь. И только мне одному, ничем не примечательному жителю пригорода, Эду Кеннеди, выпал шанс положить этому конец.
— Поднимайся! — Я снова отвешиваю ему пинок.
И мы плетемся к вершине горы. К Собору.
На самой макушке скалы останавливаемся. До края обрыва не более пяти метров. Дуло пистолета целится ему в затылок. Я стою в трех метрах от мужика. Дело практически выполнено.
Вот только…
Меня начинает трясти.
Ноги и руки дрожат.
Меня шатает и колотит от одной мысли: «Убить человека». Вчерашний настрой куда-то исчез. Ощущение непобедимости ушло, и я вдруг оказался лицом к лицу с мыслью: «Придется делать то, что должен, без всякой помощи извне. Есть только моя несовершенная человеческая природа — и все».
Я делаю глубокий вдох. И понимаю: это конец. Ничего у меня не получится.
Кстати, хочу спросить.
А как бы вы поступили на моем месте? Скажите! Нет, правда, признайтесь честно!
Впрочем, что вас спрашивать — вы же далеко. Пальцы переворачивают страницы книги, рассказывающей чужую историю. Она странным образом входит в вашу жизнь, но глаза-то, они не видят того, что передо мной! Для вас эта история — несколько сотен страниц. А для меня — реальность. Я буду и дальше жить с этим, каждый раз думая: «А оно того стоило?» Для меня жизнь разделится на «до» и «после». Я убью этого человека и умру сам. Внутри себя. Мне хочется заорать. Завопить во все горло, требуя ответа на вопрос: «Почему?!» С неба, как сосульки весной, падают звездочки, но я безутешен. И выхода-то никакого нет. Мужик оседает на колени, а я стою и жду.
Жду.
Перебираю варианты.
Пытаюсь отыскать лучший.
Жесткая рукоять пистолета впивается в ладонь. Она холодная и теплая, скользкая и твердая одновременно. Меня трясет с ног до головы, я понимаю: чтобы выстрелить, нужно прижать дуло к затылку этого человека. Иначе промахнусь. Придется всадить в его плоть пулю, а потом смотреть, как из раны бьет красная человеческая кровь. Он станет еще одной жертвой всеобщего, безликого насилия. И сколько бы раз я ни говорил себе: «Эд, ты поступаешь правильно», все мое существо умоляет ответить: «Почему именно я должен был нажать на спусковой крючок? Не Марв, не Одри, не Ричи, а именно я?»
В голове орут «Proclaimers».
Нет, вы только представьте себе.
Вообразите: убить кого-нибудь под звуки песни, которую поют два шотландских ботана в очочках и со стрижкой-бобриком. И как прикажете мне слушать эту песню потом? А если ее по радио передавать будут? Я же стану думать только о ночи, когда убил человека! Отнял у него жизнь собственными руками!
Я дрожу и жду. Трясусь и жду.
Мужик падает на землю и принимается храпеть.
И храпит так несколько часов подряд.
Когда со всех сторон начинает сочиться утренний свет и солнце вплотную подбирается к краю земли на востоке, я решаю: все, пора.
Пихаю мужика пистолетом и бужу его. В этот раз он просыпается моментально. Я снова стою в трех метрах позади него. Он поднимается на ноги, хочет обернуться, но передумывает. Я подхожу поближе, поднимаю пистолет к его затылку и говорю:
— Итак, я был избран сделать это с тобой. Долго я ходил и смотрел, как ты поступаешь со своими родными. Пора прекратить это. Кивни, если понял.
Он медленно опускает голову.
— Ты хоть понимаешь, что умрешь за то, что совершил?
В этот раз он не кивает. Мне приходится снова его ударить:
— Ну?
Кивает.
Над горизонтом показывается сияющий край солнца, и я сжимаю пальцы на рукояти пистолета. Легонько пробую спусковой крючок. По лицу катится пот.
— Пожалуйста, — умоляющим голосом бормочет он.
И наклоняется вперед, словно еще чуть-чуть — и кинется на колени, моля о пощаде. Но падать он боится — впереди обрыв. Тело его сотрясают крайне неприятные для моего уха всхлипы:
— Простите меня, я так виноват, я больше не буду, не буду…
— Чего не будешь?
Он торопливо выговаривает:
— Ну, это… вы знаете…
— Я хочу, чтобы ты сам сказал.
— Я больше не буду принуждать ее, когда возвращаюсь…
— Принуждать?..
— Х-хорошо. Насиловать. Не буду больше ее насиловать.
— Уже лучше. Продолжай.
— Я больше не буду так делать, я обещаю!
— А как, черт побери, могу я доверять твоему слову?
— Ну… можете…
Неправильный ответ. Двойка за контрольную по логике. Я чувствительно пихаю его дулом:
— Ну-ка, отвечай на вопрос!
— Вы можете доверять моему слову, потому что, если я его нарушу, вы меня убьете.
— Да я тебя прямо сейчас убью!
Меня опять лихорадит. Тело облепила потная одежда и ужас моего поступка, в реальность которого я до сих пор не могу поверить.
— Руки за голову!
Он повинуется.
— Стань ближе к обрыву.
Он повинуется.
— Ну, как теперь себя чувствуешь? Думай, думай, прежде чем отвечать. Многое, очень многое зависит от того, сумеешь ли ты дать правильный ответ!
— Я чувствую себя так же, как моя жена, когда я возвращаюсь домой.
— Ты испытываешь жуткий, цепенящий, непреодолимый страх?
— Да.
— Отлично.
Я делаю вслед за ним шаг к обрыву, прицеливаюсь.
Спусковой крючок стал скользким от пота.
Плечи нестерпимо болят.
«Дыши, — напоминаю я себе. — Дыши глубже».
Мгновение покоя озаряет меня, — и я разлетаюсь на мелкие осколки. И нажимаю на спусковой крючок. Грохот выстрела обжигает слуховые каналы. В руке у меня пистолет — теплый и мягкий. В день ограбления банка я испытывал точно такие же ощущения.
Часть 2
КАМНИ ТВОЕГО ДОМА
А
Тяжкое похмелье
Как же сухо во рту.
Я вываливаюсь из машины и подползаю к входной двери. Внутри растет чувство полнейшей, горчайшей опустошенности. Оно пронизывает мне душу. Нет, не пронизывает. Прокалывает, кривыми стежками. И плевать на всякие миссии и послания. Я виноват, я виновен, — понимание этого ползет по моей коже. Я пожимаю плечами: нет, все правильно сделано — и стряхиваю с себя чувство вины. Но оно настырно лезет на меня обратно. Впрочем, кому сейчас легко…
И пистолет.
Моя рука до сих пор ощущает рукоятку. Теплый, податливый металл так хорошо ложится в ладонь. Пистолет в багажнике такси, притворяется невиновным. Сейчас он холодный как камень — отнекивается, что помнит мою ладонь.
Я иду к крыльцу, и в ушах отдается звук падения. Мужик понял, что жив, внезапно: и все не мог надышаться, с трудом заглатывал воздух, словно запасался впрок жизнью. Все кончилось; я послал пулю в воздух, в восходящее солнце. Она, конечно, не долетела — далековато. Некоторое время меня даже занимал вопрос: куда попала пуля?
На обратном пути, возвращаясь по следам собственных шин, я часто посматривал на пассажирское сиденье. Его занимала пустота. Похмельный, жалкий, несостоявшийся мертвец, наверное, до сих пор лежал на плоской земле и ненасытно вдыхал пыльный воздух, забивая легкие.
У меня есть одно желание: войти в дом и обнять Швейцара. Очень надеюсь, что он ответит мне тем же.
Мы пьем кофе.
«Ничего так?» — спрашиваю я.
«Лучше не бывает», — отвечает Швейцар.
Иногда мне жаль, что я не собака.
Солнце уже окончательно взошло, и люди спешат на работу. А я сижу за кухонным столом и думаю: «Сто процентов: никто, ни один человек из проживающих на моей безымянной, покрытой росой улице не провел ночь так, как я». Мне представляются мирные картины: соседи идут в сортир по-маленькому, занимаются сексом — в то время как я примериваюсь дулом пистолета к человеческому затылку.
«Ну почему, почему я?»
Как обычно, ответа на этот важный вопрос нет. Хотя, конечно, я был бы не против этой ночью заняться любовью, а не планировать убийство. Чувство безвозвратной потери одолевает меня, на столе остывает кофе. Швейцар дрыхнет — и воняет, но от этого запаха и от дыхания спящей псины мне становится уютнее.
А потом звонит телефон.
«Нет, нет, только не это. Эд, не бери трубку».
«Это же они, они!»
Сердце бьется так, словно сейчас выскочит из груди. Потом оно запутывается в ребрах и глупо трепыхается.
Даже сердце у меня дурацкое, ничего толком сделать не может…
Я сажусь на стул.
Телефон продолжает звонить.
Считаю, — пятнадцать раз уже прозвенел.
Перешагиваю через Швейцара, таращусь на трубку и наконец решаюсь поднять ее. Голос застревает в горле, как сухие крошки.
— Алло?
Голос на том конце провода звучит крайне зло, но — слава богу! — это всего лишь Марв. В трубке слышно, как ругаются и орут друг на друга рабочие, стучат молотки. На этом фоне мой друг свирепо выговаривает:
— Большое спасибо тебе, Эд, что сподобился наконец ответить на мой звонок! Задери тебя черт, Эд!..